Внешность не главное

Круговерть будней принимает меня в свои объятия. За окном сыплет снег, мы пишем контрольные, сочинения, скрипя скамьями и перьями, учителя напоминают о надвигающихся экзаменах и заваливают домашней работой. Я клюю носом на истории, блещу на зельеварении и вызываю загадочную улыбку у Флитвика, представляя ему выполненные задания. Страницы учебников мелькают перед моими глазами, и бойкий ритм школьной жизни возвращает мне интерес к изучаемым наукам и отвлекает от висящего надо мной проклятия. Парадоксально, но напряженная беготня из класса в класс успокаивает нервы. Черновики сочинений и выписки из разных книг торчат из всех щелей моего комода, но мне жаль их выбрасывать. Это я списывал у Люпина, это выводил пером с инициалами Л. Э. — печальным приветом из прошлого, а вот это мне еще пригодится: повторить перед экзаменом. С улыбкой отмечаю еще одну перемену в своей натуре и несусь дальше. Принимаю душ с теплой пеной, мну в руке темно-рыжие пряди, улыбаюсь своему отражению, подкручивая ресницы девочки, которая когда-то впустила свет в мое темное царство. Провожу расческой по волосам и собираюсь уходить, но потом строго велю себе не отклонятся от моральных принципов перфекциониста и причесываюсь как следует. Опаздываю на завтрак всякий раз, зато Лили не похожа на Джеймса Поттера со своим гнездом на голове. Шнурую милые ботиночки на толстом каблуке и ловлю себя на том, что забыл, как трудно на них ходить, теперь я летаю и в этой обуви. Зубрю Древние руны перед сном, за завтраком с хрустом поедаю тосты с джемом. Подметаю Лилиными волосами, все парты, за которыми сижу, строча конспекты мелким неразборчивым почерком — далеко не её, но и не совсем моим. Тяну руку только тогда, когда вижу, что кроме меня никто не знает ответа, чтобы когда на меня обратят внимание, мрачно бросить, немножко рисуясь, точную до буковки формулировку, заработать «Десять баллов Гриффиндору!» и почувствовать досаду, что принес баллы не нам, а противным гриффиндорцам. Пожалуй, это рефлекс. Тяну Ремуса за руку в далекий коридор, чтобы он развлек меня чем-нибудь на большой перемене. В наших отношениях слова перемешаны с чувствами, объятия с образами, поцелуи с призывами. Новизна романтических похождений, нежная любовь, которую я к нему испытываю, и его завораживающие речи будоражат мое сознание и наполняют реальность смыслом. И мне хочется повторять все это снова и снова. После уроков мы с ним же сидим голова к голове в библиотеке, обложившись учебниками. И нам ничто не мешает погрузиться в мир знаний. Оттачиваю заклинания, объясняю Ремусу, в чем хитрость приготовления Свистящего отвара, извожу груды пергамента на объемные домашние работы, хмурюсь и улыбаюсь. В спальне девочки хихикают, спрашивая, где я гуляю, и не получив ответа, рассказывают мне новости. Странно признать, но не все они ерунда: свадьба известной певицы, встреча министра магии с послом из Бессарабии, очередная пакость мародеров (да, у этой организации есть теперь официальное название, — поясняет Виргиния), прогнозы результатов предстоящего матча Слизерина с Пуффендуем, доводы ветренной семикурсницы из Когтеврана, застуканной своим парнем за поцелуем с другим, очередное нападение Пожирателей смерти на магловский квартал в Лондоне и рассказы о том, кто как провел Рождество, сыплются на меня беспрерывным и перемешанным потоком. И целые сутки после десятиминутного разговора с девочками мне приходится распутывать этот клубок, определяя, что мне важно и нужно, а что нет. Родителям Лили я пишу бодрые бессодержательные письма, умудряясь соткать изо всяких мелочей ковер тетрадных листов общей длиной в несколько футов. Легкость моего пера убеждает их, что со мной все в порядке и, привязывая конверт к лапке школьной совы я стараюсь не замечать, как сжимается сердце при мысли о них. Моя жизнь идет так, словно я и вправду самая обычная четверокурсница из Гриффиндора. Словно я не жертва жестокой шутки судьбы, поневоле надевший чужую маску. Я всегда воспринимал с гордой обидой, что отличаюсь от других, что у меня нет ничего, что есть у них, но у меня есть нечто иное, более ценное. Все было предельно просто. Я был ужасно одинок, непонятен другим, а другие были мне большей частью отвратительны. Я привык противопоставлять себя всему миру и потому мне казалось, что у меня все особенно: речь, манеры, взгляд и походка. Видимо, так оно и было, и даже несмотря на то, что я был тогда несчастен, я не отрицаю, что противопоставлять себя всем остальным абсолютно нормально, ведь я был личностью. Так же, как и себя, я выделял Лили. Вот тут я точно знал, что она абсолютно из иного материала, чем все окружающие, как упавшая с неба звезда. И то, что её внешность, жесты, слова и смех были особенными, я прекрасно видел. Но мы слились воедино, две личности потерялись в какой-то пропасти, и вот я ощущаю себя как серую массу. И вопрос не в том, как я изменился, а как я стал себя позиционировать. Не померкла же её красота, и не исчез же мой ум? Но глядя в зеркало, я вижу обычную девушку, а размышляя над чем-то, не считаю свои мысли особенными. " Не всем же быть тупыми, " — думается мне. Я забываю, кто я и кем была моя любовь, и живу непонятно за кого. И от того, что я не чувствую ответственности за судьбу этого неопределенного кого-то, мне легко и хорошо, и я живу как все нормальные люди, вот только полностью оторван от угнетающей реальности. Настолько, что лишь из письма матери узнаю о том, что сегодня мне исполнилось пятнадцать лет. Её письма всегда возвращают меня с небес на землю и потому я всегда открываю их с щемящим чувством. Она, пожалуй, единственный мостик, который остался между мною нынешним и прошлым, единственная цепь, которую мне не оборвать. Её тревога, непонятно откуда взявшаяся, — суровое напоминание о невыполненном долге. О двух жизнях, которые я променял на одну простую и веселую. Две жизни, наполненные страхами, тревогами, болью и слезами в обмен на одну без обязательств — вполне себе выгодный обмен. Загвоздка в одном: одна из них принадлежит не мне. И одно вспыхивает в моей голове совершенно ясно: как ни безвыходна была бы ситуация, Лили я верну. Пусть мне это стоит счастья и покоя, но я что-нибудь придумаю. *** Хогвартс спит под толстым слоем снега. Зима рисует пейзажи неяркими красками. Куда не кинь взгляд — везде кинематографичный монохром. Мы с Ремусом идем по вытоптанной в снегу дорожке вокруг школы. Это первые двухдневные выходные с начала триместра. Мы говорим о всяких пустяках, например, об уроке трансфигурации на котором один из наших однокашников умудрился превратить подушку в сову гигантских размеров, которая разнесла полкласса прежде чем её ликвидировала профессор Макгонагалл. Происшествия в Лондоне наш разговор касается случайно.  — Сейчас такая напряженная обстановка… — говорит Ремусом серьезно, — ты не боишься? " Ах да, — вспоминаю я, — я же маглорожденная…» Знал бы он, что две недели назад сам Темный Лорд предлагал мне вступить в ряды его Пожирателей Смерти и не просто так, а за услугу! Едва ли кто-либо ещё удостаивался подобной чести.  — Нет, нисколько, — спокойно отвечаю я.  — Ты знаешь, люди думают, что дело идет к войне, — говорит Ремус. Мои собственные проблемы волнуют меня куда больше, чем какая-то война.  — Это головная боль мракоборцев, а не нас с тобой, — говорю я беспечно. Ремус приподнимает брови.  — Безразличие не сделает реальность лучше. Ты не можешь не понимать… что находишься в зоне риска, — осторожно замечает он. Что если с родителями Лили и вправду что-то случится? Ответ я озвучиваю:  — Спасти свою семью от Пожирателей Смерти явно не в моей власти. Разве я могу вступить в схватку с большим количеством опасных и опытных противников? — Вот, — он оживляется, — я о том, что сейчас мы можем выбрать: готовиться к войне или сидеть, сложа руки. Помнишь последний урок Защиты? Ты неплоха в боях. С мысленной ухмылкой вспоминаю, как молниеносно я отбивал все заклинания, посылаемые профессором Верджиссом и как заехал Поттеру Экспеллиармусом так, что он перелетел через весь класс.  — Нам надо готовиться не к войне, а к экзаменам, — строго говорю я, — до переводных осталось полгода, а в следующем году — СОВ. Если ты думаешь, что после школы я собираюсь стать борцом за справедливость, ты ошибаешься! После некоторой паузы, он все-таки возражает:  — Я просто думаю, что мы должны уметь защищать себя. С этим трудно поспорить, но мне не хочется говорить на эту скучную тему. Резвым жеребенком я прыгаю с дорожки и в следующую секунду в Ремуса летит увесистый снежок. — Вот и учись защищать себя! — кричу я, продолжая обстрел. Первый снежок прилетает прямо в оторопевшую от неожиданности цель, зато от второго она уже уворачивается. Сразу уловив мое настроение, Ремус бросается в погоню, закидывая снежками меня. Я бегу, смеюсь и спотыкаюсь и скоро понимаю, что уворачиваться бесполезно: я и так весь в снегу. Мы наматываем круги между сугробов, давно сойдя с дорожки и оставляя глубокие разворошенные следы. Снежки, ударяясь о наши спины и лица, рассыпаются в прах, а я чувствую непроизвольные приливы искристого серотонина. Признавая свое поражение, я плюхаюсь в снег и смотрю в высокое серьезно-белое небо в ожидании, когда же Ремус сыграет победу. Он приземляется на меня прямо с этого ослепительного неба и придавливает своим весом.  — Ну все, — выдыхает он. Я любуюсь его разрумянившимся лицом и заснеженными ресницами, его промокшие волосы кисточками болтаются над моим лбом. Он отстраняется от меня и пристраивается рядом. Мне так хорошо и спокойно лежать в этом снегу, словно вся Вселенная застыла в одном умиротворенном созерцании с одним затаенным дыханием! Не страшно и не наскучит лежать так всю жизнь, и смерть здесь и сейчас не показалась бы мне смертью. Я думаю, как красивы сейчас её глаза, когда в них отражается небо и думаю, почему облака стоят на месте: может быть, они тоже замёрзли? Ремус вдруг поднимает голову и смотрит куда-то вперед. Я слышу рядом с нами свист. — Что это? — спрашиваю я, но Ремус вместо ответа вскакивает на ноги и говорит, хватая мою руку: — Вставай!  — Зачем? — вставать мне совсем не хочется. Он так настойчиво тянет меня в сторону, что я встаю, а потом он оттаскивает меня подальше от дерева, возле которого мы валялись.  — В чем дело… — начинаю я и осекаюсь. Дерево, в пяти метрах от которого я упал, оказывается Гремучей Ивой. Она спокойно спала до сих пор, но, вероятно, наше присутствие разбудило её, и теперь она шевелилась, угрожающе свистя ветвями, явно в плохом настроении после сна. Мы отбегаем подальше и смотрим, как дергается Ива.  — Ох-х, — выдаю я, — и какой идиот придумал сажать на территории школы такие деревья! Хотят, чтобы она кого убила?  — Её посадили из-за меня, — говорит Ремус. — Как это из-за тебя? — не понимаю я.  — В год, когда мы поступали в Хогвартс… Она охраняет вход в тоннель, который ведет в мое убежище на время полнолуний, — его голос немного вздрагивает.  — Как же ты туда попадаешь? — интересуюсь я, напряженно вглядываясь в дерево, снова взбунтовавшееся при приближении недальновидной птицы.  — На стволе есть кнопка, которая выключает дерево. Смотри! Он оставляет меня и приближается к Иве. Держась на безопасном расстоянии, он огибает её, потом произносит заклинание, и из сугроба к нему поднимается припрятанная палка. — Не бойся, подойди ближе! — Ремус машет мне рукой. Я вижу, что он вне досягаемости полосующих воздух прутьев и подбегаю к нему. Вытянув вперед руку с палкой он нащупывает на стволе приметную шишку и нажимает на неё. В следующую секунду дерево застывает как вкопанное. Это действительно необычно выглядит. Я хлопаю в ладоши и чмокаю его в щеку.  — Браво! — говорю я, — но теперь нам, пожалуй, пора возвращаться в школу. Скоро обед. Ремус кивает и мы, подобрав полы выбеленных снегом мантий, отправляемся к замку. *** К концу уикенда Ремус становится каким-то дёрганным и нервным. Я каждый раз хочу спросить его, что происходит, но в суете не нахожу подходящего момента. Ответ приходит мне в понедельник оттуда, откуда я не жду. — Кто-нибудь знает, что это такое? — спрашивает Слизнорт, обводя взглядом класс. Все молчат. Кассандра трёт лоб, Виргиния листает учебник.  — Ну? Никто? — немного разочарованно говорит Слизнорт. Я поднимаю руку.  — Мисс Эванс, — сияет он, — прошу!  — Это бездымница волшебная, — негромко произношу я, — применяется для лечения опухолей и укусов некоторых животных, например крюкозуба.  — Совершенно верно, десять баллов Гриффиндору! Это ничто иное как Синэфумос, прекрасное противовосполительное и расслабляющее средство. И вам определенно повезло: сегодня полнолуние, значит, можно собрать их в теплицах у мадам Спраут, готовых к использованию для нашего нового зелья! Так вот, в чем дело. Сегодня полнолуние. День тянется медленно, но, как и все в этой жизни, проходит спустя законный срок. Вечером в библиотеке мы с Ремусом расстаемся раньше обычного, я обнимаю его напоследок и шепчу: «Удачи!» Это звучит несколько странно, как будто он идет на экзамен, и удача ему чем-то поможет. Он взмахивает рукой на прощание и скрывается за дверью. А я остаюсь делать перевод, заданный по Древним Рунам. Я прибегаю в больничное крыло до рассвета и застаю мадам Помфри раскладывающей какие-то склянки на полках в шкафу.  — Здравствуйте, — говорю я, — а у вас нет таблеток от горла? Я притворно кашляю, но она искоса взглядывает на меня и продолжает заниматься своей работой.  — Подожди, пока я закончу. В этот момент в её кабинете звенит колокольчик, она оставляет склянки и идет туда. Я присаживаюсь на кровать и пытаюсь увидеть в щель между дверью и косяком, что творится в кабинете. Она выходит, накидывая на ходу мантию поверх белого халата медсестры.  — Извини, но сейчас я не могу тебя принять! Приходи попозже! — говорит она недовольным тоном и останавливается у двери, чтобы дождаться меня. Я поднимаюсь и выхожу из палаты, а мадам Помфри закрывает за мной дверь на ключ.  — Иди-иди! — машет она мне поспешно идя по коридору прочь от больничного отсека. Я выхожу в коридор и сажусь на скамейку полистать учебник перед уроками. Но сведения не идут в голову, потому что я волнуюсь. Я ещё никогда не встречался с Ремусом после трансформации и не знаю, как все пройдет. Проходит минут десять, и я слышу шаги. Мадам Помфри идет, левитируя перед собой носилки, и, увидев меня издали, поджимает губы. А мое сердце замирает. Что произошло с Ремусом? Она равняется со мной, я встаю и приподнимаюсь на цыпочки. Ремус лежит без сознания, укрытый простыней в кровавых пятнах. Его рука свешивается вниз, покрытая синяками и порезами, с его волос стекает кровь, расцвечивая пол. Я стою в немом ужасе, пока Помфри отпирает помещение больницы и вносит носилки внутрь. Я собираюсь идти следом, но она кричит:  — Не вздумай входить, пока я буду им заниматься! Она закрывает дверь прямо перед моим носом. А я, оставшись один, прислоняюсь к её деревянной поверхности и сползаю по ней вниз. Сначала я потрясен и любуюсь на собственный учебник, забытый на скамейке. Потом из меня вырывается всхлип, и я реву, утираясь рукавом. Я плачу не о себе. Мне безумно жаль Ремуса. Я сижу так очень долго, но, в конце концов, дверь распахивается и, на мое счастье, соседняя от меня створка.  — Если тебе действительно так нужны таблетки от горла, можешь войти. Боюсь, что мадам Помфри слышала мое хлюпанье, тихонько смотрюсь в зеркало и заклинанием убираю красноту с глаз. Я нерешительно вхожу в палату, словно могу увидеть там нечто еще более страшное. Мадам Помфри копается в большой аптечке возле шкафа. Дальняя кровать отгорожена ширмой. Я неслышно подхожу поближе, но медсестра зовет меня, и мне приходится сменить направление. — Вот, держи! — говорит она, протягивая мне упаковку, — это от сильной боли, по три раза в день после еды.  — Спасибо, — машинально говорю я.  — А теперь иди на завтрак. Он вот-вот начнется. Она смеривает меня взглядом и идет в свой кабинет. Когда она скрывается за дверью, я спешу за ширму, чувствуя, как колотится сердце. Ремус лежит очень бледный и изможденный, я вижу повязки на его руках и голове, все остальное скрыто одеялом. Мадам Помфри залечила все мелкие ссадины и порезы так, что от них не осталось и следа. Его ресницы поднимаются, и я теряюсь. Мне внезапно становится неловко и хочется сбежать. Но это проходит, когда мы встречаемся взглядами, и я понимаю, что ничего не изменилось. Он траурно улыбается. Я улыбаюсь в ответ, наверное, не менее траурно.  — Ты этого так давно хотела? — говорит он тихо. Я киваю.  — Я должна понимать, каково это.  — Тебе не повезло. Это не лучший вариант.  — Я надеюсь, — вздыхаю я. Из-за ширмы появляется мадам Помфри, кипящая от гнева. В её руках зажаты две склянки, а я без труда узнаю снотворное и обезболивающее.  — Выпейте это! — едва не рявкает она, вкладывая в руку Ремуса эти склянки. Я не понимаю, почему она обращается к нему на «вы» и почему так кричит на больного. Ремус послушно опустошает сосуды.  — Если вы будете всем своим подружкам рассказывать о своей болезни, скоро об этом будет знать вся школа! — говорит мадам Помфри, забирая у него пустые склянки, — знаю я вас! Ремус удивленно взирает на нее из-под ресниц. Он произносит что-то вроде: — Почему всем своим… — и проваливается в сон. Мадам Помфри хмыкает.  — Идите, идите, нечего тут стоять! — говорит она мне сердито.  — Неужели вы думаете, что я его выдам? — возмущаюсь я.  — Разонравится он тебе и выдашь. Она отворачивается, чтобы уходить, но я не могу допустить, чтобы она так плохо обо мне думала.  — Нет! — говорю я ей вслед, — я же не предательница! Я гриффиндорка! Не знаю, насколько я притворяюсь, когда, вылетая из моих уст, это слово сочится гордостью. Но мне тут же приходит в голову, что будь я слизеринцем, поступил бы также. Слизеринцы не играют в благородство, но они не подлецы. Однако разве не так я хотел мстить в том случае, если Ремус отвернется от меня, еще тогда, когда мы только начали встречаться? И если быть честным, именно так. Мадам Помфри имеет право так думать. А я знаю, что не обманул её. Я не предам Ремуса, даже если наши отношения будут разорваны, и вовсе не потому, что временно учусь на Гриффиндоре. Он сам доверил мне свою тайну — вот главная причина. Его доверие я обманывать не собираюсь, как бы он не поступил со мной. Это мои моральные принципы решили без него. Я отправляюсь в Большой зал и завтракаю безо всякого энтузиазма. Первый урок — заклинания, и мне повезло, что сегодня нет практики. Все мои мысли заняты Ремусом, и я совсем не слушаю, что говорит Флитвик. Картина, представшая передо мной утром, была ужасна. Даже странно, как можно было получить такие серьезные повреждения. Лично мне казалось, что оборотни опасны для других, а не для себя. Тот момент, когда мадам Помфри появилась с носилками, снова и снова встает у меня перед глазами, а сердце сжимается жалостью и болью. Ну почему меня это так тревожит? И что я могу сделать для Ремуса? Следующие несколько дней Ремус проводит в больничном крыле, а я, внезапно лишенный его компании, чувствую себя одиноким. Я регулярно хожу навещать его и приношу книги и конфеты. Но меня часто опережают пресловутые мародеры и, едва завидев возле кровати Ремуса Поттера, Блэка и Петтигрю, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и спешу исчезнуть.