Внешность не главное

Следующие несколько дней мы с Ремусом не разговариваем. Я ничуть не сержусь на него, просто у меня нет настроения на общение. Нет времени на счастье. Нет сил на чувства. Я даже не ругаю себя за то, что выпил Блэково зелье. Без Дурманящей настойки тут не обошлось, я знал это! Впрочем, какая разница? Все равно ничего не произошло. Да и ничего не может произойти, ничего, что могло бы спасти меня от этого кошмара. Потому что чудес не бывает. А вот Ремус видимо хочет заговорить со мной, но не решается. Он посматривает на меня украдкой с безопасного расстояния и отводит взгляд, когда я оглядываюсь. Наша размолвка его угнетает. И еще, похоже, он очень зол на Блэка. Мародеры ведут какие-то бурные обсуждения, наверняка связанные со мной, а Поттер почему-то периодически смотрит на меня несколько изучающе. В моей душе постоянный привкус безнадежной горечи. И я не самоубийца, чтобы пойти и сказать Ремусу о том, что я совершенно на него не в обиде. Я больше не могу ему лгать. И каждый раз, когда кто-то зовет меня именем Лили, словно полосует по моей душе бритвой. А когда Ремус зовет, это еще невыносимей. Я не оставляю попыток вернуться в свое законное тело. Цвертич, сколь мало он не сказал, все же пролил немного света на эту запутанную историю. Мучимый болезненными воспоминаниями, я обращаюсь к книгам, которые изучал в августе. Целый раздел в нем посвящен заклинаниям Habitus mentis, составлению формул, их проявлениям и последствиям. Я сознаю, что важную роль в сотворении ментального заклинания играет обращение к собственному разуму, как к источнику возможных исходов колдовства. В зависимости от того, насколько мастерски маг обращается со своими мыслями и чувствами, насколько он хорош в окклюменции, легилименции, способен отделить нужные мысли или воспоминания, ослаблять или усиливать эмоции, определяется, насколько богат будет спектр возможных результатов. Так называемый эффект эха заключается в том, что как происходящее в сознании колдующего проецируется в сознание цели, так и сотворенное уже заклинание может ударить по тому, кто его создал. Если в процессе сотворения были допущены ошибки, то и полученное воздействие труднопредсказуемо. Вероятнее всего, я сам наслал на себя заклинание и оно воздействовало на мою душу таким образом, что осуществило её перенос в другое тело, но как же это должно было не повести! А вот при чем тут Лили Эванс для меня до сих пор остается загадкой. В запретной секции я нахожу трактат на тему переноса энергии и материи, датированный тринадцатым веком. Проклиная все на свете, я принимаюсь изучать его, хоть для этого мне приходится искать половину слов в словаре, половину угадывать самому и перестраивать замысловато скроенные предложения с целой тонной неявного подтекста в более-менее адекватные. Для объяснения отношений Ремус выбирает не самое подходящее время. Всю ночь я торчал в библиотеке над трактатом, не сдал эссе по трансфигурации, и к тому же у меня опять начались эти чертовы месячные! Я сижу в самом скверном расположении духа на скамейке перед классом Древних рун с учебником и зубрю материал для предстоящей проверочной работы. Виргиния, Аделаида и когтевранки стоят у дверей класса, листая конспекты и оживленно переговариваясь. Ремус маячит возле меня, а потом неуверенно приближается.  — Можно тебя на пару слов? — спрашивает он.  — Да, — говорю я не отрываясь от текста. Возникает небольшая пауза, точно он не ожидал, что я скажу «да» и не придумал, что сказать.  — Ты сердишься на меня?  — За что?  — За то, что произошло на вечеринке… — я бросаю на Ремуса быстрый взгляд, и он теряет запал, — Правда, Лили. Мне очень стыдно… Прости меня. Я смотрю на него чуть ли не с удивлением и вижу плещущуюся в его глазах вину. Это выводит меня из себя еще больше. Непроизвольно провожу параллель между вечеринкой и тем случаем в библиотеке, когда он начал приставать ко мне с сожалениями, а я на него накинулся, как сумасшедший. Но что там говорить, я и сейчас не в лучшем состоянии.  — Пожалуйста, убери этот извиняющийся тон! — отрезаю я, — нет ничего стыдного в том, чтобы лапать собственную девушку, тем более когда ты видишь, что ей этого хочется. Тем более, мы оба были пьяны. Твои тараканы мне уже вот здесь! Я провожу пальцем по шее. Он застывает в неполном недоумении, он как всегда не ожидает от меня резкостей. А я знаю, что и меня отличает целомудрие, а до встречи с ним мне и вовсе можно было бы записываться в монахи, но говорю это просто так, чтобы немножко его унизить.  — Дело не в тебе, — добавляю я совершенно искренне, но тем же ледяным тоном: — а во мне. — В тебе? — недоверчиво переспрашивает он. Я ничего не хочу ему объяснять, пусть считает, что ему вздумается. Все во мне клокочет, поднятое непонятной яростью. Пусть он уйдет, пусть оставит меня в покое! Я поднимаю взгляд на Ремуса. Он стоит, скрестив руки на груди, ухмыляясь уголком рта едва заметно, и я вдруг осознаю, что происходит. Я люблю его как прежде, так же ярко и неистово и теперь, когда я все ближе и ближе подхожу к пониманию, что любовь наша невозможна, мне хочется его отогнать, чтобы самому не приходилось рвать связывающие нас цепи и ленты. Потому что это слишком больно. Но он прощает мне и мою загадочность и мою ругань. Я не надоедаю ему своим поведением, вот странность, и мои «тараканы» ему не надоедают. Проходит всего несколько секунд и с его лица стирается недоумение и напряжение.  — Значит, ты не сердишься? — делает он простой, как все гениальное, вывод. И хотя в эту секунду мне хочется его придушить, я отвечаю:  — Нет. Он присаживается рядом. Медленно подбирая слова, он начинает рассказывать, почему повел себя так в тот вечер, пытаясь найти оправдания. У него все так спокойно, логично и правильно, в отличие от меня, поддающемуся порывам, непонятно где рождающимся. В его истории все разложено по местам, все грамотно и упорядочено. Пока я слушаю, у меня даже сомнений не возникает, что все могло быть иначе. В который раз магия его речи побеждает меня, и мне ничего не остается, кроме как на него любоваться, забыв о своих бедах, а на вопрос: «Ты понимаешь?» механически отвечать: «Да!»  — Зачем я только уговорил тебя идти? — говорит он с досадой. Я закатываю глаза. Если бы не Лили, я был бы совсем не прочь облечь чувства в иную форму. Рано или поздно, все через это проходят, но я верю, что с Ремусом, да еще и под действием Дурманящей настойки это было бы незабываемо.  — Ничего страшного не произошло. Перестань! — говорю я. А в голове звучит: «Страшное происходит сейчас!»  — Если кто и виноват, то скорее я чем ты. До звонка на урок остается совсем немного, и профессор запускает всех в аудиторию, когда я замечаю, что с моим собеседником что-то не так:  — Что случилось? Ты чего такой бледный? — Э-э, ну завтра полнолуние… Перед глазами непрошенно встает картина, представившаяся мне в Больничном крыле, около месяца назад. К горлу подкатывает комок. — И поэтому ты пришел извиняться? — усмехаюсь я.  — Ну… пожалуй… что да, — начинает он, и быстро добавляет: — я знаю, что мне следовало сделать это гораздо раньше… Но в это время звонок подхватывает нас со скамейки и тащит в класс. Весь урок, даже во время проверочной, перед моими глазами, накладываясь на закорючки рун, стоит кровь Ремуса на полу в коридоре перед Больничным крылом. Я бросаю на него взгляды и никак не могу победить ворочающееся в груди непонятное чувство. У меня достаточно и своих проблем, но его боль, я чувствую, как свою, и она не дает мне покоя. Мне хочется обнять его и утешить, я борюсь с этим глупым желанием долго, но когда мы оказываемся наедине в одном из коридоров замка, оно побеждает. Я нежно прижимаюсь к Ремусу, обхватывая его руками. Он после эпизода с Дурманящей настойкой, наверное, долго не будет знать, как следует вести себя со мной, так что маленькая подсказка не помешает. Но пылким объятием я говорю сейчас совсем не это. — Все это ужасно! — вздыхаю я.  — Что — это?  — Все. Твоя болезнь, например, — шепчу я в ответ.  — Да нет, — он пожимает плечами, — я привык.  — Правда? — я заглядываю Ремусу в глаза и говорю серьезно: — нельзя привыкнуть к тому что противоестественно тебе. Нельзя привыкнуть к боли. Он морщится. Я задумываюсь, о том, смог ли я привыкнуть быть Лили. И мне кажется, что ответ «да», но весьма вероятно, что это иллюзия. Я ищу слова утешения, хоть Ремус и не просит сочувствия. Я знаю, что должен его ему. Мои мысли о жизни в теле Лили скрещиваются с мыслями о Ремусе, и внезапно в голове зажигается находка.  — Знаешь, ведь это похоже на месячные, — заявляю я. Он удивляется и произносит весело:  — Серьёзно? На мой взгляд веселиться тут нечего и я серьезно отвечаю: — Да. Я, по крайней мере, ужасно страдаю. Считай, что тебе повезло не больше, чем всем женщинам.  — Ты то не превращаешься в безумного зверя, — саркастично произносит он.  — Да-а? — смеюсь я, — ты ни разу не замечал? Он как-то смущается.  — Ну бывает, — и смотрит пронзительно на меня, словно желая понять, почему тихая и веселая Лили вдруг начала превращаться в «зверя», — извини, — добавляет он неожиданно, — мне не следует так говорить.  — Почему? — просто спрашиваю я.  — Ты… лучше, чем хочешь казаться. Эта фраза еще долго будет звучать у меня в ушах. *** Когда я, наконец, засыпаю почти под утро, потратив львиную долю ночи на дописывание всех заброшенных сочинений и накопившихся долгов по учебе, в мои ночные кошмары черными птицами врываются жуткие образы окровавленного, изуродованного Ремуса, прошедшего через ад полнолуния. Наконец, я нахожу его мертвым в своей постели и просыпаюсь в холодном поту. За окном поют первые птицы. Если я хочу видеть Ремуса, придется ждать. Я усаживаюсь на кровати и берусь за чтение книги, которую я привез из дома. Хмурясь, я вдумываюсь в путанный текст. Чем больше я привыкаю к новому обличью, тем труднее и скучнее разбирать эти тексты. То мне кажется, что я нашел что-то стоящее и вот тут то и кроется разгадка, то понимаю, что без четкой инструкции смутные намеки все равно ничего не дадут. Я уже исписал не одну тетрадь своими рассуждениями, предположениями и схемами. Но все это лишь мои догадки. В прошлом я имел наглость действовать, опираясь только на них. И поплатился за это. Теперь я не могу так рисковать, ибо рискую не только собой. Волнения за Ремуса позволяют мне отвлечься от собственных несчастий. Незаметно пролетает час и я, одевшись, спешу в больничное крыло. Мое сердце замирает все чаще. Что меня ждет за этой дверью? То же, что и тогда? Или что-то худшее? Меня передергивает и я толкаю дверь. Ближайшая ко мне кровать отделена ширмой. Я застываю в нерешительности, и тут меня зовет кто-то негромко. Ремус сидит на кровати, скрестив руки на груди. Вид у него не самый здоровый, но по сравнению с моими сновидениями, просто цветущий. Я бросаюсь к нему.  — Доброе утро!  — Доброе… Как все прошло?  — Да мне даже не пришлось превращаться, — говорит он невесело. Я впадаю в ступор.  — В смысле?.. Почему? Он оглядывается по сторонам, а потом шепчет:  — Луна была за облаками.  — И? Это на что-то влияет?  — Ну да, — говорит он спокойно. Я в изумлении хлопаю глазами. Никогда не задумывался, что для трансформации нужен лунный свет, а не сам факт наличия полной луны. То есть на оборотней влияет не луна, а свет! Как бы за это можно зацепиться?..  — Тебе нужно увидеть луну? — спрашиваю я. Он прикладывает палец к губам, сочтя, что я говорю слишком громко. — Нет, не нужно. Но если она скрыта за тучами, ничего не происходит. Ей достаточно появиться на мгновение, чтобы запустить механизм. На меня вдруг накатывает волна энтузиазма: — А если её закрыть? — спрашиваю я.  — Чем ты её закроешь? — удивляется Ремус. — Ну… ширмой.  — Не говори ерунды.  — Если в помещение ни попадает ни одной частички лунного света, то с тобой ничего не случиться?  — Не знаю, — тянет он, — не бери в голову, Лили. Ты же правильно сказала, что это не твои проблемы. — Ничего не правильно, и я такого не говорила! Тебе лучше знать, что и как, я и спрашиваю! — Я не знаю. Никогда не задумывался. Я просто вспыхиваю от негодования. Он не задумывался!  — Тебе что, совсем не хочется найти выход?! Как будто это не твоя забота, твоя собственная болезнь. Тебе совершенно не интересно знать, что с тобой происходит? Может, в этом твоё спасение? Я продолжаю шуметь и возмущаться, но мою лекцию прерывает появившаяся Помфри.  — Мисс Эванс, умерьте ваш пыл! — недовольно пыхтит она, — больничное крыло не место для дискуссий. Здесь пациенты!  — Извините.  — А вы, мой дорогой, примите это. И отправляйтесь спать. Она дает Ремусу пузырек зелья и подталкивает нас обоих к выходу. Когда мы оказываемся за пределами владений Помфри, Ремус запихивает пузырёк в сумку.  — Почему не пьешь?  — Это снотворное. Не собираюсь я снова пропускать Защиту, уже который урок в этом году.  — Выглядишь ты не очень.  — Поэтому я хочу попросить у тебя Тонизирующее зелье, — он одаривает меня бессовестной улыбкой, — знаешь ли, слухи о твоих превосходных зельях распространяются далеко за стены вашего дортуара…  — Вот ведь нахал, — усмехаюсь я, — ну так и быть, пошли. Мы направляемся к башне Гриффиндора, и я говорю:  — Ты ведь мне так и не ответил!  — А что ты хочешь услышать? Ликантропия неизлечима.  — Да ладно? — сержусь я, — я, по моему, не это спросила! Ты сам подсунул мне ту книгу по физике, так что теперь расплачивайся. Лунный свет — отраженный солнечный, так? Это электромагнитное излучение, так?  — Лили, не путай, пожалуйста…  — Это поток частиц — фотонов! Скажи мне, что будет если перекрыть доступ всем до единому фотонам. Разве смогут они вызвать в твоей крови изменения, которые регулируют трансформацию? — мой голос ликует от радости открытия, от того, как легко можно направить законы природы в нужное русло.  — Нельзя перекрыть доступ всем этим частицам! — восклицает Ремус.  — Но мы же волшебники! Наши возможности почти безграничны, верно? В его взгляде читается тоска. Мы уже перед портретом Полной Дамы. — Перо феникса, — говорит Ремус, — давай больше не будем об этом, ладно? Портрет сдвигается, мы протискиваемся внутрь, и я говорю:  — Нет, только об этом мы теперь и будем. На лестнице, ведущей к спальням, мы расходимся. Он идет за своими вещами, я за флакончиком зелья. Он принимает его, мы идем на завтрак. Мои мысли вертятся вокруг одно и того же, как планеты вокруг солнца. Разве в моих словах нет зерна истины? Почему он так сопротивляется? Мне кажется, я знаю ответ. Ну что ж, так даже лучше. Ученому нужны неверящие, чтобы было перед кем строить теорию. С азартом и волнением я накидываюсь на стоящую передо мной задачу. Верчу её так и эдак, провожу мысленные эксперименты, пытаюсь найти ошибку в рассуждениях. А лекция про вампиров на уроке Защиты мне совсем не интересна. В отличие от спасения Лили из темномагических ловушек, в случае с Ремусом все в моих руках. И проблеск надежды сияет так ярко, а выход кажется так близко! И, в конце концов, с ним я тоже еще не расплатился. По началу я пристаю к нему с расспросами, но он всякий раз прячется от меня, уткнувшись в учебник, поэтому вечером я нагружаюсь в библиотеке литературой, посвященной ликантропии, и начинаю строить каркас своего плана. Пока у меня есть лишь предположения, надежда и воинственный дух. Но разве редко этого бывает достаточно?