Внешность не главное

Я забываю обо всем. Меня охватывает пыл научной задачи, и все мои бесплодные попытки откопать информацию о случившемся со мной и Лили опадают отцветшими листьями. Каждый день, едва только звенит звонок с уроков, я лечу в свое убежище, вооруженный новыми книгами, новыми сведениями, новыми ингредиентами. Поиски поглощают меня всего, я чувствую тот особенный вкус к жизни, вкус исследователя, который подбирается к правде. Не знаю, что так вдохновляет меня : благородная цель помочь Люпину или нехватка чего-то, чему можно отдаться. Никогда еще жажда познания так не кипела во мне. То есть, она кипела часто, но я не ассоциировал с ней сути бытия. Мне казалось это лишь увлечением. Нет, думаю цель тут сыграла немаловажную роль. Каждый день, встречаясь своими руками с руками Ремуса, я заглядываю в его усталые глаза, и мне так хочется сделать его счастливым, что я знаю, что не отступлю. Он составляет мне компанию, сидя на стуле возле шкафчиков с ингредиентами. Ему интересно наблюдать за моими действиями. Я часто замечаю, как горят его глаза, когда он следит за моими ловкими, азартными пальцами, нарезающими коренья, когда слушает, как я объясняю, зачем нужен тот или иной ингредиент, когда смотрит, как я капаю чего-нибудь в состав, затаив дыхание. Пусть свет его глаз - отраженный мой, это ничем не хуже. Он мой спутник, моя Луна, а мне еще никогда не доводилось быть Солнцем. Он поддерживает мои идеи, как нечто, одухотворенное мечтой, но никогда не говорит о победе. Он запрещает себе надеяться, слишком боясь неудачи. У него, в отличие от меня, на кон поставлено все. Иногда меня раздражает, просто из себя выводит его невежество. Особенно, когда он недоуменно пялится на что-то, что входит в школьную программу. Я ругаюсь, а он смеется. Он приобщается к моей теории, и вот мы уже вместе подбираем шифр к заветному сейфу. Он не очень разбирается в зельях, а уровень на котором мы работаем, пожалуй, выше школьной программы за прошедшие четыре курса, но его живой и цепкий ум быстро схватывает все мои объяснения. Мы работаем в четыре руки. Пока я нарезаю коренья, он ищет в книгах нужную информацию. У меня много предположений и замыслов. Как разноцветные лоскутки одеяла передо мной мелькают факты и идеи. Сочетания, количества, сопутствующие заклятия: в зельеварении бездна факторов, и все необходимо учесть. Следуя по набросанному плану, я полностью отдаюсь своей интуиции и опыту. Здесь убавить пламя, тут растереть, тут поварить подольше - все клеится из мелочей, но каждая важна. Я импровизатор, я вольный художник, стремительная птица, ведомая рукой свыше, а от мамы мне достались не только красивые черные глаза (и да, они красивые, я заметил это, пока любовался на себя в зеркало Люциуса). Я ставлю много опытов, часто заканчивающихся фиаско. Нередко у меня что-то взрывается или портится. Выручай-комната наполнена дымом и самыми разными запахами, я едва не задыхаюсь, но, увлеченный работой, не обращаю на это внимания. Мне уже кажется, что зельеварение куда интереснее Темных искусств. Ну по крайней мере безопасней. Я собираю это зелье их обрывков воспоминаний, из фрагментов текстов старинных книг, из хорошо получившихся опытов, из идей, которые есть лишь один способ проверить. И очень скоро убеждаюсь, что мне нужен подопытный материал. *** В рекреации полным полно дожидающихся урока трансфигурации студентов. Ремус стоит возле меня с учебником в руках и, напряженно вчитываясь, листает его. Вокруг шумят и толкаются, мельтешат форменные мантии, но я успеваю заметить серую тень, промелькнувшую у плинтуса. - Остолбеней! - моего голоса все равно никто не услышит, а блеснувшее молнией заклинание никто не заметит. Но Ремус замечает. - Ну у тебя и реакция, - вздыхает он, - меня чуть удар не хватил... - Акцио, мышь! - шепчу я. Моя жертва проносится, несомая чарами у самого пола, под прикрытием длинных черных одежд учеников. Через секунду она оказывается в моих руках. С хладнокровием ученого, я обездвиживаю её, кладу в небольшой контейнер с отвертсием для дыхания и сую за пазуху. - Я думал, что девчонки боятся мышей, - издевается Ремус. Опять намеки, что я не девчонка. - А может, ты у нас мышей боишься? - взвиваюсь я, - хотите расскажу вам про волка, который боялся мышей? Он одаривает меня холодным взглядом, хотя я недалек от истины, если судить по тому, как он до этого пялился на мышь. - Не смешно. И тебе её не жалко, бедную? Что ты будешь делать, если она дуба даст от потрясения? - Выброшу её, - говорю я. О да, Лили Эванс в моём исполнении несколько прямолинейна. Но ему пора бы уже привыкнуть. А мыши вовсе не следует умирать, она в надежных руках. В Выручай-комнате я устраиваю клетку, куда сажаю своих подчиненных. Серые школьные мыши довольно неприхотливы, они копошатся в опилках, вполне довольные жизнью, которая постоянно преподносит им в моих руках утешительные призы: кусочки яблок и сыра, хлебные корки, конфеты. И я слежу, чтобы всем досталось. Конечно, не все побочные эффекты можно проверить на мышах. И все-таки я значительно продвигаюсь вперед, установив какие сочетания ингридиентов недопустимы, чего я лью слишком много, чего недостаточно. Я знаю, как что действует и как должно действовать в идеале. Я знаю природные свойства всех компонентов. Я терпеливо жду, когда найдется то сочетание, что повернет вспять процесс активации рецепторов. Однако, проходит не так много времени, прежде чем я убеждаюсь: работать надо не с рецепторами, а с гормонами. Энергия луны влияет в первую очередь на кровь, изменения во внутренней среде организма фиксируются рецепторами уже после того, как они произошли. Потом, по моим предположениям, сигналы поступают в гипофиз, а он выпускает уже новую порцию гормонов, которые отвечают за полную перестройку тела и непроизвольный выплеск магии. Все это я черпаю из книг об оборотнях и ликантропии. В результате, мне приходится внести значительные изменения в свой рецепт. Я берусь за фолианты, рассказывающие о различных зельях, работающих на крови, влияющих на кровь, впрыскиваемых непосредственно в кровь или содержащим её в своем составе. За несколько недель работы у меня скапливается полчище пробных зелий, что прошли проверку на мышах и теперь настаиваются в колбочках и пузырьках на полке в Выручай комнате. Но моя авантюра берет расплату без спроса. Все мои силы уходят на запал, все мысли вертятся вокруг рецепта, все мои знания в рамках зельеварения. Бессонные ночи сказываются гулом в голове, на уроках я сижу чисто теоретичеки и скатываюсь чуть ли не по всем предметам. Домашние задания я делаю кое-как, теряю свою природную внимательность и легкость концентрации, почти не расчесывая волосы, закручиваю их в неаккуратный пучок. Но мне почему то кажется, что все это неважно и радость поиска не покидает меня. У меня все получится, не может не получиться! Хотя мои мозги немного захлебываются в избытке информации, чтобы усваивать новый материал, я все равно читаю школьную программу и пытаюсь конспектировать на уроках. Быть прилежным учеником у меня в крови, хотя мне никогда не нравилась эта роль. Ремус все время твердит, что я слишком много времени трачу на изготовления зелья. Мне проще тратить ему назло, чем отступиться. Надо отдать ему должное, он неплохо помогает мне справляться с уроками, хоть моя навязчивая идея ему постепенно перестает нравиться. Не знаю, что тому причиной, но к середине марта он уже снова считает все это пустой затеей и поминутно напоминает мне о надвигающихся экзаменах. Его интерес угасает, а я не тороплюсь просвящать его касательно своей новой теории. Но однажды это все-таки сделать приходится, потому что во время ближайшего полнолуния мне нужно испытывать пробы на конечном материале. *** Пар валит из котла, обжигая мне руки, оседая на волосах. Сразу несколько составов, булькая, варятся слева и справа, поднимая в воздух полчища пузырей. Нож стучит по дощечке. В раковине сами собой дезинфицируются пробирки. Из крана капает вода. Ингредиенты периодически начинают плавать по комнате, под чутким руководством волшебной палочки Ремуса, переправляясь на мой рабочий стол или расставляясь на полках. Он сидит за маленьким столиком у стены и умудряется читать какой-то учебник. Я смешиваю толченую яшму с корнем улитоника. Внезапно вспыхивает зеленое облачко, а я самодовольно хмыкаю. Сую нос в свои записи, подчеркиваю очередную удавшуюся на практике формулу, потом пролистываю несколько страниц толстенной книги, заляпанной зельями. Оборачиваюсь к Ремусу. - Дай руку! - Зачем? Я говорю тем повелетительным тоном, которым говорят занятые работой за неимением времени любезничать. Так я говорю ему: " Дай пробирку!" или "Дай вон тот пакетик", и он не перечит. А тут вопросы. - Мне нужна твоя кровь, - спокойно объясняю я. - Что?! Он и правда в шоке. - Ну это же совершенно не больно, - вздыхаю я. - Зачем тебе? - Во-первых именно на ней я буду экспериментировать. А во-вторых в такого рода зелья всегда добавляют то, на что оно в дальнейшем будет воздействовать. Судя по его глазам, это уж слишком. Некоторые считают, что магия крови чем то отличается от любой другой, что она несет в себе что-то нехорошее и употребяют ее как правило в темномагических целях, но я даже никогда не удосуживался разбираться в причинах подобных предрассудков. - Ты далеко заходишь... - начинает он своим нудным голосом. - Настолько, насколько мне нужно чтобы добраться до цели! - я взмахиваю перепачканными ладонями,- Сделай одолжение, дай мне руку! Он колеблется. Тогда я смотрю ему в глаза выразительно и долго и любяще. Ума не приложу, я где я научился этим штукам, но они работают. Поломавшись немного, Ремус закатывант рукав. Изучаю его бледную кожу и голубые вены, длинные кривые шрамы и мягкие волосы, и в голову мне приходит, что до этого я препарировал только мелких позвоночных: амфибий и ящериц. Вспоминаю, как однажды мне нужна была свежеприготовленная кровь саламандры, я убил её и надрезал вдоль. Но саламандру я не любил. Нож поднимается сам собой и наискось рассекает бледную плоть. Разрез небольшой, но он в том месте где проходит артерия. Кровь хлещет струей, изгибаясь падает в банку лентой, что разбивается в капли, ударяясь о стеклянное дно. Её уровень поднимается, но она течет и течет и её так много, что я завороженно смотрю за её виражами. Спохватываюсь внезапно, когда банка почти полна, и, взяв его руку в свою, шепчу заклинание, прикасаясь палочкой к ране. Кровь останавливается. Ремус хлопает ресницами, широко распахнув глаза. Он глядит прямо в мои, и хоть моя легиллименция и очень слаба, я знаю, о чем он думает. Я тоже думаю о том дне, когда в прошлом году профессор Кетлберн показывал нам на уроке УзМС маленьких злобных человечков, размером с кулак, не помню, как они назывались. Один из них укусил Вирджинию за щеку, она вся была в крови. Лили тогда чуть не упала в обморок от вида крови, пока оказывала подруге первую помощь. Она бы не стала резать людей. Не с такой хладнокровной страстью, что была в моем лице. Я ловкими движениями палочки распределяю кровь из банки по сосудам. Опыт моей работы со свежей кровью невелик - все та же саламандра, но приходится рискнуть. И так как здесь я творец и первооткрыватель, рецепта у меня нет, и нет начерченного пути, в который раз полагаюсь на свою интуицию. Впрочем, она редко меня подводила. Ремус даже не смотрит на мои манипуляции. Несколько бледный, он уводит взгляд куда-нибудь подальше от моего стола. Для оборотня он слишком чувствителен. Да и для мужчины тоже. Часть порций под чарами свежести отправляется в холодильник дожидаться полнолуния. В оставшиеся капаю пробы реактивов и накладываю диагностические чары, вычитанные мною в учебнике по колдомедицине для анализа крови на вирус ликантропии. Как было сказано в книге, все составы принимают морковно-желтый цвет. Я отделяю плазму крови, добавляю свои пробные препараты, записываю в блокнот возникающие изменения. Ремус наблюдает украдкой, изображая равнодушие. День проходит очень быстро, а мне еще предстоит в точности оценить, как каждая из проб повлияла на свою порцию крови. Я увлечен настолько, что пропускаю ужин, Ремусу это не нравится, но со мной и раньше такое бывало. Он скармливает мне какие-то сладости, на которые я даже не успеваю обратить внимание, а потом начинает читать лекцию о режиме дня, правильном питании, необходимости сна и вредоносных газах, скапливающихся в непроветриваемых помещениях. Чем, разумеется, мне ужасно мешает и не только не прибавляет мне часов потенциального сна, но наоборот их тратит. Более того, когда мне говорят под руку, я могу что-нибудь напутать, поэтому я злюсь и пытюсь его выпроводить. - Ладно, я пойду, - говорит Ремус, когда видит, что дальше придуриваться нельзя, иначе я просто взорвусь - не засиживайся после отбоя! - Сладких снов, - говорю я сварливо, намекая, что мне спать придется немного. Только Ремус появляется в коридоре и стена за ним закрывается, как на него налетают Блэк и Поттер, дежурившие в коридоре. - Ну наконец-то! Голубки разлетаются! - Ты когда нам прикажешь тренироваться, голубчик? - Третий день не можем попасть в Выручайку, потому что вы там без продыху торчите! - А я так скучаю по хвосту, - скалится Сириус. Ремусу становится совестно. Лили пытается ему помочь и готовит лекарство, а он не сказал друзьям ни слова. Конечно, у неё ничего не выйдет, но даже если так, ребята стараются ради него, как и она. Уж кто-кто, а они то, доверяющие ему все секреты и на все ради него готовые, имеют право знать об этой затее. До чего же он неблагодарная свинья! Она хочет, чтобы это был секрет, но мало ли что она хочет. Выручай-комната настолько же их, насколько и всех остальных, и нельзя бесконечно её эксплуатировать. - Ну, и чего она не выходит? - спрашивает Джеймс. - Занята. - Чем, интересно?.. Что это у тебя, кровь? По рубашке Ремуса рассыпаны крохотные красные пятна, которые брызнули туда, когда Лили вспорола ему руку. Глаза Джеймса полны ужасом. - Откуда это? Чья это кровь? - Да так, - мямлит Ремус и сам не знает, почему боится признаться. Джеймс трясет его за плечи. - Что вы там делали?! - Да ничего, ничего особенного, - Ремус вырывается из рук Джеймса и спешит скорее исчезнуть. Сириус и Джеймс остаются ждать развязки с участием Лили у Выручай-Комнаты. Они молчат. Джеймс хмурится.  — Как думаешь, что это было? — спрашивает он.  — Без понятия. Тревога нарастает, и Джеймс строит безумные версии:  — Может, он её изнасиловал?  — Не-е… Скорее уж она его Но Джеймсу не до шуток.   — Или покалечил?  — Подождем, посмотрим. Сириус стоит, засунув руки в карманы брюк, а Джеймс бегает взад-вперед. Часы идут неслышно. Гремит отбой. Свет факелов становится все неровней, а тени пляшут отчаянней. Воздух напряжен, и в тишине каждый звук громче во много раз. Время тянется медленно. Джеймс ходит, нервно вороша волосы. Огни гаснут, все погружается во тьму. Луна наполняет воздух бледным сиянием. Сириус впрыгивает на подоконник в конце коридора и блуждает взглядом по окрестностям. А Джеймс все дежурит у выхода из Выручай-комнаты. Проходит еще около двух часов.   — Может, он её убил? — произносит Джеймс упавшим голосом. Сириус разражается хохотом. Его смех с хрипотцой отражается от стен, играя на натянутых как струны нервах Джеймса. Он подлетает к другу с поднятым кулаком.  — Заткнись, а то я тебя прикончу!  — Скажи ещё, что он ее сожрал. Кулак врезается Сириусу в челюсть, и в этот момент проход открывается. Лили возникает будто из ниоткуда и крадется вдоль стены, а двое друзей оказываются возле нее одновременно. Волосы Лили растрепаны, лицо в саже. В одной руке у неё портфель, другой она прижимает что-то к груди.  — Лили, с тобой все в порядке? — взволнованно кричит Джеймс ей прямо в лицо. Я никак не ожидал увидеть их здесь и не понимаю, чего им надо.  — Что он сделал с тобой? Тебе больно? — в глазах Джеймса сомнение и сочувствие.  — Что вы здесь делаете?  — Чем вы там занимались с Ремми? — спрашивает Сириус, преграждая мне путь.  — Не твое дело. Мой тон плохо действует на Джеймса, и на смену его беспокойству приходит злость:  — Повежливее, пожалуйста! А я так устал, что забываю сдерживаться.  — Пошел ты! Проскользнув под локтем Блэка, иду по коридору. Джеймс преодолевает шок от моей грубости и кричит мне вслед. Его слова хлещут меня по спине, как кнут: — Мы знаем, чем вы там занимаетесь! Вся школа говорит о том, какие книги ты хранишь в тумбочке! *** «Спустись в гостиную, пожалуйста, нам нужно поговорить!» Провожаю глазами записку, устремляющуюся ввысь в окно над моей головой. Он слишком хорошо знает мой почерк, чтобы подписываться. А я должен опередить его друзей и остановить Ремуса прежде, чем он сумеет им что-то рассказать. Я нервно прохаживаюсь взад-вперед по гостиной. Шаги сбивают ритм моего сердца. В гостиной почти никого нет, потрескивает камин, и в воздух поднимается теплый сладковатый запах. Стоит Ремусу показаться на пороге, я бросаюсь к нему и хватаю руками его запястья.  — Что-нибудь случилось? — недоуменно спрашивает он. Парочка старшекурсников бросает на нас ленивые взгляды из кресел на другом конце комнаты. Я тяну Ремуса за руку и подталкиваю к одному из диванов в углу у камина.  — Ты говорил своим друзьям о моих опытах?  — Нет, — он хмурится, — я как раз об этом подумал. Может, будет только лучше, если они узнают?  — Нет, — выдыхаю я, — прошу тебя, не говори им! Ни слова не говори!  — Но почему? Может, они могли бы помочь нам?  — О-о, нет, это исключено! Да как ты не можешь понять, ведь это же тайна!  — Они по-моему достаточно мне близки, чтобы можно было бы посвятить их в эту тайну. Если ты просишь, я конечно не скажу, но мне это не нравится.  — Ты обещаешь?  — Да, обещаю. Я прижимаю руки к его щекам и пристально смотрю ему в глаза.  — Спасибо, — говорю я. *** — Ремус, ты должен её бросить! — говорит Джеймс, едва только Ремус спускается в Общую комнату на следующее утро. Все трое стоят напротив него, скрестив руки на груди. Это решение принято окончательно и бесповоротно. И принято не им. Но это не тот случай, когда они будут решать за него.  — Нет. Что это на вас нашло? Джеймс и Сириус переглядываются. Сириус дергает бровью, мол, я же говорил.  — Она плохо на тебя влияет!  — Ничего подобного, — спокойно отвечает Ремус. Главное — спокойствие.   — М-м, ну тогда скажи честно, чем вы вчера вечером занимались? — тянет Джеймс недовольно. Сказать честно будет нечестно в высшей степени. У него до сих пор на щеках горят прикосновения ее ладошек. И он ее не выдаст, хоть это и бессмыслица.  — Чем можно по-твоему заниматься с девушкой в Выручай-Комнату, — улыбается Ремус, копируя манеру Сириуса.  — Темной магией, не хочешь! — взрывается Джеймс. Лицо Ремуса вытягивается. Питер расплывается в ухмылке.  — Не знаешь, какими книгами набит её комод? Твоей любимой Лилички, да? Смотри! Он бросает в руки Ремуса тяжеленную истрепанную книгу. Тот смотрит на обложку и, открыв, перелистывает несколько страниц дрожащими пальцами. Что-то у него внутри сжимается, хоть он никогда и не видел книг по Темной магии.  — Твоя Лили увлекается Темными искусствами! — объявляет Джеймс торжественно, — а ты так втюрился, что и не видишь того, о чем все говорят! "Да он просто ревнует," — проносится в голове у Ремуса. И злость на Джеймса занимает место сомнений в Лили.  — И что, — пожимает он плечами. Действительно. Он говорил с Лили очень много, даже больше чем с этими тремя, с которыми они обычно ржали, а не только лизался, как они, наверное, считают. И только разговаривая с человеком, можно увидеть его глубокий ум и чистую душу. Он это увидел, только он, а не сплетники, болтающие о ней вздор. — Как что? — вскрикивает Джеймс, а Сириус презрительно скалится, — она еще, чего доброго в Пожиратели Смерти пойдет!  — Не смеши меня. Она же сама маглорожденная.  — Ремус, неужели ты не видишь? Это не прежняя Лили, в неё словно бес вселился! Она стала совершенно невыносима, и если ты не чувствуешь разницу, ты просто слепой! — восклицает Джеймс в сердцах.  — Я вижу. Просто я люблю именно эту Лили, — говорит Ремус. Да, это правда! Он не любил ту Лили веселую и добрую, с ямочками на щеках, которая делилась с ним сладостями. Он любит эту, угрюмую и молчаливую, но такую нежную и хрупкую, и если бы она не изменилась, он бы не нашел своего настоящего, только ему одному принадлежащего счастья. Он не изменит своего решение, что бы ни говорил Джеймс.  — Ну знаешь, — фыркает тот. А Сириус вдруг заявляет категорически:  — Если ты еще не в курсе, Ремус, мы не общаемся с теми, кто лезет в Темные искусства. Мы немного по разную сторону баррикад с ними, что ли. Так что, ты уж выбирай, она или мы? В глазах Ремуса ужас, он не может поверить. То, чего он всегда боялся, случилось. Друзья отказываются от него. Правда, он, воображая себе этот страшный миг и помыслить не мог, что это произойдет при таких обстоятельствах. Но выбор невелик. Он знает, что в равной степени нуждается и в Лили, и в мародерах, и может даже больше в них, чем в ней, но только она бы никогда не поставила его перед таким выбором. Потому что ей он нужен во много раз больше, чем им. Потому что она без него не справится. Не только злость помогает ему, когда он произносит:  — Она. *** Чувствуя, что еще немного и расплачется, Ремус разворачивается и идет в спальню.  — Эй, стой, идиот! Мы же пошутили! — восклицает Сириус. Все трое срываются с места и бегут за Ремусом, но дверь на верху винтовой лестницы громко хлопает.  — Ну и придурок! — с чувством произносит Джеймс.  — Наконец то ты на своей шкуре почувствовал, каким ты был, когда бегал за ней, — говорит Сириус.  — Не может быть. Я же не мог настолько долбануться, — Джеймс оборачивается к Питеру, но тот кивает, улыбаясь.  — Сколько бы Эванс не менялась, но этот её талант остаётся прежним, — вздыхает Сириус, — вполне возможно, что она наше Мародерское проклятье, посланное свыше.