Внешность не главное

— Я больше не могу ей лгать. — Ну, умолчание это не ложь. Джеймс, Сириус, Питер и Ремус сидят на столах в пустом классе, держась за ножки перевёрнутых стульев. Идет предпоследний день каникул — последний день тишины и покоя, потому что завтра в школу возвращается отсутствующее большинство. Разговор начал Ремус, потому что не мог больше откладывать то, что ему нужно было сказать. — Я, например, — говорит Сириус, — в девяти случаях из десяти не сообщаю своим девушкам и половины правды. — Ой, ты вообще большей частью им все плетешь, давай не будем, — вмешивается Джеймс.  — Но я не могу быть с ней неискренним, меня это угнетает, — говорит Ремус, — она то со мной откровенна. — Серьезно? За все время, что вы встречаетесь, ты так и не выяснил, что с ней случилось! Она и словом не обмолвилась.  — Да… — Ремус медлит, — Наверное, ей болезненно это вспоминать, а я… чувствую в ней какое-то напряжение, как от скрытого несчастья, даже когда она смеется. Думаю, у нее есть большая тайна. И скорее всего, как мы и думали, она появилась этим летом.  — Ну так чего ты паришься? У неё тайны, у тебя тайны, какие проблемы? — фыркает Джеймс.  — Но ликантропия это не то, что можно скрывать! Уверен, она такое бы скрывать не стала, потому что это не только меня касается.  — Тогда скажи ей.  — Она меня бросит, — печально произносит Ремус.  — И правильно сделает!  — Не сомневаюсь, — Ремус выдавливает кислую улыбку.  — Кроме шуток, зачем тебе девушка, которая не может принять тебя таким, какой ты есть? — Затем, что я её люблю. Он говорит это так серьезно, что Джеймс покатывается со смеху: — Не говори ерунды. Полгода назад она была для меня всем: и солнцем и луной и чем хочешь! А теперь мне даже и смотреть на нее противно, ты уж извини. Ну в общем, так оно и бывает. Любишь — разлюбишь и баста! — Он не верит, — с иронией говорит Сириус. — Да-а, дружище, я тоже не верил. Пока сам не убедился. Или ты забыл? Ремус мотает головой. Он не забыл, но это ничего не значит. Он не собирается разлюблять Лили, он этого не может себе представить, что бы с ней или с ним не случилось. Если она его бросит, это будет конец. Ну то есть, это будет очень больно и грустно. — Она тебя не бросит, — уверенно говорит Джеймс по прошествии нескольких секунд молчания, — не в её духе.  — Бросать?  — Бросать из-за болезни. Раньше я думал, она собирается пойти в сестры милосердия.  — Это же тебе не чахотка! Мне бы лично, было противно целоваться с человеком, который… Он бросает фразу на полпути, а Сириус говорит, скалясь: — Тогда со мной целоваться было бы еще противнее. Ты, по крайней мере, превращаешься в нечто цельное… Все смеются. Хотя сейчас анимагический облик Сириуса недалек до совершенства, жуткие промежуточные формы и шутки, им посвященные, навсегда останутся в памяти всех четверых.  — Как видишь, — заканчивает Сириус, — девчонок подобные штуки только возбуждают.  — Слушай, ну она же маглорожденная. Какие у нее могут быть предрассудки насчет оборотней? И потом, она справедливая, добрая и все такое, она гриффиндорка в конце концов! И ты её подозреваешь в предвзятости?  — Я её ни в чем не подозреваю. Просто мне самому неприятно быть для нее… проблемой. Ты не думал, что это может быть опасно? — его вопрос чисто риторический и несет в себе напоминание.  — Что опасно? Ты так скажешь, что хоть стой, хоть падай! — говорит Джеймс. — А может, ты сексуальный маньяк? — спрашивает Сириус, — чего еще мы о тебе не знали?  — Ты понимаешь, о чем я… — говорит Ремус сурово.  — Ты это, только во время полнолуний ей свидания не назначай, а то и впрямь опасно, — Джеймс делает озабоченное лицо.  — И пожалуй не кусай её до крови, когда вы будете того-сего, — весело добавляет Сириус, — а то ведь заразиться может.  — Слыхали, какой опасный парень! — говорит Джеймс, входя в раж — эй, Сириус, давай-ка отойдем от него подальше, а то он какой-то опасный. При этом оба покатывались со смеху.  — Взгляд, как у психопата, — говорит Питер испуганным голосом.  — Да перестаньте уже! — обрывает их Ремус недовольным тоном, едва удерживаясь от того, чтобы не засмеяться.  — Слушай, с Сириусом встречаться куда опаснее чем с тобой, но у нас полшколы отчаянных девчат, — говорит Джеймс, переходя на более спокойный, но не менее дурашливый тон.  — А я знаю, с кем встречаться опаснее всего! — говорит Питер, — с Фридрихом Уайтом!  — О, вот это точно… Теперь Ремус может не сдерживаться и смеяться со всеми. Ну как может Лили спрашивать, зачем ему Мародеры? Что бы он делал без них? Она смотрит на все вокруг слишком серьезно и даже цинично, будто через темные стекла. И иногда общаться с ней сущий ад, хоть он этого ей и не скажет. А его друзья, наоборот, делают всякую страшную или сложную вещь смешной, и от того она становится доступной и простой. Их веселье действует по принципу заклинания Ридикулус, обезвреживающего боггарта. Смех — оружие против всего. Смех дает смелость, а смелость берет города! Они воспринимают жизнь так легко, что кажется вот-вот оторвутся от пола и взлетят. Лили это осуждает, но иногда именно это и нужно. Когда ты смело и весело глядишь на мир, он становится приветливым, все само падает в руки, а трудности кажутся маленькими и незначительными. В этом и есть секрет успеха. Лили скажет, это лишь иллюзии, жизнь надо оценивать здраво. Но много ли счастья она приобрела от этой здравой оценки? Ей тяжело жить из-за этого, но она уверена, что это правильно. Вот только судьбе нет никакого дела, кто прав, кто виноват. Она играет в кости, так почему бы и нам не сыграть? Другое дело Джеймс или Сириус. У них во всех поступках присутствует удаль, все они берут наскоком, все идеи с бухты-барахты, все решения спонтанны, какую дорогу выбирать им указывает безумный бриз. И жизнь улыбается им. Они свободны, они счастливы. Где они, трагические последствия безбашенности, где удары реальности, упрятанной в саван иллюзий? Быть может, придет время и они настигнут нас. Но уж во всяком случае не в молодости. Они заложены в разочарованиях зрелости, а до зрелости еще нужно дожить. И желательно счастливо. Как бы то ни было, только друзья могли подарить Ремусу уверенность, которая нужна для признания. В глубине души, он знал, что дело обстоит именно так, но чтобы вытащить это знание на поверхность и использовать его как щит в борьбе собственным страхом, ему необходима была поддержка друзей. Он её получил и теперь осталось совсем немного. Все будет нормально, но будь что будет. *** Я возвращаюсь в школу за день до начала занятий. Меня вытряхивает из камина зеленое пламя, и я едва удерживаюсь на ногах посреди кабинета профессора Макгонагалл, кашляя и засыпая ковер серым пеплом.  — Добрый день, мисс Эванс.  — Здравствуйте, — я вытаскиваю палочку и убираю за собой мусор.  — Не стоит. Сейчас все равно насыплют другие. Идите к себе. В этот момент из камина появляется голова какого-то парня, которого вертит волчком. Подобрав свой багаж, я спешу удалиться. Я чувствую себя совершенно опустошенным. Мои надежды на спасение Лили практически померкли. Перебирая в голове варианты выхода, постепенно понимаю, что все, что у меня осталось — это Ремус. Посвящать его во все это — безумие, но у меня нет выбора. Может быть, вместе мы все-таки найдем решение… Я конечно расстроен, но в полной мере не чувствую горя. Внутренний голос, спрятанный в моей душе за совестью и за моей любовью к Лили, изменившейся, но не умершей, голос, чьего мнения никто не спрашивал, твердит что-то вроде: «Все к лучшему!» А я не могу не признать, что быть Лили все же приятнее, чем мной. Переобнимавшись со всеми знакомыми и приняв с полдюжины поздравлений с прошедшим Рождеством, переодеваюсь с дороги и покидаю спальню в поисках какого-нибудь занятия. Ремус встречает меня в гостиной, нежно ловит мою руку и встает из кресла.  — Пройдемся? — спрашивает он немного нервно.  — Да, — рассеянно отвечаю я и следую за ним прочь из башни гриффиндора. Мы минуем несколько коридоров и укрываемся в пустом классе. Я забираюсь на подоконник в ожидании, что мы просто поболтаем, но мой спутник молчит и ходит туда-сюда.  — Что-то случилось? — хмурюсь я.  — Да… то есть нет. Мне просто надо кое-что сказать, — он прикусывает губу.  — Ну так говори.  — Дело в том, что… — пауза, он нервно щелкает пальцами.  — Что? Видимо, моя нетерпеливость только сильнее сбивает его, но отчего то мне хочется, чтобы он перестал тянуть.  — Что… Ты понимаешь… Я просто… Я болен ликантропией, — вдруг выпаливает он. Я теряюсь от неожиданности. Я тысячу раз представлял себе, как он сообщит мне об этом и как я удивлю его тем, что мне уже все известно. Тысячу удивительно точных слов сочувствия я извергал стремительным потоком, и каждый раз после моей пламенной речи мы сливались в поцелуе! Воображаемые диалоги плохи тем, что им не суждено быть воплощенными. В жизни все всегда идет не так, как надо. Вот и сейчас, почему он сообщил об этом так резко, что все мои прекрасные речи вылетели из головы в одну секунду? И почему я не заранее не подумал о том, что он так тревожно собирается сказать? Все что я могу ответить, поджав губы, это:  — Н-ничего себе. И давно?  — Неважно, — отмахивается он, — но… ты понимаешь, что это такое? — спрашивает он упавшим голосом, предполагая, что ничего я не понимаю.  — Да, разумеется. Ты оборотень, если не закидывать меня красивыми словами. Но пока мы с тобой не женаты, это скорее проблемы твоих родителей, не находишь? Судя по его лицу, он вообще не знает, как реагировать. Но я сам знаю, что говорю совсем не то, ведь он не дал мне времени подумать! Я говорю какую-то чушь и бестактность, потому что стесняюсь сказать что-то нужное.  — Тебе все равно?  — Конечно… Ой извини, я что-то не так сказала? Мне не все равно!  — Ты просто иногда бываешь так цинична, что я не знаю, что мне следует ответить, — произносит он прохладно и смущенно одновременно.  — Ох, цинизм — такое же средство защиты, как и все остальное. И потом, я и сама не знаю, что ты хочешь услышать. Повисает пауза.  — В любом случае, я давно хотела навещать тебя после полнолуний.  — Давно хотела? Ты знала? Я киваю и уже боюсь, что зря пошел по этому пути.  — Откуда? — спрашивает он несчастным голосом.  — Лунный календарь, — пожимаю плечами я, — твои исчезновения. Но не бойся, никто кроме меня этого не знает.  — Почему ты так думаешь?  — Потому что со мной всегда все не так, как с другими. Они слишком глупы. Он морщится от такого ответа, проводит рукой по глазам и говорит:  — Ты мне никогда не говорила…  — Ну это не слишком деликатно. Если ты не хочешь об этом говорить со мной, зачем я бы стала напрашиваться?  — Давно? — спрашивает он и поясняет с задержкой, — ты поняла?  — Неважно, — спокойно говорю я, подражая ему. Едва ли та Лили, с которой они делали уроки на третьем курсе давала понять, что знает его тайну. Я пару раз намекал ей, но она всегда сердилась и находила какие-нибудь отговорки, почему-то отказываясь верить моей теории. Все кончается непонятно чем. Его признание вышло как-то смято и неловко, а моя реакция вогнала меня самого в ужас, и обратно мы возвращаемся в молчании. Хотя я понимаю, что все это пустяки и хандрить тут нечего, я тоже подавлен. Не люблю, когда люди расстраиваются из-за меня тогда, когда я не хотел их расстроить. Но теперь я тоже должен ему откровение. Самое время сказать о Лили. Взглядываю на него и понимаю, что это невозможно. Разве будет он любить меня, когда узнает, кто я такой? Да и чем он может помочь? Он наверное вообще толком не знает, что такое Темные искусства. Раскрыть мне свою тайну — его выбор, а мой остаётся за мной.