Внешность не главное

Все кончено, правда? Я допустил непоправимую ошибку, я все испортил, ошибившись на пару цифр в расчетах дозы и времени приема. А он меня предал. Я так торопился, что перепутал показатели процентного соотношения составляющих крови местами. Проверял, но не заметил. Меня так ослепляло счастье, что я совершил промах. И все пошло прахом, весь мой план. Весь так долго и тщательно приготовляемый праздник на кончиках моих пальцев. Но, может, это и к лучшему? Ведь иначе я никогда бы не узнал, что он может так со мной поступить. А, собственно, что он сделал плохого? Рассказал своим друзьям, которых очень ценит, которым безгранично доверяет и которые верно больше сделали для него, чем я, о моем безумном плане? О том, что я собирался сделать несмотря на все его протесты и просьбы. Дело ведь не в том, что он мне не доверял (хоть я и не оправдал его доверия), а в том, что он за меня боялся! А я вытворял такое, нагло наплевав на его чувства. Но почему, почему только он не предупредил меня о том, что пригласил друзей на этот жуткий эксперимент?! Неужели я бы не понял его? Неужели я был настолько эгоистичным в его глазах… Слова — лучшее лекарство от несчастья и недопониманий. Но слова это не мой стиль. Я не умею ими пользоваться. Гордо обидеться и уйти, пусть меня и самого переполняет чувство стыда и раскаяния, и мне самому есть за что извиняться, только так я и могу поступить. Легкий путь, конечно, и все-таки расспрашивать его о том, почему он так сделал, ниже моего достоинства. Все кончено, неужели? Я скриплю пером, выводя формулу за формулой, черными чернилами на шершавом пергаменте. Лампа моргает, и числа теснят числа, играя со мной в загадочный преферанс. Один за другим у меня выходят новые пропорции и дозировки, которые прячут свои лица, лукаво смеясь надо мной, потому что узнать верны ли они, можно только одним способом — проверить на практике. Одна за другой падают вниз из моих рук страницы книг, и я нахожу между ними засушенные листья, которые мы с Ремусом собирали осенью. Один за другим проходят дни, без его объятий и ласковых слов, нашептанных в затылок, которые не имеют ни цвета, ни запаха, ни тепла. Я есть ведь еще я и моя цель, к которой я упорно шел и которой достиг бы, если бы сделал последний штрих. От победы меня отделяла только неуверенность в том, что мои новые выводы действительно верные. Мое блюдо готово, но оно немыслимо без приправы, потому что в приправе заключается секрет его вкуса: наука зелий немыслима без эксперимента. Я буду не я, если не завершу начатое. Тем более, что давал себе ни одну торжественную клятву, лежа ночью без сна и перебирая в голове ингредиенты. И есть Петтигрю, которому не следует думать, что ему удастся запугать меня своими угрозами, и остальные мародеры, которым не удастся выгнать меня из школы, как бы им этого ни хотелось. Все кончено? Нет, не может такого быть! Это просто странный сон. За окнами плывут холодные туманы, словно природа забыла, что сейчас апрель и серебрятся волшебные розы в теплицах травологии, тусклые, как мои воспоминания. Мы провалились куда-то, в какую-то ловушку, потерялись в безвременье. Я закрываю глаза и снова представляю ту ужасную ночь, следующий за которой день так до сих пор и не наступил. Ночь, в которой вместе с последним поцелуем осталось и сгорело все, что нас связывало. Все доверие, все понимание, все мечты и надежды. Все, чего я больше не увижу в его потухших глазах, а он не увидит в моих. Я открываю их снова. Мир, кажется мне, перевернулся, но только теперь он встал на место. Я не могу творить чудеса. Он не может не лгать. Это закономерно, правильно, и правила игры так запросто не отменишь. Мы не созданы друг для друга, и нам не суждено быть вместе. Все до последнего слова в нашей пыльной трагедии — ложь. Но занавес опустился, свет зажегся. Маски сброшены. Настала пора говорить правду. Которой не существует. И вот в который раз серые глаза проскальзывают сквозь меня, я растворяюсь в тумане за окнами, исчезаю, но мое сердце не может остановиться, словно я пробежал километр, и звук удаляющихся шагов по коридору задают ему темп. И я бы не посмел возразить, о нет, я не поднял бы глаз, не напомнил о своем существовании, смылся бы вместе с туманом, как акварель под дождем, если бы нашел хоть одно доказательство тому, что за серыми глазами больше не существует огня, разоженного мной. Если бы хоть какая-нибудь правда или ложь, сон в майскую ночь или сплетница со Слизерина, могли убедить меня в том, что он погас. Все кончено, разумеется. Не осталось совсем ничего. Кроме любви. *** Неумолимо приближаются экзамены. Нас заваливают проверочными, практикумами и домашней работой. Не оставлять себе время на мысли — это ли не достойный сильной личности способ? Почти такой же, как злиться на того, кто пострадал из-за тебя, чтобы не чувствовать раскаяния. И я не могу, не хочу вспоминать, что потерял, и ем с учебником на коленях, и засыпаю с конспектом под рукой прямо на рабочем месте. Девушки, делящие со мной спальню, только понимающе переглядываются, уже привыкшие к выкрутасам Лили Эванс, потерявшей самое главное, что имеет человек: свою личность. Дни летят, хоть они и тусклы и однообразны, и все больше чернил в исчирканном календаре на моей полке. Все меньше клеток отделяют меня от неизбежного финала: экзамены закончатся, и мне придется ехать домой. И здесь то все и останавливается, натыкаясь на брандмауэр — а что же дальше то будет? Мне страшно представить. Я могу попросить директора оставить меня в школе. И что тогда сделают родители Лили? Что вообще случится, если кто догадается о моем преступлении? Следовало с самого начала дать знать учителям, министерству, верно? Но ведь теперь уже поздно, слишком поздно! Я не могу признаться в том, что бесстыдно обманывал всех целый год, выдавая себя за Лили. Или могу? Вообще за подмену личности грозит срок в Азкабане, и такая статья есть в своде законов. Но пусть делают со мной, что хотят, только бы вернуть Лили. Моя жизнь ничего не стоит. О да, я гнусный эгоистичный лицемер, и не будь я им, давно бы побежал писать признание. Я привык справляться со своими проблемами сам, но только не учел, что проблемы не мои и что справиться с ними мне не под силу. Министерство — это запрет на любую темномагическую деятельность. Цвертич отказался мне помочь, а Темный Лорд, наоборот — хотел. Так за что я себя ругаю? Чем, интересно, могут мне поспособствовать наши господа чиновники, известные ханжи? Заключением в тюрьму? Преступника вместе с его невинной жертвой, для которого ее тело — тюрьма похуже Азкабана — в одну камеру? Как мило! Я могу заявиться домой и сказать честно: я Северус Снейп, получите-распишитесь, а с Лили мы живем в одной коммунальной квартире. Темная магия, мама, сама понимаешь. Стоит, хотя бы ради того, чтобы полюбоваться на лицо отца, когда он поймет, что его сын вдобавок ко всем преступлениям теперь еще и баба. Лицо мамы я даже не хочу представлять, хотя у нее вопросов возникнет меньше чем у кого бы то ни было. Нет, это конечно, бесценный опыт — стать участником подобной трагикомедии — но будь у меня выбор, я предпочел бы куда-нибудь испариться, чтобы все обо мне забыли. Бросить школу и сбежать за границу? На что жить и куда податься? Да куда угодно, только не в родной город, в дом десять по Шиповниковой Аллее, меня бросает в холодной пот при одной только мысли о встрече с родителями Лили, которые по моей милости не догадываются, что их дочери больше нет. Я пытаюсь отвлечься от всего этого подготовкой к экзаменам, но что-то с моими когнитивными способностями, я тупо пялюсь на страницу, а в голове моей вертится черная бездна неизвестного грядущего. Мне страшно. Строчки не укладываются в голове, я читаю и снова вспоминаю о том, что так меня гложет, я не могу оторваться от этой земли и с головой уйти в море формул и фактов. Мои, звенящие до боли в голове, цепи крепко держат меня. Мне так хочется исчезнуть, сойти на остановке, оставив состав мчаться дальше навстречу обрыву, наложить на себя обливэйт, на себя и на всех, кто мог мне напомнить о существовании правил, которые мною были нарушены. Хочется думать что все так и было, что не было никогда тех двоих с разными именами, а был только я, нечто среднее между ними, и у меня раздвоение личности. Идея с обливэйтом выглядит парадоксально логичной. Я отстраненно начинаю перебирать в голове список тех, кого бы мне пришлось подвергнуть заклинанию. Ученики и учителя, наши родители, друзья, знакомые, целая толпа народу, но неосуществимо подобное только на первый взгляд. Я уже иду к кабинету директора с палочкой наготове, а вокруг меня плавают жуткие красные тени, когда открываю глаза и понимаю, что лежу на куче исписанных пергаментов с лекциями по Защите от темных искусств. Большие напольные часы в углу гостиной показывают полтретьего ночи, а в помещении ни души. Лампы погасли, но камин полыхает достаточно ярко, чтобы я мог понять, на чем заснул. Я не разобрал и десятой части запланированного. Я подношу к лицу пергамент, откидываюсь в кресле и начинаю читать, кусая до крови губы, чтобы сосредоточиться. Передышка немного помогла мне: словно тугой болт я ввинчиваю в свое сознание слова о тварях, живущих без света и воздуха, их странные латинские названия, описывающие картины поражений, которые они могут нанести человеку, многоэтажные заклинания, одно за другим, тяжело укладывающиеся в голове, написанные моей рукой, летящим почерком неизвестной мне школьницы, кажется, много лет назад… Раздается тихий шорох. Сдвигается портрет Полной Дамы, и кто-то входит. Судя по шагам, не один. Мое кресло стоит спинкой к проходу, и я затаиваюсь в нем, чтобы меня не заметили. Двое переговариваются шепотом, проходя по ковру к лестнице, ведущей в спальни. Они обсуждают что-то столь от меня далекое, что я, четко слыша каждое слово, не понимаю о чем речь. Потом шаги затихают не доходя до выхода, топчут ковер, а их обладатели шумно дышат. Я же сижу, почти не дыша и с досадой жду, когда же они уйдут. Слышится звук поцелуя.  — Спокойной ночи, — произносит кто-то, шурша мантией. Чьи-то шаги удаляются, но второй остается стоять на месте. Я раздумываю над тем, почему он не уходит и не ошибся ли я, строя такие предположения. Может быть, никого там и нет? Но в этот момент человек пересекает комнату и подходит к одному из высоких окон, видимо, до сих пор меня не заметив. Смотрю на стройную высокую фигуру на фоне иссиня-черного неба и понимаю, что это Блэк. Вот только его мне тут не хватало.  — Не спится, Эванс? — вдруг спрашивает он. Я в каком-то замешательстве разглядываю его спину.  — Ты знаешь, что я здесь? — нервно спрашиваю я очевидное. Блэк оборачивается, чуть склабясь. В глазах его вспыхивает пламя камина.  — Как видишь. Он достает сигарету и закуривает ее. Его движения так отточенно-небрежны, что приковывают взгляд поневоле. И я смотрю за ним, за его тонкими подрагивающими пальцами, за его злыми глазами, совсем черными в темноте, за его губами, рвущими дым в клочки, и в моей голове разливается странная пустота. Очень спокойная и неестественная. Блэк легко взлетает на подоконник. Его мантия свисает вниз черным шлейфом, а сам он похож на хищную птицу.  — Мне поручили поговорить с тобой. Я слушаю его без всяких эмоций.  — Решили, что пришла моя очередь, — говорит Блэк, опустив глаза в поисках невидимых пылинок на рукавах.  — Да, — соглашаюсь я. Я даже не осмысливаю его слова. Эта ночь была каким-то бездонным колодцем, в который что не кинь — не останется и следа. А он усмехается и пускает дым.  — Ты то хоть понимаешь, что виновата? Я молчу. До меня вдруг доходит, что больше всего на свете мне хочется спать, вот почему я почти ничего не воспринимаю, но в то же время пространство так напряжено, что не отпускает меня, и выпасть из него и забыться я не могу. Блэк говорит что-то страшно важное, и сколько значения в том, что это говорит именно он!  — Скажи, Эванс, что творится у тебя в голове? — вдруг спрашивает он. В его лице мрачное недоумение, какой-то меланхоличный вопрос, вся трагедия и тоска молодости и смерти собирается в его облике.  — Не знаю, — глухо говорю я просто для того, чтобы что-то сказать. Возникает пауза. Блэк поднимает бровь и стряхивает пепел. Он падает на ковер.  — Я ничего бы не стал тебе говорить, если бы не он, — коротко говорит Блэк. Я по-прежнему молчу.  — Мы бы не стали ничего делать, если бы не видели, что другого выхода нет, — он начинает сердиться, — тебе не кажется, что ты могла бы хотя бы попытаться загладить свою вину?  — Что же мне делать? — спрашиваю я. Вот так просто я сдаюсь. Спрашиваю у Блэка, что мне делать. Не ехидно, не саркастически, а до такой степени потерянно! Но по правде говоря, это последнее, до чего мне есть дело.  — Тебе следует хотя бы попробовать помириться. Это все, что ты можешь сделать, — отвечает он. Камин догорает так медленно, оставляя тлеть красные головешки, и тогда становится видно, что небо за окном начинает светлеть. *** Как легко сказать — помириться — и как сложно это сделать! Я пытаюсь понять, почему, ведь мне совсем не трудно признать свою вину. Мне трудно начать, заговорить после долгого молчания, выпустить первое слово, от которого будет зависеть так много! Нет, нет, лучше оставить все как есть, лучше даже не начинать этот страшный путь. Межличностные отношения, этот колючий терновник, дьявольские силки, это сплетенье нюансов, игра, где каждый неверный ход может стать роковым! Я сижу за завтраком, запихивая в рот овсянку, и стреляю вглядами в Ремуса, ничем в своем поведении не выдающего, что он догадывается о моем существовании, а Блэк стреляет взглядами в меня. На столе кавардак, устроенный совами, зал шумит, обсуждая Кубок по квиддичу. Поттера нет, он на тренировке. Потом я иду по коридору на урок Истории магии, очень медленно и неохотно. Надо отдать должное происходящему, так я еще никогда не боялся предстоящего урока Истории. Сидеть полтора часа под этими взглядами Блэка казалось невыносимым испытанием. Может быть, просто не ходить на урок, а поготовиться к экзаменам в библиотеке? Эта идея призывает меня попятиться и уже почти свернуть за угол, когда мне бросается в глаза то, как он нахально смеется. Его волосы струятся золотом надо лбом, в глазах искорки, губы изгибаются в улыбке. Я зажмуриваюсь, влюбляясь в который раз в оттенки, которыми наполняет мой мир его образ, и мне становится ужасно досадно, что все кончено. Кто только дал ему право так смеяться? Как я могу хотя бы подойти к нему, не то чтобы что-то сказать, когда вокруг такая толпа людей? Я гордо поднимаю лицо и шагаю мимо них всех, мимо веселой группы гриффиндорцев, смеющихся ерунде. Я вхожу в класс, потому что он не заперт, а проветривается, и сажусь на последнюю парту подальше от входа. Мы должны остаться наедине. Эта мысль очевидна, но она пугает меня. Если рядом никого не будет, что же защитит меня от поражения, от позора? Будет ли Ремус холоден или смущён или сделает вид, будто ничего не было? Все равно, все обречено, все бессмысленно. Класс пуст. Никто не горит желанием торчать здесь дольше положенного срока и нюхать пыль. Я складываю и раскладываю кусочек пергамента на столе. И что, собственно, не так? Разве я не хотел порвать наши отношения с Ремусом? Все по воле провидения сложилось, как нельзя лучше. Ему следовало забыть меня, он и забыл. Какая разница, что по этому поводу думает Блэк. Терять всегда больно. Но пусть лучше он думает, что потерял Лили, чем узнает, что она никогда с ним не была. Я вспоминаю его смех. Так смеются те, кто хочет забыть? Или те, кто не может этого сделать? Было ли спрятано в этом смехе то, о чем говорил Блэк? Были ли там остатки любви? Звенит звонок. Прямо из досок пола вылетает Биннс. Дверь распахивается и вместе с шумом из коридора вваливаются гриффиндорцы. Это происходит случайно, мои глаза были устремлены в дверной проем и ждали мелькания деталей, алых галстуков и отвергнутых воротников, волос и лиц надоевших и ставших родными однокурсников, но впервые за долгое время, я встречаюсь с Ремусом взглядом и меня охватывает чувство, что что-то непременно должно произойти. Мне кажется, что он бледнеет, но ему приходится отвести взгляд, когда он проходит к своему месту, подталкиваемый сзади Джеймсом Поттером. Все рассаживаются по скамьям, и урок начинается. Протяженность ожидания вызывает во мне напряженное отчаяние. Меня настигает ощущение, что больше я не выдержу, что я хочу сейчас, немедленно прекратить это любым способом. Разве я смогу ещё хоть раз увидеть эту пустоту в его безразличных глазах? Биннс уже начал что-то рассказать, но я вскакиваю с места и иду к выходу с каменным лицом. Мне вслед смотрят ученики, не знающие, что происходит внутри меня, и я до последнего глупо надеюсь, что Ремус броситься мне вдогонку, но этого не происходит. Последнее, что я вижу боковым зрением — лицо Блэка, выражающее презрение. На улице очень хорошо: пасмурно и дымно, а небо кажется зелёным. Я иду, чуть пошатываясь, по каменной дорожке, как по мосту над бездной, и каждый глоток теплого сырого воздуха делает меня капельку живее. Весна воскрешает меня незаметно и нежно, хоть ей и плевать на мои страдания. Я сажусь на землю и прислоняюсь к стене замка в одном из внутренних дворов. Это наше секретное место. Было. Когда-то. Здесь проходили часы нашего уединения. Часы любви. Если разделить в жизнь на временные отрезки, можно узнать, много ли ее приходится на любовь. И сколько на одиночество. Жизнь непозволительно коротка для счастья. Если счастье не вечно, зачем оно вообще? Зачем бороться, если все равно проиграешь? Я не хочу предаваться тоске. Я не хочу больше ни о ком думать. С меня довольно. Я встаю и намереваюсь уйти, когда вдруг вижу Ремуса. Он идет по пустынной галерее, мимо колонн, его мантия развевается и звук шагов эхом отражается от окружающих стен. Мне приходит в голову, что его друзья специально подстроили нашу встречу, потому что их, да и вообще никого, поблизости нет. Но это не придает мне решимости. Меня словно приковывает к каменным плитам, и кроме запаха пробивающихся между ними цветов, кажется, ничего не чувствую. Он замечает меня, но идет дальше, а слово, срывающееся с моих губ, действует на меня самого сильнее, чем на него, освобождая от каких-то невидимых оков.  — Привет, — говорю я. Мой голос очень тих, но вряд ли Ремусу нужно слышать, что именно я говорю. Когда наши взгляды снова встречаются, я чувствую себя готовым ко всему.  — Доброе… утро, — начинает он, а потом резко обрывает, — Лили.  — Я хочу поговорить с тобой, — я подхожу к галерее и поднимаюсь на ступеньку, отделяющую ее от двора.  — Правда? — вяло спрашивает он, и как ни странно я чувствую свое преимущество перед ним. Я был неправ и знаю это, а он, видимо, нет. Он не может себя обвинить полностью, и это то его и терзает.  — Прости, — произношу я. Я бросаю на него взгляд. Он смотрит на меня сверху вниз растерянно, потом слегка улыбается и нервно складывает руки:  — За что?  — За все, — отвечаю я, и тут на меня словно что-то находит — ты знаешь за что. Я думаю, что я не достойна прощения, но если ты можешь… если хочешь… пожалуйста, прости меня. Я не готова к тому, чтобы… Я не могу сформулировать и умолкаю.  — Лили, что ты только говоришь? Почему ты так думаешь, — бормочет Ремус. -…К тому, чтобы всю жизнь быть виноватой в твоем несчастии. В конце концов, я совсем не этого хотела! Глаза Ремуса широко открыты. Я искренне не понимаю, чему в моих словах он так удивляется. Потом он говорит:  — Я вовсе не… Я на тебя не сержусь.  — Это правда?  — Конечно. Я смотрю на него с подозрением. Почему между людьми все всегда так запутано?  — Тогда почему ты со мной не разговариваешь? — напрямик спрашиваю я. Наши глаза направлены друг на друга. Я думаю о том, как же давно не смотрел в эти серые загадочные дали, среди которых затерян проклятый рыжий огонь. Я любуюсь, он судорожно вздыхает и поднимает глаза.  — Я думал, ты не хочешь со мной разговаривать, — я молчу, и он произносит: — после того, что случилось. Я по-прежнему не понимаю, к чему он клонит.  — Но ведь ничего не случилось? — спрашиваю я, — правда? Мы живы. И если ты думаешь, что это твои друзья спасли мне жизнь, то это не так. Пусть Джеймс Поттер тешит себя этой мыслью. Я знала, на что иду.  — Ага, — говорит он неопределенно. «Ну что же ты?» — думаю я. Мысли несутся в моей голове: — «Неужели не будет как прежде, никогда не будет? Скажи хоть что-нибудь. Если даже и нет… это было бы правильно…» Он ничего не говорит и не делает.  — Так что? — не выдерживаю я.  — Что? Я ведь сказал, что все в порядке.  — В порядке? Тогда… — я осторожно перехватываю его пальцы между складками мантии, — возьми меня за руку, Ремус… — мне не хватает духу сразу перейти к сути, — ты все еще.? Я снова вопросительно взглядываю в его лицо. Он отбрасывает со лба волосы левой рукой, а правой сжимает мою.  — А ты? — медленно роняет он. Я победно ухмыляюсь, глядя мимо Ремуса в блеклое зеленоватое небо.