Внешность не главное

Он так обходителен и нежен! Он всегда подает мне руку, когда мы спускаемся со ступенек и держит для меня дверь, пропуская в класс, не боясь показаться смешным или назойливым, как он боится этого обычно. Он разговаривает со мной, вдувая в меня жизнь. Каждая его фраза кует золото из залежей руды, скопившихся на дне моей души, даже при том, что большей частью он говорит глупости. Мне достаточно его трепещущего тона и вдохновенных глаз, чтобы поверить. И капля за каплей надежда на существование в этом мире чего-то светлого и чистого и вера в то, что стремиться к этому можно и нужно, падает, проникает в меня. Его странные идеалы играют со мной, как болотник с путником, только они не заманивают в трясину, а выводят на узкую, тенистую тропу, которая, я верю, ведет к счастью и истине. Он всегда так тактичен и прост! Он единственный чувствует грань, за которую нельзя заступать, и с легкостью обходит неловкости. Он все делает правильно: умеет выслушать и смолчать, сказать нужное слово в нужный момент и придать этому слову нужный тон и оттенок. В общем, когда он преодолевает скованность, он идеальный собеседник. Не то что я. Я знаю, что неумение общаться причина моего одиночества едва ли не в большей степени, чем скверный характер. Но с ним все не так. Мои недостатки в этом искусстве он сглаживает своим мастерством. Мы гуляем каждый день то по замку, то по двору. Светлые осенние дни, когда небо кажется пустым из-за завесы облаков, а деревья — голыми из-за отсуствия листьев, меланхолично улыбаются нам. Школьный песок хрустит под ногами, шаги по каменным полам эхом отражаются от стен. Ветер ловит наши откровения, спящие портреты подслушивают их. Общая картина складывается, словно из обрывков цветной бумаги, из таких мелочей, как чай, накрытый салфеткой и запах августовских яблок, как шоколад без добавок и небо перед грозой, как-то, что он зачесывает волосы набок, потому что «так симпатичнее» и то, что он может немного подпрыгивать, когда идет рядом со мной. Каждая деталь для меня значительна и любима, я храню их в разных уголках своего сердца, и только со стороны можно увидеть образ, в который они сливаются. Он завоевывает мое доверие больше и больше своей непобедимой искренностью, овладевеет моим сердцем и одурманивает разум. Он моя отдушина, и ему я не в состоянии лгать. Более того, я чувствую, что, открываясь ему, избавляюсь от тяжести. Нет, он ничего не знает о том, что со мной случилось. Но его стрелы летят гораздо прицельнее. Из моих уст, открытых его разурожающей простотой, несутся миллионы других образов и деталей. Блеск реки и лепестки шиповника, небо, затянутое фабричным дымом и ароматный рододендрон, обрывки газет и страхи по углам темной комнаты, узкий грязный переулок и скрип качелей, на которых… Они вылетают маленькими птицами, и я не успеваю прикусить язык, прежде чем это происходит. Они так туманны и неосознанны, что мой веселый смех даже не знает в ту секунду, что я проговорился. Пока этого не знает и Ремус. Но клочки могут рассказать больше, чем взгляд с высоты птичьего полёта, и как я собираю его, так и он собирает меня. Когда-нибудь, очень скоро, он поймет, кусочки какого пазла оказались случайно в его руках. И тогда моя душа, проданная ему за гроши, безраздельно окажется в его власти. Он расскажет, кто я, своим друзьям, он выдаст меня и втопчет в грязь. Пускай сейчас он так хорошо рассуждает о добрых делах, я то знаю его с изнанки. Он не будет хорош, когда мой секрет будет его преимуществом, он сможет вить из меня веревки. И он погубит меня своим предательством, потому что его предательства я вынести не смогу. Не после того, что было. Я знаю, что уничтожаю себя сам. Я отдаюсь в руки низкому человеку, отдаюсь на его растерзание. Я не должен быть с ним честен, но я не могу иначе. Он победил меня тысячу раз одним удивительным поцелуем. Назад дороги нет, и калитка заперта. И все-таки мне хорошо снова и снова допускать эти ошибки. Мне приятно говорить ему о себе даже вскользь, хотя раньше я этого не выносил. Я с торжеством наблюдаю, как он трогает завесу, за которой скрывается тайна моей жизни, как робко он ее приподнимает. Мне приятно его удивление своим открытиям. У меня, конечно, есть защита. Даже если он выдаст меня, если он отвернется, я буду знать, куда бить. Со мной останется около тысячи учеников, чьи родители не захотят, чтобы их дети учились с оборотнем. Но эта защита ни что иное, как жест отчаяния. Что может быть ужаснее, чем люди, которые любили друг друга и пошли друг против друга войной? Я не знаю, как глубоко его чувство. Я не верю в него, но каждая секунда убеждает меня в обратном. Он не знает, но каждым жестом он завладевает мной больше и больше, настолько, что в конце концов я понимаю одно: неважно, что будет потом. Неважно что было до этого. Важно только мгновение, только одно мгновение когда встречаются наши пальцы, наши губы, наши глаза. Когда друг в друге мы видим весь мир. Я впускаю его в себя, как слепящий свет. Постепенно я приоткрываю запыленную занавеску все больше и больше, и луч за лучом этого света проникает в мою унылую келью. Пока в конце концов не заливает ее целиком. И я полностью отдаюсь пожирающему меня чувству. *** Наша любовь пускает нас в новое измерение, откуда мир вокруг кажется лучше и красивей. Все видится нам по-новому, и радость открытия этого нового взгляда переполняет наши сердца. Мы провожаем последний лист, устроившись на ветках старого дуба на заднем дворе и встречаем первый снег, сидя в самом укромном и необитаемом коридоре замка на большом каменном подоконнике. Мы отражаемся друг в друге, и наше отражение прелестней и чище оригинала. Мы так верны, так отданны нашему чувству, что все остальное в сравнении с ним ничтожно. Мы спорим теперь, долго и горячо, о тех вещах, о которых говорили на первой прогулке, потому что эти темы неисчераемы. Я больше не смеюсь над его мыслями, и даже соглашаюсь с ними иногда. Но на все наши философские вопросы нет и не будет четкого ответа. И наши споры кончаются поцелуями. *** Во время наших прогулок по серебренным снегом, переливающимся на солнце, внешним стенам замка, наших путешествий по крышам и перемычкам, мы болтаем, как всегда. Он знает тысячи переходов, тайных ходов, там, на крыше, устроенной так, что при всем желании упасть сложно. С нее открываются восхительные виды на спокойное зимнее небо, на расстилающиеся под нами поля, припудренные искрящейся порошей, на леса, курчавящиеся вдали, на черную гладь спокойного озера. Это все далеко, но это все принадлежит мне. А рядом со мной его обьятия, его поцелуи, его глаза и его слова, несущие с собой его частички. Он накидывает мне на шею свой шарф, он целует мои замерзшие на ветру пальцы, он улыбается мне такой улыбкой, что я забываю все на свете. Он без конца рассказывает мне о сортах яблонь, о тишине в лесу, о красоте Черногории, где живет какая-то его родственница, потом о Корнуэлле, где живет он, о своих родителях, о том, как вкусно готовит его мать. Я молчу и слушаю его завороженно. Все, что он говорит, несет с собой удивительную силу осознания, как много можно увидеть в малом. Когда я говорю ему об этом, он подхватывает мою мысль и утверждает, что в капле воды заключен целый мир со своими отношениями, тайнами, законами. Он доказывает мне это на примере магловских книг по биологии и химии и весьма неожиданно для меня обнаруживает существование того, чего я раньше не замечал. Когда-то, в размытом слезами памяти прошлом, моя мать показала мне, что существуют вещи, выходящие за рамки обыденного, за короткий срок успевшего стать привычным, мира. Она показала мне волшебство, и я почувствовал, что все, что я видел прежде, имеет свои границы, за которые в тот странный и прекрасный вечер, мы с ней, взявшись за руки, вышли. Долгое время само это слово «волшебство» и неопределенное, скрывающееся за ним понятие, было моей путеводной нитью, моей надеждой, что где-то далеко, в таинственном Хогвартсе, работают иные законы, властвует иная реальность, много лучше той, с которой мне приходилось иметь дело. Меня ждало разочарование. Жизнь оставалась здесь такой же, как и в Коукворте, не поменялась ни на йоту, а волшебство, творимое мною, стало чем-то скучным и обыденным. И теперь у меня не было надежды, что помимо всего этого, есть что-то еще, чего я не знаю. А Ремус мне её дал. Он посветил фонарем, и я все увидел на своих местах. Он раскрыл сложность простого и простоту сложного, он приподнес мне в ладонях горстку красоты окружающего мира, пропущенную через его собственную фантазию. Он помог мне рассмотреть особенное в обычном. Он говорил мне о законах природы, о физике, о процессах и явлениях, обо всем, с чем я сталкивался каждый день и над чем никогда не задумывался. То, что казалось мне магловской отсебятиной, не имеющей к нам отношения, он совершенно спокойно брал и рассматривал с точки зрения волшебства и все складывалось в мозаику, красивей которой я не мог себе и представить. Физику он мешал с заклинаниями, законы зельеварения объяснял с точки зрения химии, травологию приравнивал к ботанике, и одну за другой зажигал в моей голове свои идеи, похожие на светлячков среди темной травы. Он показывал мне микроскопические организмы в капле озерной воды, зрительно увеличенной с помощью заклинаний. То, что я видел, казалось мне фантастикой, я попадал в иную реальность, разительно отличающуюся и отвратительно похожую на нашу. Это было мое первое открытие. Все, что он говорил, было довольно простыми вещами, взятыми из научно-популярной литературы, которой полно было даже в школьной библиотеке. Я мог бы прочесть все это и дойти до его мыслей самостоятельно, в них не было ничего гениального. Но я восхищался им, потому что у него было свое оружие: нежные неловкие поцелуи, длинные ресницы, и, главное, удивительные по силе и красоте слова, собранные, как в букеты, в предложения, от которых у меня захватывало дух. Он, ненастойчиво взяв меня за руку, вовлек меня в волшебный мир музыки, который стал вторым моим открытием. Вокруг меня бушевали волны, нагнанные Бахом, кружили нежные элегии Шопена и звенели печальные голоса хоров. Я стоял, пригвожденный к месту и очарованный. Раньше на моей душе висел замок, и музыка не проникала в нее. Ремус отомкнул его без труда, распахнул дверь и сказал: «Вслушайся!» И все изменилось. У него было в запасе очень много прекрасных композиций, разных жанров и течений, разных исполнителей и композиторов. Раньше я бы не понял, по какому принципу могло быть объединено это разномастное семейство. Теперь я знаю: потому что все они прекрасны. Каждая мелодия, проникая внутрь меня, растекалась по жилам, била свой такт, настраивая мое дыхание, дергала мою душу за невидимые струны, так что я млел и растекался вместе с рассыпанными в воздухе нотами. Каждая композиция рушила мир вокруг меня и строила новый — свой собственный. Слушать музыку он всегда приглашал меня в бывшую классную комнату в укромном месте на шестом этаже. Сначала там не было ничего особенного, кроме старинного граммофона. Ремус приносил пластинки, не сознаваясь, где он их берет. Немного поколдовав и натащив мебели из подсобных помещений, мы сумели превратить это место в чудесный «концертный зал». Стулья и парты мы сдвинули к стенам, заимев достаточно пустого пространства, Ремус ставил пластинку, взмахивал палочкой и комната наполнялась звуками. Однажды, влекомый мелодией, я не удержался и схватил его за талию. Я никогда не умел танцевать, но мы закружили по комнате в таком экстазе, что едва ли нас волновали мелочи вроде этой. Я оставался девочкой и мы отражались в окнах, но все-таки страшно было подумать, до чего я докатился: вальсирую с Люпином под мазурку! Третьим открытием явилась художественная литература. Он дал почитать мне какую-то книгу, потом другую, меня раздражала надуманность, все мне казалось неестественным и картонным. Лирика меня не трогала, а мысли автора проносились мимо. Вся эта ерунда была чем-то не тем, чем-то, как лоскуток шелка, вшитый в мешковину, убогий своей аляповатостью. Но я попросту не умел читать такие книги. А Ремус умел. Он видел то, чего я не видел. И он интерпретировал. Он переворачивал мир, я, клянусь, я не знаю, каким образом он это делал. Я чувствовал, что из моей души рвется что-то, чему нужны эти слова, эта вера, эти строки. И в какой-то момент слова заиграли для меня точно также, как музыка. Они сложились во фразы и из них брызнули фонтаном мои мысли, мои чувства, моя боль и мое наслаждение. Чужое стало моим. А я в свою очередь отдался людям, о которых знал лишь что они маглы или волшебники, которых никогда не видел, которым ничего не был должен, отдался безоговорочно и безвозвратно. Я мог доверять бумаге, достаточно немой, чтобы раскрыть кому-нибудь тайну моего сердца и достаточно честной, чтобы плюнуть мне в лицо все то, что я сам себе боялся сказать. Я черпал и наслаждался, источник казался мне неиссякаемым. Я любил — герои и лица вставали передо мной по ночам, настолько реальные и близкие, воскрешенные дыханием моего воображения, они оставляли неизгладимый след в моем сердце и будоражили подсознание. Я страдал, меня и в самом деле тревожили эти выдуманные истории и чужая боль. Я радовался всем этим звёздам, сыпавшимся со страниц. Я вдыхал запах художественных книг, я впервые явственно ощутил, как сильно этот запах отличается от запаха научных книг. На подоконник сыпался снег, стылое небо уютно белело за окнами башни Гриффиндора, холодный свет проникал в спальню, укутывая меня поверх алого покрывала, а открытая книга на моих коленях отправляла меня то в безумные кругосветные плавания, в удивительные путешествия, то в таинственные замки, то в маленькие приморские городки, то в горные северные города, то в леса философии, то в реки чувств. Я не прочёл так уж много, как может показаться, но слишком глубоко было впечатление, произведенное каждой из них. Романы погружали меня в свою реальность, рассказы выбивали из равновесия несколькими предложениями, стихи пускали стрелы из слов, протекающие мое сердце и играли со мной в странную изменчивую игру. Все они дёргали за струны моей души, причиняя и боль, и высшее наслаждение. И, засыпая с желанием узнать, что будет дальше в начатой книге, погружаясь в красочные уютные сны, глотая слезы над смертью несуществующего человека и выписывая на полях школьной тетради цитату, поразившую меня своей красотой, я не понимал, что со мной происходит.