Внешность не главное

Декабрьский день блеклым светом смотрит в стрельчатые окна замка. Я возвращаюсь в гостиную Гриффиндора из библиотеки. Теперь случаи, когда я хожу по школе в одиночестве, стали куда более редкими, чем раньше. Обычно меня сопровождает Ремус. Мой путь проходит по коридору на первом этаже, где до меня долетают смех и шум, кажущиеся мне подозрительными и до боли знакомыми. Они доносятся из коридора, ведущего коротким путём к классу трансфигурации. Чем ближе я подхожу к развилке, тем сильнее бьется мое сердце, терзаемое смутным страхом, но любопытство гонит меня свернуть на звук. Короткий коридор достаточно широк, но весь заполнен толпой учеников. Они стоят ко мне спинами и смотрят на что-то. Напряженный шум толпы сопровождается взрывами смеха и выкриками заклятий. Нехорошее предчувствие охватывает меня, когда я протискиваюсь сквозь толпу. Благодаря Лили я такого низкого роста, что даже головы кучки второкурсников кажутся мне серьезной преградой. Но тем не менее, кое-что я вижу. И это именно то, чего я боялся. Поттер и Блэк стоят посреди коридора с закатанными рукавами. Я вижу, как блестит древко их занесенных палочек в холодном беловатом свете. В левой руке у Блэка зажат портфель, но по кройке и изумрудным вставкам можно со стопроцентной уверенностью определить, что он ему не принадлежит. Оба заливисто смеются, и их смех подхватывает толпа. На полу у ног Блэка кто-то лежит, но я не могу понять кто. Блэк заявляет, потрясая портфелем:  — Что же, сейчас мы проверим, что ты таскаешь с собой! Поттер, погляди-ка нет ли у него там ошейника или хлыста? Толпа оживленно свистит. Он швыряет портфель Джеймсу, тот ловит его с полубезумной ухмылкой.  — Так так, ну и где же твое оружие Дон Жуана? — спрашивает он весело, вынимая одну за другой книги из портфеля и роняя их на пол так грубо, что рвутся страницы, — ничего не вижу! С пола доносится хныканье.  — Что, простите? — спрашивает Сириус, нагибаясь к лежащему. Тот бормочет что-то вроде: " Смотрите, ублюдки, вам это не сойдёт!»  — Не слышу, — сладко поёт Сириус, — скажи погромче. Ictum! Из его палочки вылетает несколько искр, затем следует крик боли. Протиснувшись под локтем какого-то высокого парня, я могу изменить угол обзора и вижу лицо очередной жертвы Поттеровой компании. Широко раскрытыми зелеными глазами я встречаюсь с серо-голубыми глазами того, кто заменил меня на этой плахе. Я узнаю в нем третьекурсника со Слизерина. Пару дней назад мои соседки по спальне в качестве очередной «сплетни на ночь» рассказали мне, будто он начал встречаться с маглорожденной девочкой из гриффиндора «шутки ради». Он обманул её доверие, воспользовавшись своей смазливой физиономией и даром заговаривать зубы, а потом бросил, наговорив ей грубостей, касательно чистоты её крови. Теперь, как я понял, осуществляется месть благородных рыцарей за оскорбление этой дамы. Я не сомневаюсь, что им нужен был только повод для расправы над кем-нибудь, а о чести этой девочки они пекутся не больше моего. Вероятно, им пришлось туго, ведь без меня в качестве объекта насмешек и издевательств, жизнь для них потеряла весь интерес. Я отыскиваю глазами Ремуса. Они с Петтигрю стоят позади Блэка и Поттера. Он не улыбается и молчит. Он почему-то внимательно смотрит то на одного, то на другого. В это время Поттер заканчивает осмотр и кричит:  — Может, ты поглядишь, Питер? Я ничего не нашел, кроме всякой ерунды. При этом он ногой наступает на какой-то предмет, выброшенный из портфеля слизеринца. Что это было, я не успеваю разглядеть.  — Чего ты плачешь? — озорно спрашивает Блэк, — ты ведь мужчина! А мужчины не плачут, они веселятся. Как мы!  — Ты что же, Нюниус? — кричит Поттер.  — Ура, у Нюниуса появился наследник!  — Так и будем тебя теперь величать! Ну, Питер, что там? Питер достает из портфеля множество пергаментных свитков.  — Что это? Любовные письма? — спрашивает он, -ах, нет, это домашние задания! Всего навсего домашние задания…  — Хорошо учишься? — добродушно спрашивает Блэк. Но ответа не следует.  — Ой! Они порвались! Как жалко, — тянет Петтигрю, разрывая листы пергамента на клочки. Поттер одобрительно смеется. Толпа готова ему аплодировать. Я вижу как влекомый отчаянием слизеринец вдруг вскакивает на ноги. Я знаю, что они только этого и ждут. Недружелюбный Петрификус сбивает мальчика с ног, и он ударяется носом об пол, не успев выставить руки. Когда Блэк ставит его вертикально привычным движением палочки, я замечаю, что по его красивому лицу течет и кровь и слезы. — Ну что, набегался? Теперь к делу!  — Мы тут, друг, не только шутки шутим, — произносит Поттер спокойно.  — Чего вам надо? — скулит их жертва.  — Самую малость, — улыбается Джеймс, — мы же не садисты. Тебе нужно извиниться перед Энн Трейси. На лице несчастного отражается неопределенный ужас.  — Хор-рошо, — произносит он дрожащим голосом.  — Бен, сдвинься, чтобы Энн было видно! — заботливо говорит Блэк. Энн очень бледна и мне не кажется, что ей очень весело. Она выглядит совсем юной, её волосы собраны в два высоких хвоста. Она словно не видит ничего вокруг, кроме красивого слизеринца, так плохо с ней обошедшегося. Она с нескрываемой ненавистью смотрит в его заплаканное, опухшее лицо, как могут смотреть только брошенные женщины. А ведь ей не больше четырнадцати лет. — Ну? — торопит слизеринца Поттер.  — Извини, Энн… — произносит тот натянуто и невнятно. Мальчишкам явно этого недостаточно. Их требование извинений — очередное измывательство и они не успокоятся, пока не насладятся вдоволь. Как кошка с мышкой они играют со страхами и гордостью загнанного в угол человека. Они добиваются, чтобы он говорил больше и больше извинений, признаний себя сволочью или просто бессмыслицы и снова доводят его до слез. Что же я стою? Лили на моем месте давно бы уже вмешалась. Конечно, этот слизеринец поступил мерзко, да вот только они не боги и не им судить других. Я теперь имею право голоса, я Лили, я не только могу, я обязан вмешаться. Какая-то сила держит меня на месте. В чем я обвиняю Ремуса, если сам такой же трус?! Но я понимаю, что дело в другом. Я слишком часто становился жертвой сам. Я чувствую боль этого малознакомого и в целом противного мне человека, связанного парализующим заклятием, беспомощного и безоружного перед этой шайкой, как свою собственную, у меня темнеет в глазах, я проваливаюсь в бездну воспоминаний, и сердце мое стучит гулко и громко. Посланный в него Петрификус ударяет по мне. Наконец, мне удается встретиться глазами с Ремусом. Понимание проскальзывает между нами, и он, печально и безнадежно улыбаясь серыми глазами, опускает взгляд. Только я пойму выражение, которое в нем таилось. Только мне оно предназначено. Невыполненная обязанность гнетет меня. «Ну, пожалуйста, милый, сделай это за меня!» — думаю я, когда мы снова встречаемся взглядами. Новый взрыв смеха толпы заставляет меня вздрогнуть, как от удара. Я перевожу взгляд на героев этого гадкого спектакля, где, пока я глазел по сторонам, успели произойти какие-то изменения. Блэк в приливе вдохновения размахивает палочкой.  — Ну, покажи нам свое лицо! — смеясь, кричит Петтигрю. Толпа подхватывает его смех. Слизеринец стоит на том же месте, но теперь закрывает лицо трясущимися руками. Блэк торопит его небрежным оскорблением. Поттер делает нетерпеливый жест палочкой и в следующую секунду, ладони мальчика опускаются, он издает сдавленный всхлип. На лбу у него сияет надпись: «Дерьмо», к ней прилипает промокшая белокурая челка. Толпа опять одобрительно и озорно шумит, второкурсники толкают меня, перекрывая обзор, я слышу вопль Поттера:  — Вот видишь, не зря ты убеждал нас, что ты дерьмо. Оказывается, это правда! Он заливисто смеется собственному остроумию. А меня охватывает привычная ненависть к нему.  — О, Трейси, тебе определенно повезло. Он, может, и красивый, но дерьмо. Разве положено приличной девушке встречаться с дерьмом?  — Истинные леди не встречаются с дерьмом… Они перебивают друг друга, лепя глупость на глупости и хохочут.  — Ребята, я считаю, это неправильно. Дерьмо не должно быть красивым, оно своим внешним видом обманывает невинных гриффиндорок.  — Да, верно. Дерьму не нужна красивая оболочка… -…и ему ни к чему духи, чтобы все знали, как оно воняет на самом деле.  — Ну мы мигом исправим эту ошибку! Верно, ребята?  — Да! — надрывают глотку второкурсники.  — Эй, Трейси, сейчас он станет настоящим красавчиком!  — Никто на него больше не взглянет…  — Хочешь? — я не вижу Энн, но представляю как пристает к ней Блэк, чтобы именно она приняла роковое решение.  — Он будет таким уродом, что ему не позавидуешь, — хихикает Петтигрю. Я приподнимаюсь на цыпочки. Блэк и Петтигрю стоят возле Энн Трейси, трудно понять, что значит выражение её лица. Поттер держит рыдающего слизеринца под прицелом палочки. Ремус смотрит в пол.  — Не нервничай, Трейси, — мурлычет Блэк, — видишь, он получил по заслугам… Так как нам его разукрасить? Может, так? Furunculus! Вспышка оранжевого света обрушивается на лицо заложника. Он наклоняет голову, его руки заблокированы чьим-то заклинанием. Трясется светлая челка и на мантию падают крупные капли.  — Ну ты и слюнтяй!  — Вы только посмотрите на его морду! — восклицает кто-то из толпы. Тонко очерченное лицо слизеринца покрыто красными волдырями, портящими его немного женственную красоту. Я задыхаюсь от возмущения. Это уж слишком.  — Блэк, дай ему зеркало!  — Ну как, вам нравится? Вы сногсшибательно красивы! Скалясь, Блэк тычет под нос отворачивающемуся слизеринцу зеркало, услужливо поданное неизвестной мне девочкой.  — Как бы вас еще подрисовать? Может, ресницы завить? Ой, я так неосторожен… Ресницы бедняги теперь длиной почти фут, они веером колышутся возле его лица, когда он моргает  — Спокойно, сейчас поправим, — Блэк делает успокаивающий жест и подпаливает ресницы кончиком палочки. Толпа ахает от неожиданности, но вспыхнувшее на мгновение пламя возле лица блондина съеживается и исчезает, уничтожив ресницы до основания. Поттер подключается к Блэку и оба они принимаются раскрашивать лицо слизеринца синяками и пятнами. Я оглядываюсь в отчаянии, чувствуя себя последним подонком. Нахожу на дне своей души каплю злорадства, которое я испытываю при виде страданий этого мальчика. Ведь на его месте мог бы быть я. Недалеко от меня стоит Берта, пятикурсница с Гриффиндора, что только в этом году получила значок старосты. Она обожала ставить на место тех, кто слишком громко смеялся в общей гостиной или сдирать баллы за беготню в коридорах, при этом постоянно напоминая по поводу и без него, что она староста. Сейчас Берта снисходительно улыбается, глядя на расправу над третьекурсником.  — Ну хватит! Мое сердце пропускает удар. Наконец то этот кошмар закончится! И кто стоит, кусая губы, перед Блэком и Поттером?  — Ремус, ты что сдурел? — беззлобно спрашивает Блэк, — мы же только начали! Он поворачивается к слизеринцу и направляет на него палочку.  — Я не шучу. Expelliarmus! Я завороженно смотрю за взлетевшей в воздух палочкой Блэка. Как точно рассчитана сила заклинания! Как идеальна дуга, описываемая этой палочкой, прежде чем она оказывается в руке Ремуса. Блэк даже рот открывает от удивления. Ремус подходит ближе и говорит абсолютно спокойно:  — С него хватит. Это уже не смешно. Поттер недовольно сверкает стёклами очков.  — Finite incantatem, — тихо произносит Ремус взмахивая палочкой в сторону обездвиженного слизеринца, и в следующую секунду тот падает на пол, не сдерживаемый блокировкой. Толпа остолбенело молчит, но задние ряды чувствуют, что комедия кончилась и потихоньку начинают расходиться.  — А ты чего его защищаешь? — рычит Блэк, вырывая свою палочку, протянутую ему Ремусом, — забыл, что он сделал с Трейси?  — Вы уже достаточно его… отделали… — в голосе Ремуса слышится неуверенность, он скользит взглядом по лежащему ничком на полу слизеринцу. Мои уши заполняет недовольный шум учеников, покидающих свои наблюдательные посты, торопливые шаги по коридору желающих поскорее смыться с места преступления, возмущения Блэка, всхлипы замученного «преступника» и хор девичьих голосов, утешающих Трейси, но я почти ничего не слышу. Я очень счастлив. Я знаю, что если бы я не стоял сейчас тут, словно приклеенный к месту, несмотря на то, что меня толкают со всех сторон, у Ремуса не хватило бы смелости остановить это безумие. Я знаю, что в моих глазах светилась та сила, которой ему не хватало. Я знаю, что это правильный выбор и к этому выбору я вел его за руку все это время. Я знаю, что спас его сейчас, как когда-то он спас меня. Он дал мне несказанно много, но я не люблю быть должным даже любимым. Смелость — мой первый подарок. В коридоре не остается почти никого. Четверо негодяев стоят над своей жертвой. Вернее, один из них уже не негодяй. Я стою на прежнем месте. — Пошлите скорее отсюда! — говорит Петтигрю, пугливо озираясь по сторонам.  — Да, здесь недалеко кабинет Макгонагалл, если кто забыл!  — Его бы в больничное крыло, — поднимает брови Ремус. Какие-то ребята из наблюдателей, не покинувшие коридор, с интересом смотрят на лежащего слизеринца. Я подхожу ближе.  — А, Эванс! Что, не успела побороться за справедливость! — хмурится Поттер. Я ничего не отвечаю, забываясь. Наши с Ремусом взгляды пересекаются.  — Что вы с ним сделали? — мрачно спрашиваю я, аккуратно придавая голосу тревогу. Ремус садится на корточки и протягивает руки к лежащему на полу.  — Оставь его, — шипит Блэк, — это не наше дело.  — Как благородно и как по-гриффиндорски, — фыркаю я, прожигая его взглядом. Стоит Ремусу дотронутся до плеч слизеринца, как к тому вдруг разом возвращаются все признаки жизни. Он трясется и верещит, не отрывая лица от каменного пола:  — Не трогай меня… Отстань! Его слова мешаются с рыданиями настолько, что их трудно разобрать.  — Я отведу тебя к мадам Помфри…  — Нет! В этот момент где-то недалеко в замке хлопает дверь, и кто-то спешит к нам.  — Это Макгонагалл! Наверняка нашлись добродетели, которые уже донесли ей! — сообщает Поттер. Мы переглядываемся. Приближающиеся шаги все настойчивее, в конце концов они заставляют всех, кроме нас с Ремусом и рыдающего парня, дать деру. Мы остаемся в коридоре наедине и я, не стесняясь присутствием постороннего, кидаюсь к Ремусу на шею.  — Спасибо! — выдыхаю я ему в волосы.  — За что? Это Уайт должен говорить спасибо, вот только он не жаждет. Неужели он ничего не понимает? Он избавил меня от позора. В образе Лили я должен был защищать невинных (пусть не таких уж и невинных), это даже Поттер заметил. А я стоял, захваченный врасплох. Своим поступком, он сломал стены, что нас с ним разделяли, он доказал, что чего-то стоит. И все это вовсе не ради Уайта (наконец, я узнал его имя), а ради меня! Мы держим друг друга в объятиях и прислушиваемся. Шаги затихают в недрах Хогвартса. Тревога была ложной.  — Что же мы будем с ним делать?  — Уайт, пожалуйста, встань! — говорю я, заключая в слова всю нежность, на какую способен, — я попробую исправить… твою внешность. У меня действительно неплохо получалось снимать проклятия Блэка и Поттера, жизнь научила, но Уайт обрывает меня:  — Отстань, чертова грязнокровка, мне от тебя ничего не нужно! Ну и ну! Даже Ремус подпрыгивает на месте, хотя он не подозревает, что моя кровь чище, чем его.  — Тебя ничему не научили? Как ты можешь говорить такое! — возмущается он, и щёки его горят. Я боюсь, как бы все это не кончилось плохо и тащу его за руку прочь из коридора.  — Успокойся, меня это нисколько не волнует. Пусть делает что хочет!  — Но ведь он назвал тебя этим ужасным словом! — парирует он, сопротивляясь движению — Ты хоть знаешь, что оно означает?  — Прекрасно знаю, но я не хочу, чтобы ты заставлял его извиняться. Ты ведь не такой, как твои друзья! Этот довод, похоже, убеждает его. Мы оставляем Уайта в коридоре и я вынужден признать, что мне его все же жаль, хоть он и весьма грубо отказался от моей бескорыстной помощи. Когда мы проходим несколько шагов я роняю:  — И потом, это всего лишь точка зрения…  — Это неправильная точка зрения, — заявляет он.  — Я надеюсь, ты не оправдываешь эту твою банду? — с подозрением спрашиваю я.  — Что ты, нет конечно, — хмурится он, — Некоторое время я молчу, а потом выпаливаю вопрос, который мучает меня с первой нашей прогулки с Ремусом:  — Как ты можешь с ними дружить? Он резко тормозит. Мы смотрим друг на друга.  — Лили, — начинает он медленно, — понимаю, что ты мне не поверишь, но на самом деле они хорошие люди. Опять двадцать пять!  — Хорошие люди? — взвиваюсь я, — а десять минут назад с Уайтом, это тоже были «хорошие люди»?!  — Но ведь Уайт сам был виноват, — возражает он, — их сложно оправдать, но они таким образом пытались помочь Трейси. Она сама не своя после того случая…  — Ты правда так думаешь? — спрашиваю я, ошеломленный его наивностью, — думаешь, им было дело до Трейси?  — Конечно.  — Я скажу тебе одно. Они хотели поразвлечься. Им нужен был только повод. Ремус слегка меняется в лице. — Ты не можешь так судить… Ты не знаешь их так хорошо, как я…  — Достаточно взглянуть на их лица, — пожимаю плечами я, — им все это доставляет удовольствие. А тебе нет.  — Если бы Уайт не был мерзавцем, им бы не доставляло это удовольствия.  — Правда? — тихо спрашиваю я и играю ва-банк: — А как же Снейп? Это мое первое упоминание о себе. Ремус, наверное, полагал, что эта тема запретная при разговорах с Лили, так как со Снейпом по всем признакам что-то случилось. Некоторое время он ничего не говорит.  — Да, это было часто несправедливо, — говорит он напряженно, — они… мы были с ним очень жестоки… Странное чувство кружит мне голову. Люпин признает, что был жесток со мной? Отбросив в сторону обстоятельства, в это трудно поверить. Но в его голосе есть что-то разоружающее и мне трудно стоять на своем. Я должен быть тверд. — Что он сделал вам? — требовательно спрашиваю я, глядя собеседнику в глаза.  — Мне жаль, Лили. Но я думаю, он был жертвой сложившихся обстоятельств, — осторожно произносит Ремус.  — Обстоятельств?! Его зрачки странно расширены, в гранитно-серой радужке отражается Лили. Я чувствую, что между нами протянута невидимая нить и то, что он скажет сейчас будет ценно, будет верно и будет значительно. А он говорит:  — Ты знала… Ты должна была знать. Джеймс всегда ревновал тебя к нему. Он привык получать от жизни все, чего хотел. Он действительно любил тебя. Ты была единственным недоступным ему сокровищем и принадлежала ты его врагу. Снейпу. Сознание этого убивало его. Не сказать, чтобы он сильно меня шокировал, но все же странно слышать все это от другого человека, произнесенное так спокойно и уверенно. Я молчу.  — Думаешь, я приду от этого в восторг? — резко спрашиваю я, — Побегу к Поттеру, который меня «действительно любил»?  — Не думаю.  — Это не оправдание, слышишь?  — Я никого не оправдываю. Это объяснение, пусть и неполное.  — Значит, ты понимаешь, что они негодяи?  — Слушай, Снейп исключение. Я понимаю, как это выглядит с твоей стороны, ведь он твой друг, но… Он не договаривает и я наношу ответный удар:  — Серьезно? А как же Дэвидсон с Пуффендуя, как же Нортон, как же Флинт… Я перечисляю имена жертв их отвратительных пакостей одно за другим. Однокурсницы просвящают меня всегда, когда наши герои выкидывают очередную штуку, хоть я их и не прошу. На лице Ремуса появляется болезненное выражение.  — Это просто мелкие шутки. Никто из них сильно не пострадал, они и сами потом смеялись… — заявляет он.  — Конечно они смеялись, что им оставалось делать! Если бы они плакали, эти «шутки» можно было бы посчитать хулиганством, но если всем весело, они остаются невинными шалостями! Для Поттера все вокруг не люди, а мусор, с которым можно поступать так, как ему вздумается, а вы ему подпеваете! Гнев пылает на моих щеках, волосы растрепаны. Я хлещу Ремуса по лицу словами, которые рвались из меня все эти годы. Он засматривается на меня и это неудивительно: я до сих пор помню, как хороша была Лили в гневе. Налюбовавшись, он выговаривает: — Я знаю, что у него есть свои недостатки, у всех троих есть, но я люблю их не за то, что они бывают бессердечными! Они честные, смелые… — Ремус раздумывает, что бы ещё приплести, я снова его перебиваю:  — Какие бы достоинства ты не положил на другую чашу, они не перевесят их поступков! Убийца и тот больше может рассчитывать на прощение, чем они! — в сердцах кричу я и, пока он думает, что ответить на такое дикое заявление, тихо добавляю: — Нет ничего более страшного, чем унижение.  — О чем ты говоришь, Лили? — спрашивает Ремус, — как ты можешь сравнивать такие вещи? Мои друзья никого не могли бы убить и никому не могли бы причинить серьезного вреда! Можно утверждать, что духовная боль самая сильная до тех пор, пока не столкнешься с физической. Здесь работают очень простые и неколебимые принципы, заложенные самой природой. Древние рефлексы самосохранения заставляют нас кричать от боли, готовых ради избавления от нее пойти на любые душевные страдания! И конечно, убить человека или предать друга несопоставимо хуже, чем его унизить! Здесь сталкиваются понятия слизеринца и гриффиндорца. У нас с Ремусом разные идеалы и ничего тут не поделаешь. Я говорю с грустью:  — Ты просто никогда не бывал по ту сторону баррикад. И ты не знаешь, каково это… Он сразу понимает, что я имею в виду. Нет, не зря мы вместе.  — А ты бывала? — серьезно спрашивает он, неловко поглядывая на меня.  — Увы, — ухмыляюсь я. Дальше мы идём молча, но разговор не закончен. Объяснения этому феномену этой дружбы я не получил. — Слушай, но ведь они же глупы! Как ты не задыхаешься, общаясь с ними?! — наконец, выдаю я.  — Глупы? — он хмурится, — вовсе нет. Я тебе уже говорил об этом. Ум — очень широкое и разностороннее понятие. Кто-то умен в одном, кто-то — в другом. Ты просто не общалась с ними. Ты и не пыталась их понять. Но даже ты видишь, что они бывают и изобретательны и остроумны. В некотором смысле, они умнее меня.  — Им до тебя, как до луны, — авторитетно говорю я. Он слегка вздрагивает от упоминания про луну и повторяет:  — Я же говорю: в некотором смысле. Ты судишь только по какому-то узкому кругу критериев…  — Этот узкий круг критериев я и называю умом! — не выдерживаю я, — о чем с ними вообще можно разговаривать? Они же ни слова не поймут из того, что ты мне говорил!  — Люди способны понять многие вещи, — мягко говорит он, — вопрос в том, как подать. Поверь мне, они далеко не круглые дураки и с ними очень интересно общаться. Я не отвечаю, меряя коридор шагами. Я думаю, как еще объяснить Ремусу неприемлемость этих придурков.  — Этого мало, — произношу я, — ты любишь их потому, что тебе интересно с ними общаться?  — Лили, ты говоришь так, будто у тебя у самой не было друзей! Такая неосторожность для него необычна. Возможно, он просто не понимает, что это действительно так. У меня их никогда не было. А наша дружба с Лили держалась на моей любви и так срослась с ней, что не могла бы существовать без неё.  — Мы единое целое, мы связаны друг с другом множеством шуток и теплых слов, которые для других не будут ничего значить, множеством тайн, которых я не могу раскрыть даже тебе! Когда мы рядом, мы чувствуем эту связь почти физически. В наших беседах своя атмосфера и свои трактовки всего происходящего. И самое главное, — он переводит дыхание, — друг это тот, на кого ты можешь положиться в сложной ситуации. Что-то промелькивает у меня в голове, но я ещё не могу точно определить что и пытаюсь ухватиться за нить:  — В сложной ситуации?  — Да. Тот, кто поймет тебя, что бы ни случилось, и попытается помочь. Кто не будет приставать с расспросами и нравоучениями, а просто поддержит. Кто поможет здраво взглянуть на ситуацию и вытащит из бездны отчаяния… — я вижу на губах Ремуса лёгкую улыбку. Я сейчас в сложной ситуации и моя беда в том, что мне не у кого просить помощи. И все-таки у меня есть человек, которого я могу назвать другом. И вдруг он действительно сумеет мне помочь?  — Куда мы идем? — вдруг спрашивает Ремус, и я замечаю, что за разговором мы оказались в противоположной от гостиной части замка.  — Не знаю, — быстро говорю я, — мне в спальню! Боясь растерять только что обретенную решимость, я стрелой несусь через весь этаж в башню Гриффиндора. В пустой спальне я сажусь к тумбочке и пишу письмо Люциусу Малфою. Пора действовать. Я прошу его найти специалиста по Темной магии.