Внешность не главное

Я удерживаю себя от пересечений с Люпином. Это в конце концов ниже моего достоинства. Несколько долгих дней я не говорю ему ни слова, исчезая из поля его зрения всякий раз, как он появляется в поле моего. Здороваться с ним у меня нет никакого желания. Я почти убежден, что подойти ко мне в тот момент, когда рядом со мной кто-то находится, он не решится, и потому хвостиком следую за гриффиндорскими девчонками с урока на урок, потом в гостиную, где обычно скрываюсь в спальне, чтобы не слышать шума. Когда однажды вечером я сижу в гостиной гриффиндора и играю в Плюй-камни с Виргинией, Ремус все-таки подходит ко мне.  — Лили, можно тебя на пару слов? Он слегка трогает мое плечо. На него все смотрят, и я удивлен подобным хладнокровием, если не сказать — приятно удивлен. Я хочу услышать тысячу слов оправдания, очень хочу, но подавляю в себе это желание, подменяя его напускным презрением к нему. И я ломаюсь.  — Не видишь, я играю! — почти надменно говорю я, делая ход, почти не думая.  — Ладно, я подожду, пока ты доиграешь, — говорит он отвратительно спокойным тоном и прислоняется спиной к стоящему рядом креслу. Я нервничаю и путаюсь в игре. Не проходит и нескольких ходов, как Виргиния радостно кричит:  — Очко! Мои мысли далеко, и я не успеваю среагировать, проигравший камень выпускает мне прямо в лицо струю мерзкой коричневой жижи. Вместе с этим Виргиния начинает хохотать, и её поддерживают несколько человек. Их смех доводит меня до бешенства, я вскакиваю на ноги, перевернув доску, и кричу:  — Вот как! — направляю палочку на свое лицо, — Аугументи! Виргиния все не может успокоиться. Круглые камни раскатились по полу в разные стороны, один из них поднимает Джеймс Поттер и, идиотски кривляясь, рапортует на всю гостиную:  — Внимание, внимание! Срочное сообщение! Найден потерянный Плюй-камень! Владельцу обратиться в бюро находок… Его выходка веселит сидящих в гостиной гриффиндорцев, и теперь уже все начинают смеяться. Это злит меня еще больше, я разворачиваюсь и иду в спальню, но Ремус ловит меня за руку. — Лили, пожалуйста…  — Не сейчас! — рычу я. Я вижу по его лицу, что он понимает, что я вот-вот разревусь. Но гриффиндорцы, черт их подери, не берут в расчет простой истины: когда люди плачут, они хотят остаться одни. Наши взгляды скрещиваются, как шпаги. Видимо, мне подсознательно хотелось уступить, потому что в итоге побеждает он. Спальня мальчиков пуста. Там холодно, потому что открытое окно пускает ветер позднего октября, и он колеблет бордовые шторы. С моих ресниц и волос стекает вода, и я замерзаю в одну минуту. Ремус дает мне клетчатый носовой платок. Я держу его в руках и, не спеша пользоваться услугами Ремуса, склыдываю и раскладываю, хоть мне и холодно.  — Ну? — спрашиваю я недоброжелательным тоном.  — Ты наверное и сама знаешь... — неуверенно говорит он.  — Понятия не имею. Он молчит некоторое время, собираясь с духлм, а потом выпаливает:  — Ты уже несколько дней не разговариваешь со мной. Что случилось?  — Случилось? — зло говорю я, — да так, всякие пустяки. Кто-то, например, отравил Слизеринцев в понедельник. А кто-то подбросил корнуэльских пикси в библиотеку… Ничего существенного. Он смотрит на меня удрученно, но не без удивления.  — Это мы. Я изучаю его лицо. Злость и боль смешиваются во мне в коктейль непонятного вкуса, запаха и консистенции. И я не знаю, что сказать.  — И зачем? — мой голос звучит почти бесцветно.  — Это весело. Он бледнее обычного, и его голос бесстрастнее моего. Что им движет, когда он это произносит? Мне придется быть твердым.  — Если тебе это весело, Ремус, нам не по пути. Именно поэтому я с тобой не разговариваю. Я немного жду ответа, но его не следует, затем разворачиваюсь и иду к выходу.  — Подожди! — он будто приходит в себя, и его собственный, такой любимый, голос пробивается из-под маски. Он уже возле меня.  — Ты так категорична, Лили. Я… Ведь мы никогда не переходим границы… то есть…  — Правда? — спрашиваю я. Нет, это не правда и даже не заблуждение, это низкая ложь и мне противно. Он не может не знать, насколько они их переходят.  — О чем ты говорил мне все наши встречи? О том, что я должна верить в людей, о том, что я должна верить в светлые идеалы! Каждая твоя фраза, пусть она была о книгах или о погоде, была наполнена этим! — в моих глазах слезы, я чувствую себя преданным, — как я могу верить после этого! Ты своими поступками доказываешь обратное. Как же мерзко ты лицемеришь! Осознание того, что мои слово глубоко задевают его, приносят некоторое облегчение. На его лице написана боль, если только это не очередной маскарад. Тишина повисает в комнате, такая напряженная, что трудно дышать. Проходит очень долгая минута, прежде чем Ремус выговаривает с трудом:  — Я должен был сам сказать тебе. Но я не понимал, что все зашло так далеко и я больше не смогу… скрывать это… Я на самом деле никогда тебе не лгал, просто с тобой всегда говорила моя лучшая сторона. Я не лицемер, Лили. Я трус. Это короткое слово по сути, заключает в себе все объяснения. Меня трогает это признание, хотя в эту минуту я еще не понимаю, что он отдает мне еще один ключ от собственной панели управления. Понтий Пилат говорил, что трусость — худший из пороков. Я с ним почти согласен. Ремус продолжает негромко:  — Ты никогда не слышала о том, что связавшись с преступным миром, очень трудно вернуться к жизни честной, потому что он тебя не отпускает. Это видимо что-то вроде этого, — я вижу грустную улыбку на его губах, — на самом деле у меня есть сотни оправданий, которые я скармливаю своей совести. Только, наверное, ты не их хотела услышать… Моему сердцу не нужно многого. Оно рвется из оков, и одна пробоина в моей обороне, позволяет ему разрушить все укрепления изнутри, выплеснуть сладкую жидкость наружу и заполнить ею всю мою грудь. Я все еще чувствую отвращение, чувствую и сочувствие и злость, но… Сильнее всего я чувствую нежность.  — И много трусов на факультете храбрецов? — спрашиваю я, иронически изогнув бровь.  — Я понятия не имею, как сюда попал, — отвечает он робко. Он боится моего гнева. Он боится, что я отвернусь от него, разорвав нашу дружбу. Осознание приходит внезапно, вытесняя все прежние ощущения. Я чувствую себя властелином. Он сидит, поджав губы, на кровати и, может быть, ждет прощения. Все не так просто, хоть теперь я и согласен с ним разговаривать. На лестнице раздаются шаги и смех. Ремус поднимает на меня обеспокоенный взгляд. Исключительно потому, что я и сам не хочу, чтобы меня здесь увидели (сплетни в нашей школе — великая сила), я открываю дверь, выхожу на площадку и прячусь в углублении стены. Несколько человек гурьбой проходят мимо меня вверх по лестнице, я выхожу из укрытия и иду в свою спальню. *** Весь день льет дождь, но к вечеру небо проясняется и проглядывает заходящее солнце золотя гребни облаков и одевая темную тучу, висящую на севере, в праздничный пурпур. Мы с Ремусом стоим на внешней стене замка и держимся за влажные камни. Ветер откидывает мои волосы. Я смотрю на запад. Он рассказывает мне о том, как счастлив он был, что Джеймс Поттер и Сириус Блэк сделали его своим другом. Самые крутые ребята школы, знаменитые выскочки и затычки от всех дыр, что они в нем нашли, в таком тихом и невзрачном? Их глупости казались подвигами, их грехи — цирковым представлением, и даже их пороки — добродетелями. Ремус, конечно, понимал, что они не идеальны, но не о том думаешь, когда становишься другом, настоящим другом, местных знаменитостей. Мальчишки и не должны быть святошами. Осознание морального разложения пришло много позже, совершенно незаметно и чем глубже он понимал, как жестоки и бессмысленны порой их выдумки, тем больше ассоциировал себя с ними. Он тоже принимал участие, он тоже " в доле», все они одна семья и обвинив их теперь, не сможет не обвинить себя, ведь он делал тоже самое. А обвинять себя не хотелось. Часто бывало, его друзья затевали какую-нибудь мерзость, а он едва пытался их остановить или даже с радостью подхватывал. Позже он ругал себя и жалел о том, что позволил этому случится. Но когда слово давали ему, он никогда не решался сказать «нет», когда все говорили «да». Собственно, друзей своих он боялся куда больше, чем любых врагов. Но враги большей частью были надуманные, а друзья настоящие. Его исповедь веет грустью и тяжела, словно он кладет мне на грудь кирпичи. А я считал, что всем вокруг живется легко. И откуда столько меланхолии в его романтически-правильной голове? Уж не комедия и это тоже? И если он так ненавидит этих людей (а я не понимаю, как их можно не ненавидеть) как он может общаться с ними? Чего хорошего все они нашли в дружбе? Нет, не понять мне гриффиндорцев.  — Действительно, не понимаю, на что ты им сдался, — говорю я сурово, когда он умолкает. Дождавшись его смешанного взгляда, поясняю:  — Ты же гораздо умнее их. Я по своему опыту знаю, как тяжело общаться с людьми, которые глупее тебя и насколько они не выносят в таком случае общения с тобой. Ремус молчит, опустив ресницы.  — Я не думаю так, — произносит он, и я понимаю, что это не вечное его самоуничижение, потому что он действительно подумал, прежде чем ответить.  — Скажи еще, что они прекрасно творят заклинания или держаться на метле. Или по твоему для этого тоже нужен ум? — ехидно говорю я.  — Я столько лет их знаю, что мне не нужно судить по их поступкам. Ты всегда видишь все в плохом свете. И моих друзей особенно, — вздыхает он. Ближе к отбою мы прощаемся и он предлагает мне встретиться завтра. Завтра суббота и я охотно соглашаюсь. *** — Серьезно?! Ты не видел, как я схватил снитч прямо под носом у Герберта Паркинсона? Ты не видел моего сальто вокруг их вратаря, которое мадам Трюк не знала как судить?! Это был самый горячий матч сезона и ты его пропустил! Распаленный Джеймс стоит посреди раздевалки с мокрыми всклокоченными волосами и в расстегнутой рубашке. Ремус стоит напротив с очень виноватым видом. Питер и Сириус, доложившие Джеймсу о его отсутсвии на матче, не без злорадства слушают тираду Поттера. Это действительно забавно, но Ремусу сейчас не до смеха.  — Почему молчишь? Что ты можешь сказать в свое оправдание?  — Да я… я просто забыл.  — Забыл?! Ну у тебя и шуточки! Забыл, когда все утро за завтраком мы только это и обсуждали!  — Ох, нет. Я вчера договорился с Эванс о встрече, а сегодня уже не мог её отменить.  — А она почему не пришла? — спрашивает Сириус вместо задохнувшегося от возмущения Джеймса — Почему ты не притащил её с собой?  — Она не выносит квиддич.  — Так тебе следовало её переубедить. Ты что, лузер?  — Подкаблучник, — говорит Питер, — бегаешь за ней, как привязанный.  — Ничего я не бегаю.  — Я сказал тебе её подбодрить, а не крутить с ней шуры-муры! — кричит Джеймс.  — Тише, нас же услышат. И вообще, между нами ничего нет, — говорит Ремус. Это правда. Между ними нет отношений, даже если представить, что есть чувства. А ведь Джеймс имел в виду именно первое.  — Ничего нет? Ты нас за идиотов держишь! Или духу не хватает сказать правду!  — Нечего боятся, — весело произносит Сириус, — это раньше Эванс была запретным плодом, а теперь Джеймс ею переболел, пользуйся сколько влезет! Мы даже рады, что ты наконец нашел девушку… Джеймс перебивает его:  — Ты постоянно с ней где-то пропадаешь! Мы уже забыли, как ты выглядишь! Но одно дело наши посиделки, их мы тебе прощаем, а квиддичный матч — это святое! Бери пример с Сириуса — он устраивает свидания по ночам.  — Но это не свидания, — возражает Ремус.  — Не свидания? Джеймс переглядывается с друзьями. Они привыкли доверять друг другу. Когда Ремус убеждает Джеймса, что они с Эванс просто гуляют, он немного успокаивается.  — И все равно, я не знаю чем ты можешь заслужить прощение, — он качает головой, — не поддержать друга во время такого важного матча! А у Ремуса не идут из головы его собственные слова оправдания. Он лукавил, говоря об этих «просто прогулках». А Джеймса волнует то, что происходит между ним и Лили, и это главная причина его вспышки, а вовсе не пропущенный матч. Так как же он скажет правду, если только что убедил друзей в обратном? Разговор с Лили о трусости и лжи звучит в ушах. Она ждет, что ради неё он станет храбрым и хочет помочь ему в этом. Ему так не хочется портить Джеймсу жизнь, но придет время, когда это будет неизбежно. Когда ему придется выбирать. *** На следующей неделе дождей все меньше, но откуда с севера приносит холодные ветры, которые срывают последние листья с деревьев, носят пыль над землей и колосят вереск. Облака длинной вереницей бегут по поблекшему небу, это бегство напоминает мне эвакуацию южных гостей из этих холодных краев. От этих ветров и неожиданных заморозков мы с Ремусом прячемся в библиотеке, где мягкий, не несущий тепла, свет ноябрьского солнца ласкает наши лица и страницы книг, которые мы листаем. Мы сидим за маленьким столом, за которым я всегда делал уроки еще когда был самим собой и наши склоненные головы отражаются в переплетенном оконном стекле. Здесь никого нет, здесь мы в безопасности. Здесь мы раскрываем друг другу себя. Я обмакиваю перо в чернила и вывожу слова сочинений. Его волосы переливаются в солнечном свете, я перебираю пальцами эти светло-каштановые пряди с золотистым отливом. Он смотрит мне в глаза, в прозрачный изумрудный омут. Он берёт мою руку. У меня еще много секретов и одна огромная страшная тайна. У него — сокровищница загадок и гербарий сокровений. Хоть я и знаю одну его тайну, она мне дает немного: тайна человеской души всегда непостижима. Придет время, и мы поделимся ими. Нам еще столько нужно сказать друг другу. Я обещаю себе, что сделаю его лучше, избавлю от страхов и комплексов, а он обещает себе, что освободит меня, спасет, пусть он еще не знает от чего, подарит мне и смысл и надежду. Но он не знает, как много он уже для меня сделал. Теперь моя очередь. Это происходит однажды в библиотеке. Он пишет сочинение, а я держу в руках «Тайны трансфигурации». Не знаю, что останавливает нас обоих и заставляет взглянуть друг на друга. Что заставляет признать то, что совсем недавно было немыслимым, а теперь стало неопровержимым. Все давно к этому шло, но когда наши губы встречаются в поцелуе, а пальцы переплетаются, я чувствую, что попал в ловушку. *** Нет, нет, нет, я не такой, я люблю её, её одну, это невозможно — я верчусь волчком, зажмурившись, прижимая к груди все ту же книгу, а вокруг меня вертится юбка в складку, и я кружусь и повторяю мысленно эти слова до тех пор, пока не натыкаюсь на холодное стекло, на свое отражение в круглом зеркале гриффиндорской спальни для девочек. И замерев против собственного изображения, против напуганного лица «её одной», со стоном сползаю на пол. С кем я спорю? Её больше нет, а есть я и есть он со своими серыми глазами и холодными руками, и я не я, а та девочка между алыми шторками, в полутемной спальне, отсвечивающей красным. И хоть я не она, и мне никогда не стать ею, но глупо отрицать, что я больше не тот, кем был прежде, что мои мысли и чувства изменились, словно в её теле было нечто такое, что меняло мою душу, вошедшую в него. Почему я сейчас так взволнован? Я ведь давно знал, что все это значит. Я давно знал, что Ремус обладает надо мной властью. Почему меня испугал поцелуй? А в это время этажом выше, Ремус Люпин сидит, запершись в спальне мальчиков, запустив пальцы в волосы и его переполняют совершенно другие чувства. Ну вот и все. Он пытается быть самим собой, но выходит плохо. Когда он ориентируется на себя он сразу превращается в подлого эгоиста. За время их дружбы с Лили он не раз говорил ей тлетворном влиянии его друзей на него самого. Конечно, изначально это была её идея, но он её если не поддерживал, то и не опровергал. Он использовал её как свое оправдание. А ведь для него не может быть оправданий. У него на плечах своя голова. Трус он или нет, он не лучше них, и тлетворное влияние тут не при чем. Он знал, что Джеймс любил Лили. И все-таки он её забрал у него. Он пытался ей помочь, но не нашел лучшего способа, чем завести с ней роман. Что он мог подарить ей, кроме любви? Да ведь он и не собирался дарить любовь. Она выбрала его сама. Бедная Лили так одинока, так несчастна. Раньше он этого не замечал. Он для нее — луч света в темном царстве, разве может он бросить её теперь? Разве может он оставить её после того, как подарил ей надежду? При этой мысли ему самому становится страшно. Он не может бросить её не только потому, что она нуждается в нем. Он так же нуждается в ней.