Внешность не главное

Совы летят над столами на фоне синего неба в изящных мазках перистых облаков, превращая трапезную в дикую степь, а завтрак — в кавардак. Пакеты фейерверком сыплются на стол, перемешиваясь с тарелками, пачки писем покрывают поверхность причудливым ковром. Туда и сюда снуют бумажные самолетики с записками. Лавиния перегибается через стол, протягивая кому-то соль, две руки встречаются в рукопожатии, постоянно кто-то вскакивает на ноги, затем садится обратно. За столом Гриффиндора всегда царит хаос и веселая суматоха. Под руками, тянущимися за почтой, под дождем совиных перьев, между обрывками оберточной бумаги и парящими над столом сладостями пробирается маленькая склянка. Она невинно опускается возле кубка Ремуса Люпина и переворачивается, выпуская свое содержимое в кубок. Никто не замечает ее, потому что глаза почти всех сидящих поблизости устремлены на Джеймса, рассказывающего какую-то красочную историю, а остальные заняты почтой. Выполнив свою миссию, склянка растворяется в воздухе, а я наконец то могу перевести дух. Решение приходит само собой. Ремус ничего не будет знать об эксперименте. Он не будет знать, что я слежу за ним. Если ничего не получится, он не будет расстроен. Если что-то пойдет не так, я смогу ему помочь. Сегодня, в ночь на двадцать пятое мая, в небе должна взойти полная луна, и сегодняшняя ночь решит дальнейшую судьбу не только Ремуса, но и мою. У меня было достаточно времени, чтобы еще раз сто перепроверить новые данные, но это не значит, что зелье сработает. Так или иначе, следующее полнолуние будет уже в конце июня, после экзаменов, незадолго до отъезда из Хогвартса и вряд ли у меня будет достаточно времени, чтобы дорабатывать зелье. Да и вообще, о том, что будет в июне, мне совсем не хочется думать. А о том, что будет в следующем учебном году, тем более. Сейчас или никогда? Или все-таки потом? Примирение с Ремусом подействовало на меня очень успокаивающе. Я вдруг подумал, что сколько бы обмана не было в том, что происходило между нами, это все же было лучшее, что со мной случалось. Я понял, что ради того, чтобы увидеть его снова в следующем году и снова быть с ним, я готов на многое. Притворяться Лили перед магглами и даже сказать правду своей матери (отцу об этом и знать не обязательно, пусть порадуется тому, что его сын канул в небытие) — это ведь совсем не так страшно. Я ведь честно старался, разве нет? Просто у меня не получилось. Это несчастный случай, и никто не виноват. И едва я представляю себе теплые осенние деньки, серые глаза Ремуса, преподавателей, читающих новый материал, жизнь без тычков и насмешек, без бессонных ночей в библиотеке, без попыток исправить непоправимое, это кажется чудесной сказкой, и мне хочется скорее начать новый учебный год, новую жизнь, и забыть свое прошлое, каким бы оно ни было. *** Ночью я покидаю замок и иду к Гремучей Иве. Я бы предпочел не следовать тоннелем до Визжащей Хижины, но никто не выпустит меня через главные ворота. Уже половина третьего, луна взошла давным-давно, и если трансформация все же произошла, я услышу шум из тоннеля. При воспоминаниях об этом черном тоннеле меня передергивает. Но разве молния может ударить дважды в одно и то же место? Ночь ясная, светлая и теплая, как молоко. На небе мерцают звезды и висит луна. Трава мокрая от росы. Пахнет весной. Ива стоит покачивая толстыми ветвями и кажется, что она пританцовывает под музыку, которую распознает из ночных звуков только она. Я ловко утыкаюсь палкой в сучок на ее стволе и останавливаю ее. Плотнее запахнув плащ, я ныряю в тоннель. Я благополучно добираюсь до Хижины, спустя примерно пятнадцать минут виляния по тоннелю. Я останавливаюсь и прислушиваюсь, но сверху не доносится ни звука. Идти дальше я не решаюсь. Вдруг я как всегда все испорчу?  — Ремус! — кричу я. Никакого ответа. Тогда я подбираюсь к люку и приподнимаю крышку. В Хижине темно, но на полу напротив меня лежат полосы лунного света, пробивающегося через щели между досками на окнах. Я выбираюсь наружу. Мои глаза постепенно привыкают к темноте и я различаю очертания покореженной мебели, но, скрипя старыми половицами, все равно постоянно на что-то наступаю. Наконец, обойдя комнату, я поднимаюсь на второй этаж, пытаясь тушить звук шагов не слишком качественным заклятием неслышимости.  — Я знаю, что ты здесь! — слышу я за своей спиной. Я вздрагиваю. Не понимаю, как Ремусу удалось скрыться. На моем лице неловкая улыбка, и я не могу позволить себе повернуться, пусть даже здесь и темно.  — Лили, уходи, ты меня слышишь?  — Разве ты не догадался? — спрашиваю я.  — Все равно уходи!  — Хорошо, — говорю я шепотом. Я спускаюсь с лестницы. Вижу его черный силуэт на фоне заколоченного окна. Потом прохожу мимо к двери и открываю ее. Выйдя на улицу, я накладываю Коллопортус. Я отхожу на несколько метров, глядя на сияющую луну, когда слышу позади себя щелчок двери и шаги по траве.  — Еще раз? — слышу я позади себя, — все сначала? Я оборачиваюсь к Ремусу. Я не знаю, как передать ему то, что чувствую я, как заставить его поверить, что никогда не надо сдаваться. Как объяснить ему, что мы победили? Я качаю головой.  — Нет, — говорю я тихо, — все иначе. Деревья стоят в цвету и в воздухе разливается восхитительный, слегка удушливый аромат. Жужжат шмели и майские жуки. Небо сияет пронзительной синевой, его цвет так истово красив. Ночь дышит лунной прохладой. Сама луна, огромная и круглая стоит над белеющими садами. В кронах деревьев и кустарниках поют соловьи. Картина, увидь которую в любовном романе или каком-нибудь спектакле, стошнит от сладкого привкуса во рту. Но все наяву, и эпичность момента зашкаливает. Я беру Ремуса за руку. Никаких облаков, никаких сомнений. Ветра тоже нет, воздух спокоен и прозрачен, раскрашенный запахами разнотравья, он пьянит голову и будоражит сознание. Вместо плача выпи соловьиные трели, то затихающие в ночных садах. то нарастающие снова, как волны волшебных морей, эхом раскатывающиеся над спящим Хогсмидом.  — Теперь ты мне веришь? — серьезно спрашиваю я. А что ему остается. Он смотрит на меня, его глаза в фиолетовый красит май, и в их глубине происходит что-то, чему он упорно не дает выплеснуться наружу. Какой-то карнавал теней, какое-то движение души. Там, на самой глубине падают какие-то засовы, открываются двери. Он становится на шаг ближе ко мне, хоть этого и не замечает, электроны его мира внезапно перескакивают на новую орбиталь. На мою орбиталь. И мы образуем связь по донорно-акцепторному механизму. Связь, которой раньше не было между нами. Которую мы построили сами, и сила которой в этом и заключается. Никто ее нам не посылал. Его шаги тормозит трава, а они тревожат сонных мотыльков. Весенний звон наполняет воздух как растревоженный эфир и так и ждет, когда в него обронят слова, и превратят звуки в мелодию. И я жду.  — Ты… ты просто сумасшедшая, — говорит Ремус. Румянец удовольствия заливает мои щеки, его чуть ошалелая физиономия радует взгляд, и я мурлычу под дирижерской палочкой эндоморфинов:  — Это твой лучший комплимент… Он долго вглядывается в меня, постепенно теряя удивленность. По его губам пробегает тень улыбки, и он пожимает плечами. А потом мы шагаем по ночной росе мимо Хогсмида, куда-то, куда глаза глядят, идем и идем, не говоря ни слова, и не чувствуя никакой недосказанности. Таким прекрасным кажется мир в этот вечер.  — Я не смогу отблагодарить тебя, Лили, — говорит он, останавливаясь возле живой изгороди из сиреневых кустов — не в моих силах сделать для тебя что-то, что могло бы с этим сравниться.  — Ошибаешься, — усмехаюсь я, обхватывая его за шею.  — Нет, не ошибаюсь. Может, он поэтому так активно сопротивлялся? Боялся остаться в долгу?  — Можешь на мне жениться, — смеюсь я, полупьяный от запаха сирени.  — - О, а ты оказывается предусмотрительна. Не могла же ты выйти замуж за оборотня, а теперь попросту не оставила мне выбора. Одним выстрелом — двух зайцев, верно? Его шутки звучат как намек на то, что мне следует быть серьезнее. Только я не понимаю, зачем.  — Неужели человеку ничего нельзя сделать просто так, никого не делая своим должником? Ты говоришь ерунду, лучше молчи.  — Слушай, ты не можешь так просто все это оставить! Ты сделала гениальное открытие, твое изобретение тебя прославит, ты сама то это понимаешь? Ты должна запатентовать его, послать свои отчеты куда-нибудь в «Магию и науку», ты должна рассказать всему миру.  — Должна? — спрашиваю я несколько смущенно — но я не хочу! Это мой подарок, разве ты не понимаешь? Он только для тебя… — Что? — вот сейчас он действительно выглядит сбитым с толку, — но это же эгоистично. И я просто не соглашусь скрывать свое спасение. Если это подарок, то я вправе им распоряжаться, как мне угодно.  — Зелье не является лекарством, оно просто снимает симптомы, но его эффект не бесконечен, тебе придется пить его каждый раз перед полнолунием.  — Ну и что с того? Разве тебе не хочется изменить этот мир к лучшему? А если кто-то другой повторит твой рецепт, и вся слава достанется ему, ведь тебе будет обидно.  — К чему спорить. Хочешь — расскажи всем, но я не желаю, чтобы кто-то знал, что я в этом участвовала. И пожалуйста, не порть красоту всеми этими практическими рассуждениями. Просто забудь об этом, хоть ненадолго. Он смеется.  — Вот чудная! Забыть о чем? О том, что у нас есть удивительная возможность принести пользу стольким несчастным, и даже не у нас, а у тебя, наконец доказать, что твое существование было не бессмысленно, что все круги могут замкнуться, но совершенного тобой уже никто никогда не отменит! Это же настоящее счастье, Лили! А деньги? Ты будешь богата! Твое будущее уже обеспечено, тебя прямо сейчас примут не колеблясь в Академию зельеваров, или в больницу святого Мунго, или в Министерство Магии на работу. А ты хочешь от всего отказаться?  — Забыть о том, что на этом свете есть еще кто-то кроме тебя и меня, — объясняю я шепотом, — что есть другие места, кроме Хогсмида, что бывает другое время суток, кроме ночи и другие месяцы, кроме мая. Я не хочу помнить ничего другого, кроме того, что происходит прямо сейчас, здесь, с нами! Я судорожно вздыхаю. Его возбужденное лицо смягчается и он притягивает меня к себе.  — Ну ладно. Я же ничего не могу сделать, кроме всяких поцелуев и болтовни. Пусть будет как ты хочешь, эта ночь в твоем распоряжении. Я перехватываю его кисть и тычусь в нее лицом. Цветущие яблони принимают нас под белые своды импровизированного храма. У нас свой алтарь, свое распятие и даже хорал свой. Мы не оскверним этих священных стен своей любовью, потому что для нас она тоже священна. Всю ночь напролет мы целуемся под дождем опадающих лепестков. *** Первые отсветы солнца падают на пыльную, покосившуюся кровать. Мрак начинает рассеиваться. На смену умолкнувшим ночным птицам приходит бодрый утренний крик из кустов. Я просыпаюсь, вздрогнув. Ремус лежит возле меня, наши руки переплетены, а волосы рассыпаны по грязному покрывалу. Его глаза закрыты, а лицо так спокойно и прекрасно, что мне кажется, что он спит.  — Хорошо, что ты не снес эту кровать, пока буйствовал здесь, а то нам бы пришлось спать на полу, — шепчу я, чтобы проверить, правда ли это. В его лице какое-то движение, он бросает на меня взгляд из-под полуопущенных век и чуть улыбается. Я не двигаюсь, попав в объятия мгновения. Секунды текут одна за другой, неторопливо, уверенно. Лучи солнца вдруг зажигаются в небе и, проходя через щель между досками заколоченного окна, греют мои щеки. Кусочек света на наших мантиях становится все шире. Да разве когда-нибудь закончится это блаженство? Разве вся жизнь не заключена в нем, как джинн в бутылке? Запах пыли, вертящейся в воздухе, кажется знакомым и близким, все наслаждение и вся мука, выпавшие на нашу долю, слились воедино в этом сонном экстазе. Мы не шевелимся, но комната будто плывет куда-то, вместе с восходящим солнцем. Кажется, что никогда я не был так счастлив.  — Помнишь, Ремус, ты говорил мне, что внешность это не главное, — я говорю не шепотом, но каким-то нереалистичным, необыкновенным тоном, вписывающимся в обстановку, словно мои слова не могли не прозвучать. Он кивает, ничем не показывая удивления или настороженности.  — Ты говорил, что самое главное — то, что внутри, — продолжаю я, лениво перебирая его отливающие бронзой волосы, глядя на пряди, струящиеся между моих пальцев, потому что не могу смотреть ему в глаза, — скажи мне честно… ты любишь мою душу? Или мое лицо?  — Мы столько общались, делились опытом, — говорит он после паузы, — неужели ты думаешь, что все было просто так? Какой странный ответ! Да это и не ответ вовсе.  — Общаться можно, будучи просто друзьями. В этом ведь нет никакой романтики.  — Для меня есть.  — Ну все же, если бы я выглядела иначе, ты бы меня полюбил? Он бросает еще один взгляд, не такой быстрый и более внимательный, который задерживается на мне совсем ненадолго.  — Думаю, да. Иначе бы вышло что я лгал, когда говорил, что внешность не имеет никакого значения. Мне чудится, или в его голосе действительно насмешка?  — А пол? — неожиданно спрашиваю я.  — Пол?.. Не знаю. Я с таким не сталкивался…  — Почему ты смеешься?  — Почему-то мне смешно.  — А мне вот совсем не до смеха!  — Да в чем же дело?  — Неужели ты ни о чем не догадываешься? Вся эта тишь и прелесть давно растворились, и я уже смотрю прямо на него, приподнявшись на локте.  — По правде говоря, — выдает он медленно, не спуская с меня глаз, — я надеюсь, что еще не сошел с ума.  — Нет. Ты не сошел. Но я действительно не Лили Эванс. Я… Признание готово стать моим третьим подарком. Но говорить становится ужасно трудно, горло перехватывает спазм, и я, сползая обратно на кровать, шепчу:  — Угадай, кто я.