Внешность не главное

Дверь громко ударяется о косяк. Я вылетаю из кабинета трансфигурации, пылая от гнева. Ремус стоит в коридоре, листая какую-то книгу. Это последний урок и он ждет меня чтобы пойти на прогулку. Но мне совершенно не хочется. Целый урок мы занимались заклинанием Compareus, сотворяющим из воздуха небольшие неодушевленные предметы. Сотворить предмет для меня не представляло сложности. Проблема была в том, что они не соответсвовали заданию. От нас требовалось наколдовать обыкновенную чашку. Я выдавал черти что, но из этого едва ли можно было пить чай! Толстые книги, настольные лампы, цветы и камни. Я чувствовал, как внутри меня борются две каких-то сущности, пытаясь достучаться до меня третьего. Каждый предмет выдавался глубинами подсознания, он был криком о помощи, сигналом SOS, но я не мог распознать посланий. Я мог только беситься, растратив всю свою волшебную энергию впустую. Именно поэтому мои глаза сейчас горели, а приглаженные утром волосы растрепались.  — Что-то случилось? — спрашивает он совершенно невинно, хотя я знаю, что он издевается, ведь весь урок его глаза с соседнего ряда преследовали мои тщетные попытки выполнить элементарное задание.  — Ненавижу трансфигурацию, — рычу я вместо ответа. Слишком резко. Как всегда слишком резко.  — Почему? Она интересная…  — Она у меня не выходит. Он пожимает плечами.  — Что ты стоишь? — спрашиваю я, — я никуда не иду. Мне надо уроки делать.  — Пойдем в библиотеку? — осторожно предлагает он. А я кое-что вспоминаю:  — Помнишь, ты предлагал меня потренировать? Расхотелось, что ли?  — Нет.  — Тогда может попробуешь хоть чему то меня научить, бог преподавания?  — Ладно, — усмехается он. Мы отправляемся шлятся по коридорам в поисках свободного незакрытого класса, где нас никто не увидит. Бывший кабинет защиты от темных искусств на третьем этаже кажется нам подходящим местом. Старая поломанная мебель свалена в кучу, на стенах клочьями висят обои. Мы запираем дверь коллопортусом изнутри и накладываем звукоизоляционные чары. Ремус влезает на шаткое бюро, а я становлюсь посреди помещения.  — Compareus calicem fictilem! Заклинание рассыпается искрами, не давая никакого результата. Я уже сильно опустошен магически и только упрямство позволяет мне продолжать попытки вместо того, чтобы свалится от усталости. Ремус завороженно наблюдает за тем, как я старательно вывожу палочкой необходимые кренделя. Мне приходит в голову, что он любуется моими движениями, и от рассеянной сладости созерцания его серые глаза делаются ещё красивее, и вот уже я, позабыв все на свете, всматриваюсь в их бездну… Отбрасываю эту мысль и пытаюсь вернуться к представлению фарфоровой чашки, которая должна получится у меня в итоге, но, когда я заканчиваю произносить формулу (большая часть была проговорена без нужного мысленного сопровождения) из моей палочки вновь вырываются бессмысленые искры. Собираюсь рассердится, когда они вдруг касаются пола с дробным звуком и не тают, а отскакивают, и гремя, раскатываются по старым камням. Это не искры вовсе, а шарики, выточенные из неизвестного мне минерала. Все, что я вижу ясно, это их цвет. Серый с золотыми вкраплениями. Цвет глаз Ремуса. Я бросаю на него взгляд отчаяния. В эту минуту мне кажется, что, посмотрев на эти шарики, он все поймет. Что «всё», я тогда не отдаю себе отчета.  — Как ты это сделала? — ахает он. Я пугаюсь.  — Что? — как можно недовольней спрашиваю я. Цвет как цвет…  — Ведь для таких бус нужна… совсем другая формула! А ты… Невербальная магия?  — Я нечаянно.  — Ты должна думать о том, о чем говоришь, когда колдуешь. Разве трудно представить себе чашку?  — Я представляла, — шепчу я хрипло. Но это неправда. Правда в том, что когда я представлял чашку ничего не происходило. А как засмотрелся на него, произошло.  — Это бусы? — перебиваю я его реплику, в которой он, конечно, скажет что-то само собой разумеющееся.  — Это бусинки. Ремус собирает шарики в ладонь, а мое сердце беспорядочно прыгает.  — Попробуй теперь наколдовать нить, — взглядывает он на меня. — Помоги мне, — вдруг прошу я. То, что происходит с отчанностью внезапного прекрасно и неуловимо. Ремус оказывается позади меня, его рука ложится на мою. Когда это случается, по моим жилам пробегает волна, дрожью бьются стенки кровеносных сосудов. И как же это называется: химия и жизнь? любовь и физиология? чувство и волшебство? Я едва дышу. Мое сердце изнывает, омываемое гормональным прибоем, а по спине ползут мурашки. Почему так долго длится это мгновение? И почему я так реагирую?  — Ты представляешь? О чем он спрашивает? Как могу я во власти его прикосновений представлять какую-то нить!  — Да, — произношу я на выдохе, страшно пугаясь, что навожу на себя подозрения задержкой ответа.  — Рисуем вместе, — его пальцы слегка сжимают мою кисть, а слово «рисуем» впервые применяемое на моей памяти в таком контексте, огненным бликом отражается у меня в голове. Весь я погружен в процесс.  — Compareus filo! — мои губы двигаются автоматически, вслед за его словами. Его рука ведет мою, кончик палочки «рисует» в воздухе. Струя заклинания вырывается их него, волна нашей энергии преобразует атомы воздуха в молекулы шёлковой нити. Что ж, это и есть магия. Нитка медленно кружится, опускаясь. Мы ловим её одновременно за два конца. И улыбаемся друг другу. Я отстраняюсь, обрывая блаженство. Тепло его прикосновений и дрожь внутри меня исчезают. Я хмурюсь.  — Это ты сделал, а не я…  — Палочка была твоей.  — А энергия — твоей.  — Не моей, а общей. Я упираюсь ещё немного, а потом пробую ещё раз вместе с ним. На этот раз я концентрируюсь на чашке. Не знаю, о чем думает он, но наконец то все проходит прекрасно. Фарфоровая чашка появляется из ниоткуда и со звоном падает на пол.  — Ты победила, — произносит Ремус под звон осколков, — я загадывал ложку. *** Семнадцатое октября падает на полнолуние. В этот вечер мы с Ремусом сидим в библиотеке и делаем уроки. Чем ближе день клонится к вечеру, тем скованнее становится мой друг. Когда уже почти все сделано, Мы ведем беседу о новом Министре магии, который взошёл на пост всего несколько дней назад и о котором еще не устали сплетничать все волшебные газеты. Я непринужденно говорю о полнейшей бесцветности этого человека и как кандидата и как политического лидера. Он такой же консерватор, как и все его предшественники, которым доводилось работать последние годы. — Конечно, по своему опыту я могу судить лишь о последнем десятилетии, но я не часто сужу о таких вещах, опираясь только на свой опыт. Я черпаю информацию из книг или журналов. Дома у нас подшивка «Магической Британии Сегодня» пятидесятых и сороковых годов… Ты меня слушаешь? Я пытаюсь заговорить ему зубы, потому что вижу, что он напряженно и рассеянно смотрит по сторонам. Его зубы чересчур сжаты, а в глазах играют желтые отсветы и я боюсь, что это вовсе не свечи. Но мне ужасно повезло, что его мысли далеко, потому что Эвансы с подпиской «Магической Британии» это уж слишком.  — Да, — он вздрагивает и останавливает на мне внезапно серьезный взгляд, — где же вы её достали? Мысленно выругиваюсь.  — Ну… — вымучиваю я слабую улыбку, — мне дал её знакомый библитекарь.  — Понятно, — произносит он, и его взгляд при этих словах кажется почти стеклянным. Я раздумываю над тем, стоит ли сказать ему как бы невзначай о том, сколь нелестно отзывался новый министр об оборотнях в предвыборном докладе своей программы. Возможно, мои слова найдут с его мыслями точки соприкосновения. Но меня спасает от этих раздумий взгляд на часы.  — Ой, уже поздно, мне пожалуй пора!  — Ну давай, — он с подозрением косится на часы, оповещающие, что до отбоя еще около трех часов. Я собираю свои вещи и улетаю, взмахнув ему рукой. Оказавшись за дверью библиотеки, я чувствую себя в безопасности и с облегчением вздыхаю. Но в эту ночь у себя в спальне я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок. Я не могу понять, что за чувство бродит по мне, раскрашивая багровыми пятнами изнанку подсознания. Я не могу понять, что сжимает мое сердце. Неведомая сила тянет меня с влажных от пота простыней к окну. Я отодвигаю занавеску и смотрю в черное небо, размалеванное облаками баклажанового цвета. Я смотрю на желто-серое пятно полной луны. Мне страшно, но я не понимаю, почему. Я волнуюсь, сердце прыгает в грудной клетке. Мои мысли — дикие птицы, а чувства — спутанный клубок. Я наливаю себе холодной воды из кувшина и выпиваю его до дна глоток за глотком. Постепенно, я понимаю: моя душа горит в огне тревоги. Она улетает черным дымом, что клубится, рисуя в моей голове образ Ремуса. Где он? Что с ним? Что он чувствствует в эту особенную ночь? *** Утром на уроках он не появляется, но вечером, шагая по коридору, я натыкаюсь на него в компании друзей. Наши с ним взгляды соскальзывают друг с друга, не зацепившись, а остальные и вовсе меня не замечают. Мы расходимся, и я продолжаю свой путь, чувствуя жжение обиды. На следующий день я сажусь с Ремусом на Древних Рунах. Виргиния подхватила простуду и с утра оставалась в постели. Из-под её опущенного полога валил такой дым, что все мы перепугались и собрались тушить пожар, но оказалось что это всего лишь Бодроперцовое зелье. Я рассказываю ему эту историю и объясняю причину отсутствия соседки. — А где ты был вчера? — невинно спрашиваю я, окончив рассказ.  — Вчера?  — Да. — Да так… Ну и что это за обращение? Разве мы не друзья? Он рассматривает потолок над головой в мучительной нерешительности. Я должен отомстить ему за вчерашнее.  — Ты это серьезно? Я даже не имею права знать?  — Ну мне было плохо, — отвечает он. Что ж… У него, разумеется, есть право мне лгать. Личная территория имеет законное право на существование. И все-таки я продолжаю наступление.  — Ты мне даже ничего не сказал… — тяну я обиженно. Он слегка вспыхивает.  — Извини…  — Ты даже не обратил на меня внимания… когда я мимо шла.  — Может, я тебя не заметил? — несчастным голосом бормочет он.  — Не думаю, — заявляю я, — тебе просто не хотелось говорить со мной в присутствии твоих друзей!  — Я…  — Чем я хуже их? — спрашиваю я, потому что этим словом все и кончается.  — Ничем не хуже, Лили, при чем здесь это?  — Тебе стыдно, да? — в моем голосе сквозит горечь, — ты стыдишься меня? Его спасает появление преподавателя, который не терпит разговоров в аудитории. Наш диалог прерван этим обстоятельством, но Ремус почему-то делает вид, что он закончен. Неужели ему сложно было ответить «Нет»? По дороге на обед мы расходимся. Он присоединяется к вернувшимся с урока магловедения друзьям, а я сажусь от него подальше. Поначалу все идет как обычно. Я ем восхитительное отбивное и запиваю его прохладным тыквенным соком, листая недавно найденную в библиотке книгу. А потом начинает происходить что-то странное, шум в Зале усиливается, откуда-то раздается грохот сброшенных на пол тарелок. За столом Слизерина я вижу какое-то движение. Многие вскакивают на ноги и за их черными мантиями я не вижу происходящего. Профессор Слизнорт вразвалку спускается с возвышения, на котором находится учительский стол и спешным шагом следует к столу моего бывшего факультета. Вместе с ним идет и Макгонагалл, насупившись и сжав губы. Я, забыв о еде, напряженно наблюдаю, что происходит. В это время несколько человек, держась за рты выбегают прочь из Зала под дружный хохот столов, мимо которых они прибегают. Нашего нет в их числе, потому что он дальше всех от выхода, но мы, как люди без участия которых не обойдется ни одно дело, присоединяемся к общему веселью. Я слышу свист и вижу пестрые самолетики, пущенные в воздух от нас и как настоящие бамбардировщикки кружащиеся над соседним столом. Когда я еще сидел за слизеринским столом, на моей памяти несносные соседи несколько раз обсыпали нас этими самолетиками с оскорблениями, а мы платили им много позже какой-нибудь гадостью. Месть — блюдо которое подают холодным. Пытаясь понять причину этого происшествия оглядываюсь по сторонам. Вижу веселящуюся Лавинию, апплодирующего старосту с шестого курса, и затем мой взгляд падает на Ремуса. Он и его друзья хлопают друг друга по рукам, смеются и горстями запускают самолетики. Отвратительное зрелище заставляет меня поперхнуться и уставиться в стол.  — Кхм. Гул, стоящий в Зале, стихает. Я смотрю на стол для учителей и вижу Дамблдора на ногах.  — Уважаемые студенты! Попрошу оставить овации и вернуться к еде. Зачинщики будут, уверяю вас, найдены и наказаны! Каждое его слово сочится иронией. Но действует вся его речь безотказно и в Зале восстанавливается порядок, а Макгонагалл и Слизнорт, сообщив что-то столу Слизерина возвращаются на места. Что произошло за обедом я понимаю только спустя достаточно много времени по разговорам однокурсников. Кто-то подсыпал Слизеринской команде по квиддичу в еду порошка, который вызвал самые разнообразные последствия от отека языка до рогов на голове. Кто этот кто-то было загадкой лишь формально. Откалывать такие штучки незамеченными могли только звезды Гриффиндора — Поттер, Блэк, Люпин и Питтегрю. Да это и не удивительно перед надвигающимся матчем по квиддичу. Перед первым матчем сезона (перед ним в особенности) во всех словно бес вселяется и количество несчастных случаев и идиотских выходок взлетает до небес. В такие дни я особенно ненавижу все это и понимаю насколько бессмысленен спорт и все что с ним связано особенно глубоко. Я не ищу встречи с Ремусом после уроков как обычно. Я иду наверх в башню и закрываюсь в спальне для девочек. Под барабанящий в окно унылый дождь я зазубриваю новую тему по травологии, сидя на подоконнике. Как он мог участвовать в такой глупой гнусности? И зачем вообще это понадобилось? Едва ли они собирались вывести таким образом нашу (не могу отделаться от этой привычки, потому что Джеймс Поттер для меня априори противник, а значит, команда в которой он играет — вражеская) команду из строя, им не было нанесено столь серьезных повреждений. Нет, цель этой выходки было покрасоваться перед всей школой, получить свою порцию аплодисментов и конечно же скрасить серые школьные будни. Им не понять, насколько это мерзко. Но Ремус то все понимает. Я знаю, потому что он не раз доказывал мне это, правда, только на словах, но этого вполне достаточно. Он понимает, но делает. Совершает пустой и некрасивый поступок, лишь бы быть с ними заодно. Потому что они «элита». Я закрываю лицо руками. Полгода назад мне попалась статья Эйчкомдта Паркинсона, последователя Темного Лорда. Он говорил о превосходстве всех волшебников над маглами, о высшем происхождении, о даре с небес и о тех, кому предстояло быть судьями. Люциус Малфой почерком в завитушках повествовал мне об обедах и вечеринках и о том, какая честь выпала на их долю. Тысячи людей с восхищением выпускали в воздух снопы искр в знак приветствия и солидарности, когда Темный Лорд появлялся на публике в окружении своей свиты. И хотя этого давно не происходило, потому что Пожиратели Смерти перешли к открытым действиям и Министерство вело охоту на их предводителя, шепот с придыханием застывал на устах, когда по толпе пробегало его имя. Страх и восторг вселяло оно в людей. Я знал, что скоро будет построен новый мир, этого не могло не произойти. Слишком велико было воодушевление, витавшее в тревожном воздухе. Я знал, что скоро старые идеалы будут низвергнуты и произойдет нечто новое, удивительное и великое. Весь мир будет под нами, мы выйдем наконец из подполья, вся сила маглов наконец будет наша, потому что преимущество дано нам высшей властью и не использовать его — преступление. Мы будем диктовать свои условия и мы отомстим за все. И в этом новом мире элитой будут те, кто примкнул к борцам за справедливость сейчас. Те, кто сейчас выступают под знаменами Темного Лорда. Мне хотелось быть элитой. Тысячью неясных амбиций, тысячью насмешек и тысячью падений. Любой ценой, которую мне и так пришлось заплатить. Я всегда видел только презрение и пренебрежение. Мне причиталось много больше, чем я имел, и то, чего не получал я, получали другие. Жизнь бесстрастно несправедлива. Она будто играет в кости. Когда-то Принсы были владельцами состояния, из которого нам достались копейки. Наши земли теперь колосятся магловсковским дерном, не защищенные чарами, но усыпанные удобрениями и заплеванные химикатами, отравляющими все живое. А моя мать могла бы устраивать приемы, сверкать изумрудными серьгами с агатовыми вставками и спускаться по шикарным лестницам в парадных мантиях, а её бьют по рукам за то, что она не может разжечь дурацкой плиты, и ей приходится носить магловские вещи, купленные еще до моего рождения. Да, мне хотелось быть элитой когда-то. Тридцать первое разрезало мою жизнь, и теперь я знаю, что это неправильно. Почему, даже ответить трудно. Потому, что цель не оправдывает средства и все, что отличает нас от животных — милосердие. Чувствую, как во мне вещает Лили и ищу, где она выключается. Разве не разум главное в человеке? Но разума предостаточно и в природе, нам остается лишь у нее учится. Или, может, я стал любителем грязнокровок? Но честно говоря, маглы не вызывают у меня ни капли симпатии. Вероятно, все гораздо глубже и её правильно-скучный голос прячется на самом дне моего сердца. Но изменился я, а вовсе не Ремус. На прошлой неделе один первокурсник ходил с бородой, а пуффендуйца с пятого связали с его штанами заклятием вечного приклевания. На двух девушек в библиотеке натравили пикси, а Макгонагалл в стол подбросили мышей на уроке, грозящем контрольной работой. И хотя автора всех этих проказ так и не установили, все предполагали, что за ними скрывается все та же вездесущая четверка. Благодаря их репутации, школьная молва приписывала им всякую шалость, не разобравшись кто прав, кто виноват. Подозревать того, кто тебе дорог за всеми этими преступлениями даже хуже, чем знать, что он действительно их совершил. Я подавляю в себе пустое желаение выяснить причины его поступков — едва ли они благородны. Он не достоин моего понимания, вот и все. Он и вправду ничтожество.