Внешность не главное

В своем кабинете Дамблдор усаживает меня за стол. Мне еще ни разу не доводилось здесь быть, и как бы взволнован я ни был, я оглядываюсь вокруг и удивляюсь необычной обстановке. Кругом стоят стеклянные приборы, издающие присвист, стена за директорским столом увешана портретами директоров и директрис прошлых лет, а на жердочке возле окна сидит настоящий феникс. Делаю вид, что разглядываю этого феникса, а Дамблдор говорит торжественно.  — Я поздравляю вас, мистер Снейп. Вы очень хорошо прошли мою проверку. Можно сказать, блестяще.  — Проверку?  — Именно. Бросаю недоуменный взгляд на профессора, чьи глаза мерцают, как две звезды.  — Давно вы знали, что я это не Лили, сэр?  — Помилуйте, это ведь было очевидно, — говорит Дамблдор благодушно. Я вынужден признать поражение.  — Но мне, по правде говоря, был весьма любопытен этот уникальный магический эксперимент. И как волшебнику и как знатоку людских душ, простите мне мою нескромность. Мне было интересно, как вы будете действовать в сложившейся ситуации, как изменится ваша магия и влияние магии на вас… На секунду я представляю себя на месте Дамблдора и даже завидую ему. Хорошо, что хоть кому-то весь этот водевиль принес пользу.  — И у вас много наблюдений? — спрашиваю я.  — Достаточно. И надо сказать, весьма любопытных. Мне хотелось бы знать, что он имеет в виду, но вот спрашивать об этом не хочется совсем.  — Человек часто оказывается в ситуации, когда одна его половина хочет чего-то, а другая — нет. Человек подобен весам. Разум и чувства сражаются в нем яростно и бескомпромиссно, но в то же время одно не существует без другого, — он взмахивает руками, изображая чаши весов, — С вами происходило нечто подобное. На этом свете все имеет свое зеркальное отражение, любовь похожа на ненависть, корпускулы — на звезды, глубины океана — на космос. И в поведении всякого живого существа прослеживается одна и та же общая модель. Так уж устроен ум человека, он все меряет своими, привычными и изученными, мерками, пытается все свести к единой схеме, во всем ищет аналогию. Вы замечали это, не правда ли? Его голос обманчиво расслаблен, и его странные высказывания заставляют меня отвлечься от того, что привело меня в его кабинет. Меня унесло в такие дали, что когда он вдруг зачем-то умолкает, задав риторический вопрос, я целых полминуты сижу, не отвечая.  — Да, сэр, — наконец, говорю я. Он улыбается.  — Гениально! Я знал, что вы не могли не заметить. Но, глядя на вас в течение этого года, я подумал, до чего точно бывает это сходство. Трагедия человека, внутри которого под действием проклятия встретились две личности, не так уж значительно отличалась от трагедии, которая случается со всеми нами при рождении. Наша душа создана контрастом, и без контраста жить не может, но именно он не дает ей покоя! Человеческая природа мятежна, она мечется в поисках выхода из бренной оболочки, дарящего ей бессмертие. Вы пытались найти противоядие, но мисс Эванс препятствовала этому. Она шагала навстречу любви, навстречу жизни, навстречу прекрасному. Теперь уже не вы, а она была экспериментатором. Но я уверен, поработай вы немного самостоятельно, не отвлекаясь на прочие факторы, вы бы высчитали, как производится ритуал. И весьма вероятно смогли бы его провести. Я с удивлением взираю на Дамблдора. Он, конечно, довольно нестандартен для директора школы, но призыв, почти открытый, студента к проведению опаснейшего темномагического ритуала — явно не самая удачная его шутка.  — Ваша магия и магия мисс Эванс слились воедино и усилились во много раз, — поясняет он, — Быть может, вы слышали и о таком эффекте? Просто вы пока не научились ее как следует применять, потому что она очень специфична. Для того, чтобы полностью овладеть ею, не скрою, должны пройти долгие годы. Однако кое-каких успехов вы ведь уже достигли, не правда ли?  — Не могу сказать, что я стал хорош в колдовстве, сэр, — откровенно говорю я, — напротив, многие заклинания даются мне с трудом.  — Ценные дары требуют особенного обращения, мистер Снейп. Поначалу вы попросту не знали, как пользоваться этой новой магией. Но вы учились со временем, и если бы продолжили, достигли бы грандиозных результатов. Но ведь вы не хотите продолжать?  — Нет, — говорю я, — видите ли, сэр, на мой взгляд я не совсем имею на это право.  — Резонно. И тем не менее вы не приняли предложение моего друга.  — Значит, это вы его пригласили?  — Да. У него большой опыт работы в этой области. Думаю, он сможет нам помочь.  — Но… — я надеюсь, он поймет, о чем я, и не договариваю.  — Он не станет торговаться, я все улажу. Нужно некоторое время, чтобы все подготовить. И главное ваше согласие. — Согласие… — мой голос чуть садится.  — Да. Ведь это все-таки не рядовая процедура и может повлечь за собой последствия. Вы согласны стать участником эксперимента? Участник эксперимента, пешка в игре. Прежде я доверял только себе. Я был испытуемым, но был и испытателем. Во мне перешептываются странные страхи. Совсем недавно я готов был отдаться в руки незнакомого человека, подтверждающего свою квалификацию лишь на словах, лишь бы решить мучившую меня проблему, но Дамблдор сбил меня с толку своим признанием, что ему все было известно и что это был его план. Если доктор и вел себя отвратительно, то по крайней мере честно сказал, что ему нужно. А Дамблдор… Директор школы несет ответственность за учеников, откровенно говоря, он по закону обязан искать выход их подобных ситуаций. И я должен быть ему благодарен. Моя мечта наконец сбывается, в это сложно поверить, но скоро мы с Лили станем свободны. Выхода у меня нет, один за другим садятся все монгольфьеры. Впереди нас ждет последнее приключение.  — Ну конечно согласен, — отвечаю я.  — Очень хорошо, — вид у Дамблдора, словно он уладил сложный вопрос, — а теперь позвольте разъяснить вам вашу задачу. Я пожимаю плечами. Разве я могу быть чем-то полезен?  — Дело в том, что в процессе ритуала нам придется воссоздать ваше тело, чтобы поместить туда непосредственно вашу душу. Душа же Лили Эванс останется здесь. Чтобы это осуществить нам нужна какая-то частичка вас, частичка вашего прошлого тела.  — Но где же я ее возьму? — глухо спрашиваю я.  — Я думаю, что где-то должны были остаться ваши волосы. По счастью, они имеют привычку падать с человека, за все цепляться, путаться в расческе, заползать под ковер. Волосы — своенравный народец, но у них хорошая память. Недаром влюбленные дарят друг другу свои локоны. И это как раз тот редкий случай, когда и их вездесущность и сохранность сыграют нам на руку. Я приподнимаю бровь.  — Вы так уверены, что у меня дома с августа остались волосы?  — Вообще да, уверен. Но Манящие чары не работают на таких расстояниях. Поэтому я и прошу вас съездить в дом ваших родителей и принести пару волос. Как вы понимаете, это в ваших же интересах.  — Хорошо, сэр, я попробую.  — Чудесно. Я сделаю тебе портключ и дам пропуск на выход их школы, покажешь его Филчу. Какой ваш домашний адрес? — он как-то резко переключился с «вы» на «ты», а потом обратно. Я называю, и он, вынув из ящика стола деревянный рожок, начинает шептать над ним заклинания.  — Успеете до завтра? — спрашивает он, протягивая мне дезактивированный портключ. Я киваю.  — В таком случае приходите завтра вечером в мой кабинет. И помните, — тут его лицо стало особенно серьезным, — все, о чем здесь шла речь, должно остаться между нами.  — Но ведь Ремус Люпин захочет узнать, зачем вы меня вызывали.  — Передайте ему, что я восхищаюсь его самообладанием. А вызывал я вас разумеется затем, чтобы узнать, с какой целью вы приехали в школу и учились тут целый год в чужом обличье. Разве это не очевидно?  — Вполне, — вздыхаю я, — до свидания, профессор Дамблдор.  — Удачи, мистер Снейп. *** Вечерний свет пронизывает тонкие облака. Я шагаю по подъездной дороге к воротам Хогвартса. На улице приятно тепло. Сколько всего случилось с тех пор как зимой, так же решительно и с тою же надеждой я шел к воротам, чтобы переместиться в Малфой-Мэнор! А сколько с тех пор, как я последний раз был в городе, куда сейчас направляюсь? Моей душой на миг овладевает какая-то чистая, счастливая тоска. Внутри меня играют лучами солнца воспоминания, и понимание, что все должно закончиться там, где начиналось, придает мне необоснованной уверенности, что все закончится хорошо. Я крепко хватаюсь за светящийся синим деревянный рожок и лечу за мили от Хогвартса. Меня выбрасывает на опушку леса. В нескольких десятках ярдах от меня проходит каменная стена, огораживающая чей-то сад. За ней начинается город. По левую руку тянется ряд гаражей, задними стенками с узкими окошками они смотрят на лес. Пахнет смолой и весенними цветами. Я иду по тропинке вдоль стены. Чувства спутываются в цветной клубок, но внутри него происходящее не кажется таким уж уникальным. Стена переходит в живую изгородь, за ней следует деревянный забор, потом другой, а я думаю, как бы избежать встречи со своими родителями и как искать проклятые волосы. Надеюсь, достаточно будет подняться к себе и произнести «Акцио». Участки обрываются, дорога спускается в низину. Перелезая через упавший фонарный столб осознаю, что я в школьной мантии. Так, ну это уже верх идиотизма. Мне приходится шарахаться от редких прохожих и добираться до Паучьего тупика закоулками и задними дворами. Меня все равно замечает парочка каких-то маглов, куривших на балконе, но ничего особого не случается, они молча провожают меня равнодушными взглядами. Дом номер два выглядит как обычно. Я боюсь к нему приближаться и, обходя вокруг, заглядываю в окна. Солнце по-прежнему отражается в них, бликуя и мешая обзору, по-прежнему играет на железном хламе под крошащимся крыльцом и на дверной ручке. Как будто ничего не изменилось. Может, сейчас тридцать первое августа? Я присаживаюсь на деревянный ящик, потом вскакиваю. Ладно, на таком маленьком расстоянии от дома волшебницы, Надзор не засечет моих действий. Или он вообще меня не контролирует? Я накладываю чары обнаружения и со злости пинаю ящик, убедившись, что и мама, и отец находятся в доме. Но у меня же получилось той ночью первого сентября. Тогда я даже не проверял, есть ли кто дома. Но тогда все было иначе, я был словно пьян от отчаяния и казалось, мне нечего терять. И у меня были ключи, хотя зачем они, когда я могу взломать замок… Я обхожу дом вокруг и смотрю на свои окна. Проще всего просто влезть через окно, и потом так же выйти. Жаль, что я не владею дезиллюминацией. Почти целый час я сижу, притаившись за домом на земле и вдыхаю запах помоев и реки. Я на всякий случай дожидаюсь сумерек, того момента, когда из чьих-то открытых окон начинает доносится пьяная брань и звуки убогой магловской музыки. Мерзкие и очень уютные звуки. На кухне у меня над головой зажигают лампу, и я вздрагиваю, ловя в ладони лужицы желтого света. В сгущающейся темноте я сотворяю некое подобие лестницы, а потом ставлю ее к стене, прикладывая все усилия, чтобы по ней можно было забраться в мое окно, но при этом ее не было видно из других окон дома. Уже на третьей ступеньке понимаю, что на самом деле мне жутко, а лестница весьма неустойчива, но пути назад нет. «Это всего лишь стремянка, а я лезу за книгами,» — говорю я себе, поднимаясь еще на шаг. Чтобы проникнуть внутрь мне приходится выбить стекло, наложив Заглушающее. Оно разлетается, беззвучно и сюрно, забрызгав комнату острыми осколками. Я, затаив дыхание, шагаю со ступеньки прямо на подоконник. Свет фонаря выхватывает кусок мира, который остался в забытом прошлом. Несколько лоскутков тускло желтого цвета — потолок, пол, стены и мебель. При таком освещении невозможно различить, как все это выглядит на самом деле. И я не хочу вспоминать. Но именно здесь я взял несколько книг и своих личных вещей, чтобы упасть в пропасть обмана, которым я жил весь этот год. Здесь я прощался со своей индивидуальностью, тогда еще не понимая, насколько это окажется просто. Все мои мысли были о том, как тяжело притворяться другим человеком, пусть даже хорошо знакомым. Мне и в голову не могло прийти, что через несколько месяцев я забуду, каково это, быть именно собой.  — Акцио, — шепчу я, и, слава Мерлину, Дамблдор оказывается прав. Длинный и тонкий черный волос выползает откуда-то из складок ковра с заметным усилием и проносится паутинкой по воздуху, опускаясь в мою протянутую руку. Я смотрю на него почти спокойно. *** Я благополучно возвращаюсь обратно и передаю свой волос директору, испытывая при этом определенную неловкость. Он сообщает мне, что будет ждать меня завтра в девять вечера и велит хорошо выспаться. В девять я поднимаюсь к нему наверх и называю пароль, который он использовал вчера. Узкая винтовая лестница скользит вверх. В груди у меня расползается гулкий страх.  — Готовы? — спрашивает Дамблдор, когда я вхожу. Я киваю, хоть и не понимаю, что он хочет этим сказать. Дамблдор смотрит на часы.  — Начнем после того, как дадут отбой. Скоро придет мой друг, он заканчивает приготовления. Он вас осмотрит. А пока, — он взмахивает палочкой, и в воздухе появляется большая бутыль с перламутровой сиреневой жидкостью, и бокал, наполняющийся на лету из нее, — выпейте это. Я беру бокал. Похоже на успокоительное зелье, но что-то с ним не так. Над ним видимо хорошо поколдовали. Я бросаю на Дамблдора взгляд и выпиваю залпом. Несколько минут ничего не чувствую, но потом и правда становится спокойнее и даже веселее. Дамблдор наблюдает за мной. Вскоре появляется и доктор. Лицо его абсолютно спокойно, он холодно смотрит на меня и ничем не выдает воспоминаний о произошедшем. Он подходит и делает несколько движений палочкой, накладывая диагностические заклинания. Я чувствую лёгкое покалывание под кожей. Потом он берет мою руку и рассекает ладонь заклинанием. Кровь наполняет крошечный хрустальный сосуд. Он залечивает порез прикосновением руки.  — Мне нужна ваша кровь для ритуала, — говорит он, заглядывая мне в лицо, и по его лицу внезапно пробегает злая улыбка, — это проба, я должен ее проверить. Позже я возьму ещё. Он говорит Дамблдору, что все прочее готово, и уходит. Дамблдор обходит кабинет, что-то бормоча себе под нос. Кажется, что он забыл обо мне, но ровно в десять, когда над школой разносится колокольный гром одинокого удара отбоя, директор останавливается и складывает руки лодочкой, уставившись на меня, будто бы в предвкушении веселья.  — Думаю, можно идти, — объявляет он. Он хлопком гасит свечи, кабинет погружается в полумрак.  — Следует быть экономным, даже в мелочах. Прошу, — он придерживает для меня высокую дверь кабинета и спиральная лесенка змейкой скользит вниз, унося нас двоих из башни. Коридор отливает гранитным лавандовым, за окнами галереи плывет белая луна в ущербе. Я гадаю, куда же мы направляемся. Тем временем мы спускаемся на первый этаж напрямик: Дамблдор просто велит парящей лестнице приземлиться на нижней площадке, минуя остальные. Мы проходим знакомым мне путем в Большой Зал. Ночь, тишина, сгущающаяся по углам темнота, в коридорах никого нет, а я иду с директором, одетым в длинное серебряное платье и высокий колпак, словно во сне. Все это делает привычные места совсем другими, охваченное волной возбуждения сознание как кривое зеркало или цветное стекло незаметно искажает линии школьных стен. В Большом Зале мы движемся вдоль столов двумя неслышными тенями. Знамёна факультетов слегка покачиваются и поблескивают в темноте. Дамблдор сворачивает и направляется к одному из каминов в стене. Это старинный камин, облицованный мрамором с украшениями по бокам. Дамблдор взмахивает палочкой несколько раз и касается кончиком одной золотой завитушки на нем. Задняя стенка растворяется в темноте, открывая черный проход, а основание топки опускается вниз, преобразуясь в ступеньки.  — Спускайтесь, — велит Дамблдор, озаряя проход голубоватым светом своей палочки. Где-то под Большим Залом, но над подземельями оказывается находилось широкое помещение с низким потолком. Его каменные стены кажутся зеленоватыми, а на окнах вишневые витражи, впускающие в комнату нежный подкрашенный свет. Темнота ночи тут неведома, зал находится под землей и освещается чем угодно, но только не солнцем. Мы выходим на середину зала, стены и окна теряются в полумгле, а остается только зеленое и розовое свечение. В центре на полу начерчена пентаграмма, на другом конце зала поблескивает котел над синим пламенем. Откуда-то из-за наших спин появляется доктор и обходит нас тихими старческими шагами.  — Станьте здесь, — говорит он мне. Я встаю в круг, очерченный углем. Он берет еще моей крови, а потом отрезает лоскут мантии. Не знаю, насколько холодно в помещении, но меня бросает в жар. Доктор отходит к котлу, и его руки и лицо становятся синими от света пламени. Он опускает ткань в зелье, затем поднимает палочку вверх и начинает читать заклятие. Я закрываю глаза. Старинный латинский текст похож на молитву, голос старика, отражающийся от далеких стен кажется потусторонним. Я, я, душа, поселившаяся в чужое тело, потеряв собственное, слышу одно за другим смутно знакомые загадочные слова и начинаю постепенно выпускать из сознания их смысл — не это ли чувствует душа умершего, когда того отпевают? Как красива моя молитва заупокой, она предназначена только мне, я уже не понимаю, что происходит и не помню своего имени. Я умираю? Вокруг кольцом вспыхивает огонь. От него, мгновенно сделавшего полумрак тьмой, вверх поднимается не дым, но цветные картинки. Мои воспоминания рекой льются мне в голову, возможно, я сплю и вижу все это во сне. Мелькают узкие улицы, старые дома, склоненное надо мной лицо матери и тонкая прядь волос, свисающая из-за плеча. В желтоватый сумрак комнаты врывается что-то зеленое, полный сад пушистых пионов, дорожка мимо красных лопухов, Петуния, отчитывающая собаку, миссис Эванс и с ней пожилая женщина, бабушка Лили. Качели взлетают высоко-высоко, и мир переворачивается вверх тормашками, она хватает меня за руку, мы прячемся за кустами барбариса и верим, что будем великими волшебниками. Над фабричными трубами вьется сизый дым, превращаясь в темные облака, дует сильный апрельский ветер, и я загадываю желание. Мать сажает меня на стол и показывает буквы, цифры и волшебство , а где-то там за синим зимним окном, за мрачными домами и за рекой, ужасно далеко есть другой мир, есть школа Хогвартс, и там когда-нибудь мы непременно будем счастливы. Листочки летят вокруг моей головы, знаешь, мама, этот шарик был голубым, честное слово, я сама не понимаю, почему он теперь как мои глаза. Я падаю с самоката и разбиваю коленку, мое платье заливает кровью, я плачу, ведь мне катастрофи-чески больно. Мама кричит в ответ визгливо и холодно, но разве она может совладать с отцом? Это то самое ужасное — она никогда не соглашается сразу — ни с одним из его обвинений, а потом все равно сдается и плачет. И слушать это невыносимо. Подъемные краны похожи на драконов, а копры, забивающие сваи — на молоты в адской кузнице, дождливой ночью ветки деревьев бьются в стекло, а я не верю Петунии, письмо придет, оно ведь придет? Стены оклеены газетами, разбитые стекла тоже, их интересно разглядывать, а я уже знаю все колонки наизусть, все мое тело горит, по потолку и стенам бегают черные пауки, и руки матери вливают мне в рот какое-то зелье. Анна позвала меня в гости, и мы весь день валялись на ковре и смотрели телевизор, а ночью мы спали на крыше, и я видела Венеру, и Большую Медведицу, и может быть даже инопланетный корабль! А Лили стоит ко мне так неописуемо близко, я чувствую, как к щекам приливает кровь, мне неловко, и хочется провалиться сквозь землю, но этот момент так прекрасен, что после него и провалиться уже не жалко. Потом красный поезд пускает клубы белого дыма, вокзал полон людей и событий, а Петуния называет меня уродкой. Появляется Джеймс Поттер с его дружками, ряды книг в пустой библиотеке, бессонные ночи и злые презрительные взгляды, подруги и конфетки-драже Берти Боттс, Слизнорт не может нарадоваться на мой талант, но как же он мне надоел гнусными намеками на выбор моей матери! Школа очень красива, я пишу письмо родителям и сестре, счастливая уже от того, что могу писать пером и чернилами на пергаментном свитке, и бродя по школе в одиночку постоянно натыкаюсь на гриффиндорскую четверку. Боль и унижение перерезают картинку, почти реальные. Я лежу на полу и вижу над собой ненавистное улыбающееся лицо. Бессилие и злость растут во мне в безумие, пока Поттер вырывает из книги страницу за страницей. Кассандра учит меня летать на метле. Красивые слова из волшебных книг зовут меня окунуться в иной мир, так быстро ставший родным, и я шепчу их в тишине, призывая природные силы в свои тонкие пальцы. Кровать в спальне Гриффиндора мягкая и теплая, а в гостиной так уютно, Хогвартс становится мне настоящим домом, и все плохое вылетает из головы. Становится все сложнее понять, какие отрывки из приветственной речи Дамблдора запомнились мне - Лили Эванс, и какие мне — Северусу Снейпу, разве что по углу зрения со столов разных факультетов. Такие воспоминания остаются с нами дольше, до того момента, пока доктор не принимает решение, кому их оставить. Конечно, он тоже может ошибиться. Гремит последний салют в честь окончания третьего курса и наступает душное, знойное лето. Море плещется о песок под моими ногами, а я иду по берегу и напеваю, счастливая, от встречи с родителями, c бабушкой и тетей, от свежего ветра и соленого привкуса на языке. Раскаленный Коукворт блестит крышами, а фабричные трубы как прежде белеют на горизонте. В маленькой комнате под крышей жарко, как в плавильне, даже распахнутое окно не помогает. На столе горит свеча. Страницы из книги по Темным искусствам плывут у меня перед глазами, и я уже могу прочесть роковые строки. Вечер тридцать первого августа вспыхивает перед глазами кровожадным всепоглощающим призраком. Паучий тупик, ступеньки крыльца, я поворачиваю ключ в замке и нажимаю на дверную ручку. Ключи падают куда-то в размытые края моих воспоминаний, а я переступаю через разбросанные по узкой прихожей предметы, шагая прямо в кухню, в ярко-оранжевый свет заката, пробивающийся через грязные стекла, во вспышку ослепляющей сияюще-белой боли и теряю равновесие. А в следующую секунду поток видений обрывается, и становится темно.