Внешность не главное

Утром тридцатого числа я просыпаюсь от стука дождя. Первый дождь в этом году. Теплая погода наступила необычайно рано, скопившийся на крыше снег тает и каплями бьет по водостоку и подоконникам. Лениво потягиваясь, я принимаю сидячее положение и отыскиваю в сумраке под пологом свою одежду. Привычным движением скидываю фланелевую ночную рубашку Лили и нахожу под своими ладонями её нежную кожу. После уютного одеяла и глубокого сна я еще не адаптировался к прохладному помещению и, натягивая лямки лифчика, дрожу от холода. Рубашка опять мятая, выглаживаю её заклинанием и набрасываю на плечи. Застегиваю пуговицы воротника, натягиваю теплые чулки и заставляю себя свыкнуться с мыслью, что сейчас придется покинуть насиженное, а вернее, належанное, гнездышко. Я осторожно раздвигаю занавески полога, всматриваясь в сереющую полумглу спальни. В это самое мгновение в воздухе вспыхивают разноцветные огоньки, складываясь в слова: «С днём рождения!» и раздается крик. От неожиданности я едва не падаю с кровати под веселый смех обнаружившихся бодрствующими гриффиндорок. Я ошалело смотрю по сторонам. Под потолком порхают большие воздушные шары нежных цветов. Столбики, поддерживающие полог над кроватями украшены огоньками и слабо светящимися лилиями всех цветов радуги. Мои одноклассницы стоят полукругом напротив моей кровати.  — С добрым утром, Лили! — говорит Лавиния, — мы решили устроить тебе сюрприз!  — Спасибо… — улыбаюсь я, — я схожу умыться, ладно?  — Да, разумеется, только не сбеги. Мы все утро это готовили. Я лечу в ванную, переполненный странным сладостным чувством. Почему мне так приятен этот сюрприз? Может потому, что мне никогда не делали таких масштабных сюрпризов? Во всем замке едва ли кто-то кроме Лили знал, когда у меня день рождения. А они… готовили это все утро! И ради кого? Ради Лили, конечно же. Только вряд ли ради той, что весь год либо сидела с убитым видом за книжками либо гуляла с Люпином, ни разу ничем не поделившись с теми, кто считал себя её другом. И я знаю, что я испытываю кроме простого и чистого счастья, пока умываюсь над раковиной. Мне стыдно. Я появляюсь снова, и мне снова рады. Все девчонки подходят и обнимают меня по очереди, а я смеюсь от смущения, дыша им в лицо запахом пасты с ромашковой отдушкой. Каждая преподносит мне подарок, пусть порой чисто символический, но мне кажется, что ценнее не может быть ничего на свете! Первой подходит Кристи, владелица соседней от меня кровати.  — Я знаю, как ты любишь зелья. Эта книга издана при Академии Зельеварения, где преподает мой отец. Она совсем недавно вышла, — мило улыбаясь, она протягивает мне увесистую книгу с надписью: «Открытия современного зельеварения» на обложке.  — Ой, она же, наверное, дорогая, — потерянно говорю я, хотя в моих глазах при виде этой книги зажигаются огоньки.  — Пустяки. Мы не бедствуем, — с мажористой небрежностью произносит Кристи, но улыбка её светится такой искренностью, что это меня нисколько не коробит. Вторая — Лавиния, потому что её кровать — следующая. Она протягивает мне маленький тюбик.  — Губная помада. Цвет будет подбираться по твоему настроению и одежде, — говорит она, состроив забавную мину. «Luxa terma», если верить журналам, одна из самых известных марок. Я благодарю Лавинию и все больше и больше чувствую себя свиньей. Я так плохо думал о ней все это время! Следующей подлетает Кассандра.  — Жевательная резинка «Друбблс», — подражая ведьме в рекламе, начинает она, — может быть, сделает вас хоть немного приветливей, — эту фразу она добавляет тем же тоном, но от себя. Я чувствую, что краснею.  — Я постараюсь… Спасибо! — в нос мне ударяют резковатые духи Кассандры. Аделаида — стильная и активная девушка, душа компании и звезда школьных вечеринок, оказывается возле меня следующей. Она обхватывает меня за плечи и чмокает в щеки. Из её рук в мои переходит корзинка с поздравительной открыткой и бутылкой шампуня. Если бы раньше мне кто-то подарил шампунь, я счел бы это за оскорбление. С Бонни мы практически не разговаривали: она самая тихая. Но она обнимает меня не менее крепко и желает мне счастья, улыбаясь не менее тепло. Она дарит мне блокнот, бутылочку чернил и несколько перьев.  — Простота порой скрывает истину, — говорит она, — записывай свои мысли и чувства и, быть может, сумеешь поймать то, что от тебя ускользает. Последней подходит Виргиния — еще одна моя соседка. Она дарит мне маленький кулончик, внутри которого светят звезды на ночном небе. Я восхищаюсь.  — Он зачарован, — поясняет она, — будет менять цвет под твое платье, пока чары не выветрятся.  — Спасибо, — я прижимаюсь к её волосам, пахнущим ванилью. Меня засыпают подарками и комплиментами так интенсивно, что я никак не могу прийти в себя. А может, это какой-то розыгрыш? Или может, они преследуют какие-то корыстные, неизвестные мне цели? Не бывает, чтобы люди, которые мне ничего не должны, с которыми я почти не разговаривал, так старались устроить мне праздник. Я помню тусовку, организованную в честь дня рождения Аделаиды, но я не удивлялся этому, ведь она была главной застрельщицей среди нас всех, и не предполагал, что и я смогу удостоиться подобной чести. Я складываю все подарки на свою кровать, Кристи угощает всех шоколадными конфетами, а Бонни сует мне под нос тарелку, полную печенья.  — Угощайся! Сама пекла. Я благодарю всех несколько сконфуженно и беру печенье. Оно удивительно вкусное, и я ни капли не боюсь, что Бонни могла уронить туда волос или месить тесто, не вымыв руки. Она моментально завоевывает мое доверие.  — Не стоило… я… — наконец выговариваю, вклиниваясь в радостное щебетание девочек.  — Что? Ты недовольна? — Аделаида округляет глаза в притворном гневе, — девочки, ей еще и не нравится! — Её надо за это проучить, — смеется Лавиния.  — Дергайте её за уши!  — Пятнадцать раз! Девочки окружают меня и тянут за уши, хохоча. Их смех заразителен, я тоже смеюсь, пытаюсь увернуться, краснею.  — Загадывай желание, Лили!  — Проси пощады! — Все, — кричу я, — помилуйте! Меня «милуют» и отпускают. Потом мы все надеваем школьную форму и спукаемся вниз в общую гостиную оживленной толпой. Стоит мне пройти в дверь вслед за зашедшей в гостиную Кассандой, в меня детит залп конфетти.  — Хэй, Эванс, мы слышали ты сегодня именинница? — из кресел напротив дверей в гостиную на меня смотрят Поттер и Блэк с палочками, направленными вверх.  — Да, — отвечаю я и — боже, какой стыд — не могу сдержать глупой улыбки. В моих волосах копошатся блестки конфетти. Виргния бросает на меня взгляд и издает возглас вохищения:  — Ого! Смотрите! Все девочки с легкой завистью засматриваются на меня, а потом с уважением взглядывают на Блэка с Поттером. Те отвешивают шуточные поклоны.  — Ничего себе, ну вы даете, — говорит Аделаида.  — О, это пустяки!  — Да в чем дело? — не выдерживаю я. Я поднимаю взгляд к зеркалу над камином и застываю. В темно-рыжих волосах Лили один за другим раскрываются и исчезают маленькие цветочки удивительной красоты, слегка серебрящиеся в свете свечей. Мою голову коронуют двое самых величайших негодяев школы, и моя корона прекрасна. Колдовство выполнено на славу, еще и потому, что на всех остальных конфетти продолжают лежать россыпью кружочков и не спешат превращаться в цветы, словно сегодня я один достоин носить корону.  — Ну как тебе? — спрашивает Джеймс.  — Очень красиво, — я все еще не могу оторвать взгляд от зеркала.  — Я считаю за это нужно выпить, — весело говорит Блэк, вынимая из-за пазухи бутылку, — пятнадцать это тоже маленький юбилей! На столике перед камином уже стоит батарея бокалов. Блэк снимает с бутылки крышку, заклинанием выбивает пробку, и из горлышка фонтаном брызжет бежевая пенистая жидкость.  — Ой! — восклицают девушки оживленно.  — Спиртные напитки в гостиной! — ахает подоспевшая Берта, — немедленно прекратить!  — Не кипятись, Берта, — миролюбиво предлагает Блэк, — это всего-навсего сливочное пиво. Староста с недоверием проезжается по нам взглядами и идет по своим делам.  — Это правда сливочное пиво? — спрашиваю я без всякого желания распивать алкоголь перед занятиями. В теле Лили я пьянею мгновенно.  — О, ну почти, — Блэк лукаво улыбается, — мой усовершенствованный рецепт. Мы чокаемся и Джеймс говорит:  — За Лили! Один глоток сразу наполняет рот приятными искорками вкуса. Волна тепла пробегает по моему телу, и я понимаю, что немного алкоголя там есть. Напиток вообще не слишком похож на сливочное пиво, но он очень вкусный. Кристи угощает мальчишек остатками конфет, а я думаю о том, что когда праздновали день рождения Блэка, я не только не удосужился его поздравить, но и предпочел отсидеться в библиотеке и не совать носа на вечеринку. Нет, почему я должен был поступать иначе? Кто такой Блэк, чтобы я его поздравлял? И все-таки грифффиндорцы — удивительные люди. Не могу себе представить слизеринца, которому мои бывшие одноклассники стали бы готовить такое шумное поздравление. А если бы кому в голову и пришло вставать до зари лишь бы обрадовать сокурсника, остальные, включая меня, только бы пальцем у виска повертели — ведь это глупо и неуместно, к тому же сомнительно, что такое понравится самому именнинику. Однако нравится — факт! Это чертовски приятно, я только что на себе проверил. Да, излишняя искренность гриффиндорцев и их страсть быть замешанными во всем происходящем, конечно, раздражают и все же в этом что-то есть. В чем-то люди с факультета храбрых и благородных лучше нас, слизеринцев. Они умеют делать приятно. Большой Зал встречает меня тарелкой вкусно пахнущей кашей, тостами с черничным джемом и шумом крыльев сов-почтальонов. Несколько из них пикируют ко мне и предоставляют свежий номер Ежедневного пророка, россыпь писем и открыток. На объемистом свертке сияет домашний адрес Лили. Внутри цветастая открытка, конверт с письмом и подарки в оберточной бумаге. Мое сердце ёкает от тоски при виде всего этого, и я решаю почитать, что пишут мистер и миссис Эванс, после уроков. Еще какие-то родственники Лили шлют ей свои поздравления: бабушка, тетя Летти и неизвестная мне Милли Грэйс. Позавтракав, я тащу охапку писем в спальню девочек и складываю там на свою тумбочку. Цветы в моих волосах держатся на удивление долго, а на вопрос профессора Верджисса, что это у меня на голове, класс хором отвечает: «У нее сегодня день рождения!» День проходит чудесно, и мне не может испортить настроения даже контрольная по трансфигурации, с которой я, кстати, неплохо справляюсь благодаря полезной привычке учить теорию. После уроков я совсем забываю о пришедших за завтраком письмах. Мы с Ремусом, который несколько дней назад покинул лазарет, по традиции отправляемся в библиотеку, где садимся за домашние задания.  — С днем рождения тебя! — говорит он с некоторым опозданием.  — Спасибо.  — У меня для тебя… есть сюрприз.  — Да? И какой? — я хитро взглядываю на него.  — Ну… Увидишь, — говорит он уклончиво, — если пойдешь со мной, когда мы покончим с этим, — он горестно косится на начатые эссе по зельеварению, трансфигурации и другие предметы. «С этим» мы поканчиваем и довольно быстро. Правда, мы прозевали обед, зато сделали все, и у нас полно времени для приключений.  — Пошли? — спрашиваю я. Мы выходим из библиотеки, и он ведет меня по лабиринту коридоров и лестниц какой-то странной дорогой непонятно куда.  — Куда мы идем?  — Вообще то это секретное место. Мы нашли его с друзьями, когда однажды ночью Джеймсу и Сириусу не спалось, — он ухмыляется. Я фыркаю.  — Я так понимаю, вы часто шатаетесь по школе по ночам?  — Есть такое. Но иногда это бывает полезно, сама увидишь, — он все улыбается, — уж точно полезней, чем всю ночь лежать в постели! Мне ничего не остается, как фыркнуть еще раз.  — Стой, — командует Ремус неожиданно.  — Что случилось?  — Закрой глаза!  — Зачем?  — Я же сказал: это сюрприз! Подожди… Он развязывает свой галстук, снимает его, а потом накидывает мне на глаза. Я протестую:  — Нет! Я не хочу!  — Потерпи немного, — просит он. Теперь передо мною плавают красные отсветы — свет факелов, горящих в коридоре пробивается через алый атлас. Его руки нежно касаются моего лица, а потом зарываются в мои волосы. Узел затягивается и повязка ложится плотнее. Ремус отступает.  — Держись за меня! Я цепляюсь за его подставленную руку, и всем телом прижимаясь к нему, медленно иду за ним. Я подсознательно боюсь споткнуться, хотя понимаю, что кочек тут быть не может и в болото меня Ремус не затащит. И все-таки довериться полностью я не могу. А еще я боюсь, что нас увидят.  — Что люди скажут? — шепчу я сердито.  — Не будь занудой, никого тут нет! И вообще, осталось совсем немного. Но мне кажется, что мы идем безумно долго, поднимаемся по лестницам, куда-то сворачиваем. Наконец, Ремус останавливается.  — Все?  — Нет. Не двигайтся и не подсматривай. Он отпусает мою руку и я остаюсь одна посреди багровой темноты. Я слышу, как его шаги по каменному полу замка то отдаляются, то приближаются  — Что ты делаешь? Он откликается не сразу. Его шаги затихают, а потом он подходит ко мне.  — Прошу сюда, — говорит он, подталкивая меня куда-то. Я слышу, как скрипит дверь. Я перешагиваю порог. Мои ноги принимает нечто мягкое и неровное — это не пол! Запах, который кружит мне голову я могу идентифицировать не сразу, но сразу понимаю — едва ли это запах пустого класса. Так где же мы? Дверь со стуком захлопывается. Я спотыкаюсь на ровном месте. Земля под ногами ходит ходуном и проваливается под моими шагами. А я то думал, что Ремус не затащит меня в болото! Я уже собираюсь испугаться не на шутку, когда он произносит торжественно, и голос его звучит необычно: — Мы на месте. Я сдергиваю его галстук со своих глаз. Сколько бы неудобств, мне не принесла повязка, в эту минуту мне воздается сполна. Я могу ахнуть, но «ах» застрянет в груди. Мы не в школе. Мы в лесу. Да, мы: я и Ремус — стоим совсем рядом, а под нашими ногами — кочки, покрытые нежной травой, вокруг нас в бесконечность уходят стволы, серебрящиеся лишайниками, а за их стеной темнеет неизвестность. И везде, повсюду скромно и завораживающе мерцают маленькие, бесчисленные огни. Я смотрю и смотрю. Лес не обычный, понимаю я. Это создано не природой. Это магия чистой воды. Все здесь дышит магией: каждый пенек, припудренный искрами, каждая травинка, словно поднимающаяся из тумана, каждый кустик, будто бы выточенный искусной рукой! Над нашими головами нет неба, лишь капли чернил, растворенные в воздухе, в этой почве, сотканной из ничего, нет нор, а на деревьях не спят птицы. Перепархивающие с дерева на дерево огоньки — не светлячки, хоть они и в сто раз красивее. Флуоресцентные огромные цветки, украшающие переливчатое пространство слишком похожи на те, что украшали утром мою голову — они только образ и подобие, но они не дышат и не фотосинтезируют, в их нежных лепестках нет жил, по которым текла бы вода, и у них нет корней, которыми они бы крепились к почве. Им не суждено быть опыленными и обратится в плоды — они отцветут и опадут, распевая гимн бессмысленности красоты. А самое главное то, что краски которыми рисовал творивший здесь художник, совсем не природные. Он предпочитал обходится малым количеством цветом — сиреневым, темно-изумрудным и серебристым. Туман тускло-лиловый, трава неестественно зеленая, стволы деревьев спокойно сиреневые. И все словно сбрызнуто мельчайшими капельками серебра. Запах чист и свеж. Я вдыхаю его глубже и глубже и не могу надышаьься. Я в восторге, сердце мое бьется сильнее в упоении от созерцания прекрасного.  — Кто это сделал? — спрашиваю я почти благоговейно, оборачиваясь к Ремусу, — неужели ты?  — О, нет, — смущается он, — я только попросил…  — Где мы? — следует вопрос. Он немного колеблется и отвечает:  — В Выручай-комнате. Я удивленно оглядываюсь еще раз.  — Никогда не слышала… Он проходит несколько шагов, а потом опускается в траву, спугнув стайку голубых огоньков.  — Садись, — говорит он, — вообще то это наша тайна. Но мы решили, что тебе можно её доверить… Это звучит несколько пафосно. И опять мне доверяют какие-то тайны! Я подхожу к Ремусу и неуверенно сажусь на землю. Но она очень мякгая и приятная, а капли росы совсем не влажные, они только приятно холодят кожу, но не мочат одежду, так что я расслабляюсь и наслаждаюсь приятными ощущениями.  — Я тебе уже говорил, что мы наткнулись на неё случайно. Суть в том, что дверь в комнату существует не всегда. Только в том случае, когда тебе что-то остро необходимо и ты с мыслями о желаемом три раза пройдешь вдоль стены, она появляется. Зато комната может предоставить практически все.  — Тебе было это остро необходиио? — саркастически спрашиваю я.  — Ну… мне хотелось тебя порадовать, — отвечает он, — это мой тебе подарок.  — Спасибо, — говорю я и слегка трогаю губами его щеку, — это очень ценный подарок. Волшебный сиреневый лес молча принимает наши тени в свои объятия, таинственно играя сполохами огней. Он безэмоционально взирает на нас прячущимися в листве глазами лесных духов и обещает дать ответы на все загадки, но, конечно, не дает. А мы с Ремусом проводим чудесный вечер. Мы лежим на траве среди перламутровых бликов, разговариваем и ласкаем друг друга руками и губами — бездумно и невинно. Мы лежим друг против друга на моховых подушках, вдыхая пряные запахи, и глядим друг другу в глаза. В гранитно-серых глазах Ремуса отражается лес, как в чистых озерах, и я любуюсь им, преломленным и дивным, а он спрашивает, смущенно улыбаясь, о чем я думаю. Ни о чем мне не хочется думать в этот момент! Вечер проходит прекрасно, и когда до нас сквозь мерцающую тишину леса доносится звонок на ужин, и мы покидаем комнату, я, ослепленный светом факелов, чувствую себя очень непривычно, словно шагнул в иную реальность. Остаток вечера я провожу в общей гостиной, а потом ложусь спать, перебирая в голове все, что произошло сегодня. Все было как в сладком сне, сказочно-прекрасно! Все были так добры ко мне, все так старались меня удивить. Приятные воспоминания сплетаются в моей голове в причудливый узор, и засыпаю я с улыбкой на губах. Но сон и обрушившаяся темнота отнимают у меня обманчиво-уютную реальность. Они ставят все точки над i и показывают мне все так, как есть на самом деле. Как странно перепуталось все! Грезы стали правдой, а правда — грезами. Для всех сон — надежда на избавление от реальности, для меня — окно, которое показывает её настоящей. И я знаю, что счастье, кружившее мне голову весь сегодняшний день лишь истерический смех, в то время как от отчаяния хочется кричать. Это не мое счастье, и мне оно не нужно. В эту ночь мне снится очень много всего. Пустые холодные вокзалы, грохочущие поезда, далекие страны, дым из труб ткацкой фабрики, специалист по темным искусствам, Кристи, которая дарит мне книгу под названием Лили Эванс и Виргиния, протягивающая кулон со словами: «Здесь заключена её душа. Надень его на шею и ты станешь ею!» Её голос эхом отражается от стен моего подсознания: "Ты ведь так любишь её. Ты так мечтаешь разгадать её тайну!» Я кричу, что мне никогда не стать Лили, но мой крик беззвучен. Девочки стоят полукругом. Я извиняюсь, что не поздравил их с днем рождения. А они презрительно отворачиваются одна за другой. Они кричат, как огромные птицы резкими голосами, кричат наперебой. «Ты украл чужие лавры!» — слышу я громовой голос, — «ты забрал то, что тебе не принадлежит! Мы поздравляли не тебя!» Мне нечем оправдать себя. Я падаю в черную пропасть. Первый достаточно большой кусок пленки, который мне удается извлечь из топки памяти, куда падают все сновидения после пробуждения — следующий эпизод. Сначала я иду по огромному, шикарно меблированному поместью, смахивающему на малфоевское, но гораздо темнее. Иду и ищу кого-то. На верхней площадке какой-то лестницы с золоченными перилами я вижу маму, и понимаю, что я у себя дома. Во сне его размеры и обстановка меня не смущают. А мама сверлит меня грустными черными глазами.  — Ты все понял, — она начинает разговор полубессмысоенной фразой, подобной этой. Во снах часто такое бывает. Я отвечаю ей, что не понимаю ничего, и тогда она говорит.  — Разве ты не удивлен тем, как приятно тебе целоваться с Ремусом, Северус? Я скорее удивлен её проницательностью. Я не могу взять в толк, к чему она клонит. Я гомосексуалист?  — Мы с твоим отцом очень хотели мальчика. И когда, родилась ты, я заколдовала тебя. Но на самом деле в тебе бьется сердце женщины… И она называет меня несуществующим женским именем, которое как мне кажется, мне очень подходит. Проснувшись, я подивлюсь на весь этот бред, но теперь, в эту самую секунду, я знаю, что это истина, и содрогаюсь от знания этого. А потом мне вдруг приходит в голову ужасная вещь. И я непременно должен сказать её маме, хоть мне так не хочется делать ей больно.  — Я не твоя дочь, мама. Я Лили Эванс… Глаза мамы наполняются скорбью, но через минуту я понимаю, что это гнев.  — Убирайся вон! — кричит она, — обманщица! Видеть тебя не хочу! Но мама ли это? Нет, это Ремус. Он стоит близко-близко и смотрит холодными пустыми глазами. На его лице очень явственно написано отвращение.  — Ремус, — говорю я испуганно и жалобно и делаю шаг вперед.  — Стой, Снейп.  — Прости меня, — говорю я.  — Нет, — жестко произносит он, в моем ночном кошмаре он скорее похож на волка, в которого его обращает луна, чем на себя самого, — как я могу простить? Это тебя я пытался сделать счастливым! Тебе доверил свою тайну! Твои губы целовал! Ты утверждал, что я для тебя недостаточно хорош? А ты обманывал меня, притворяясь Лили. Ты подлец, Снейп. За что ты заслужил прощение?  — Я тебя люблю, — хрипло произношу я.  — А я люблю её, — отвечает он. Он указывает мне на зеркало окаймленное черными шторами. Я не вижу в нем ничего, кроме тумана, который постепенно рисует два образа: меня и Лили. Я оборачиваюсь. Она стоит передо мной, там, где только что стоял Ремус. Её лицо как бледное пятно в смутном сумраке, полуприкрыто черной вуалью. Она одета в длинное платье из тяжелой темной материи и агаты поблескивают на её груди и рукавах. Она красива, как дьявол, её глаза зеленеют лепестками клевера, и лицо её выражает что-то, чему я не могу подобрать слов для описания. Она смотрит прямо мне в глаза.  — А ты обещал, что всегда будешь любить меня, только меня! — говорит она ревниво и эгостично, — ты лгал мне…  — Прости меня, — прошу я её, — прости меня хотя бы ты!  — Ты предал меня.  — Ты ведь никогда меня не любила!..  — Ты бросил меня.  — Нет… я изменился, — по её щекам текут слезы, но их влагу я чувствую на своих.  — Посмотри, что ты сделал со мной, — печально говорит она, — я узница твоего сна, я не вижу солнца. Ты вверг меня в тартары.  — Я не хотел. Это была ошибка!  — Это все твои эксперименты. Ведь я предупреждала тебя! Как прекрасно снова слышать её голос не от себя. Прекрасно и… ужасно! Да, я виноват в этом. Цвертич так и сказал: побочный эффект ментальных заклинаний. Её глаза серебрятся в неровном тусклом свете: они полны слез, её волосы качает неведомый ветер.  — Это твоя ошибка, Северус. Ты должен её исправить.  — Но как? — шепчу я, — я не вижу выхода!  — Выход есть. Ищи лучше… — конец фразы смывается. Лили тает, превращаясь в тени и отблески. Я зову её и поворачиваюсь к зеркалу, желая понять, где она. В черном стекле отражаюсь я.