Последняя война Республики

      Наконец, самый убедительный и простой довод для тех, кто мерит жизнь наслаждением: где оно достижимее, там и возможна блаженная жизнь. Поэтому на все жалобы Тевкра достаточно одного ответа: «Где хорошо, там и отечество». Сократа однажды спросили, какого он города житель. «Житель мира», – ответил Сократ. Марк Туллий Цицерон. Тускуланские беседы. Книга V.       Время тянулось томительно долго и медленно, словно растекавшаяся смола. После ночного разговора рабы на следующий день вернулись к работе как ни в чем не бывало. Только теперь и Эвмен и Фрикс, улучив моменты в кузне или маслобойне перешептывались с другими рабами. Они пытались пробудить в них тех людей, которыми они когда-то были, будучи свободными. У Канидия было больше полусотни рабов, но мало кто с энтузиазмом откликался на тайные призывы товарищей. Римляне хорошо научились делать из некогда свободных людей рабочий скот, который должен был бездумно работать, исполняя прихоти господ.       И новый день мало чем отличался от предыдущих. Та же бесконечная и безрадостная работа под присмотром надсмотрщиков, которой не было конца и края. С восходом солнца – подъем, с закатом – конец каторжного труда. Дни сливались в недели, недели в месяцы, месяцы в бесконечность лет. Жизнью это нельзя было назвать лишь с натяжкой, лишь жалкое существование, где еда и сон не приносили радости и удовольствия, а лишь служили продлением мук.       Держались лишь некоторые, кто-то, как Фрикс, жили желанием мести, желанием в один день проснуться и увидеть господ и их цепных псов-надсмотрщиков на крестах. Лишь эта смутная, копящаяся ненависть давала ему силы для работы в маслобойне, а расчетливый ум заставлял пресмыкаться перед хозяевами, выжидая удобного момента. Гелиодор, как и некоторые другие держались не только ненавистью и местью, но и надеждой, что однажды несправедливость рухнет, как дом из прогнивших досок на песчаном фундаменте. Третьи, такие как Эвмен, держались скорее надеждой и обещаниями хозяев однажды дать им свободу. Им казалось, что работая лучше и усерднее они приблизят заветное освобождение и новую свободную жизнь. Четвертые же вроде бы и жили, но в глазах их не было света, а сердце билось лишь потому, тело еще существовало. Ни радости, ни грусти, ни надежд, такие напоминали живых мертвецов. Их существование продолжалось лишь поскольку оно приносило богатство господам. Каждая капля пота, стекавшая после плетей по спине кровь, все это превращалось в ассы и сестерции для хозяев.       В этот жаркий день Гелиодор был вынужден в очередной раз возиться с учетом и расчетами всякого зерна или мотков шерсти. Траты на содержание рабов с каждой неделей сокращались, зерна, овощей с каждой неделей выделяли все меньше. Канидия можно было за многое ненавидеть, но он хорошо чувствовал, когда и как можно было заработать. Новости из Италии были нерадостные, Секст постоянно атаковал корабли с зерном и драгоценный груз бесследно исчезал по пути в Остию. Там, где из-за перебоев с поставками голод хватал за горло сотни семей бедняков, Канидий видел возможность для хорошей прибыли. Рабам приходилось теперь трудиться еще больше и чаще, дабы их владелец не упустил своей выгоды. Канидия можно было за многое ненавидеть, но даже враги признавали его невероятное чутье на выгоду и умение видеть возможности там, где другие видели лишь проблемы.       Гелиодор старался сосредоточиться на работе, на подсчете всего и вся, на разборе бесконечных и по большому счету бесполезных писем. Да, в его голове крутились мысли, с которыми он делился с ближайшими соратниками. Ему хотелось видеть трупы Канидия и его надсмотрщиков в ближайшей выгребной яме, но для этого надо было сначала освободиться. Он пытался сосредоточиться на работе, не терзаясь тревожными вопросами о вчерашнем походе Эвмена в Сегесту, где он обещал поговорить со знакомыми рабами. А пока были только бесконечные строки, да бесчисленные цифры, расчеты, доходы и расходы, изредка разбавлявшиеся какими-то личными письмами. Друзей у Канидия хватало, с кем-то он планировал на днях посетить бои гладиаторов, к кому-то прибыть на Сатурналии, а с кем-то сговаривался о ценах на зерно.       Так уныло и тянулся бы бесконечный день образованного раба, даже без очередных философствований Канидия, если бы в его кабинет не ввалился главный надсмотрщик Спурий. Этот громила выглядел довольным, точно мясник, заполучивший отборную тушу или счастливчик, поставивший на гладиатора, в которого никто не верил. Он чуть прошел вперед, позволяя двум подручным втащить в помещение какую-то темноволосую низкую девицу, юную на вид. Держали ее аккуратно, но крепко, простая крестьянская туника была потрепана, а в синих глазах читался невероятный, душащий незнакомку ужас. - А это еще кто? Спурий, ты кого сюда приволок? Только не говори, что ты с дружками решил в сегестийский лупанарий выбраться. Нашей Филистиды уже не хватает? – не без удивления поинтересовался рабовладелец, с интересом осматривая перепуганную крестьянку. Та не могла еи слова выдавить и уже не пыталась вырваться, слишком хрупка была, чтобы одолеть двух держащих ее громил. Сам Канидий оценивающе смотрел на невольную гостью в простеньком одеянии. Гелиодор хорошо знал такой взгляд с неким прищуром, так на него смотрел Канидий, когда покупал грека на рынке рабов. - О, господин, это Фонтея, которую мы временно взяли в уплату долга тех крестьян, что недавно приходили просить отсрочки, – кратко похвалился Спурий своим уловом, причем тон у него был такой, будто он только что разбил Ганнибала. Перепуганная Фонтея обреченно опустила голову, понимая, что ей не выбраться. Она уже просила в пути бандитов отпустить ее, но ответом ей были лишь грубости и похабщина. - Осмелюсь спросить, господин... Какая необходимость привела эту женщину в ваш дом? – не сдержался Гелиодор, глядя на подавленную и онемевшую девицу, чьи глаза были красными от слез. Канидий и его прихвостни не были добряками, но этот поступок был слишком вопиющим для них. А главное неясно, какая хозяину с этого была польза. Быть может тот просто чересчур уверовал в собственную силу и безнаказанность.       Изначально неудачное и обреченное скрытое заступничество ни к чему не привело. Фонтея на секунду ожила и бросила в сторону раба умоляющий взгляд, бессловесно прося помощи. Настолько возненавидела ее всемогущая Фортуна, что единственной надеждой остался беспомощный раб. Канидий куда больше был заинтересован непрошеной гостьей и просто отмахнулся от секретаря, как от назойливой мухи. А вот громила Спурий вскипел и грубо погрозил кулаком излишне разговорчивому рабу. - Не твое дело, раб. И не глазей так на нее, она все же свободная, в отличие от тебя, – дерзко заявил Спурий, упиваясь беспомощностью Фонтеи, поглаживая ее руку. Видя обреченность недавней невесты он схватил ее грубой и толстой ладонью за подбородок, заставляя смотреть в глаза хозяину. – Господин Канидий, думаю она может стать хорошим уроком и примером для тех, кто пренебрегает нашим благородством и нашим доверием. - Вот как? Препроводите это дитя фортуны в триклиний для почётных гостей и пусть побудет с нами на ужине, – Канидий, закончив осмотр Фонтеи выглядел более чем довольным. Да, конечно он видывал красоток и получше и даже его жена, ныне гостившая в Сиракузах больше походила на Венеру, чем несчастная крестьянка, но отпускать гостью рабовладелец намерен не был. – Полагаю, эта сельская нимфа никогда не созерцала подобных яств, какими полнится мой стол каждый день. Уверен, она найдет способ выразить благодарность за наше гостеприимство. - Эй, Филистида! Тащись сюда! Гостья явилась! Хозяин велит, чтоб на пиру сияла, как статуя Венеры в праздник! – грубо и громогласно рявкнул Спурий, не желая идти до комнаты прислуги лишних двадцать шагов. Главный надсмотрщик всех приучил слушать его голос и являться к себе по первому требованию. Тех, до кого не доходило с первого раза потом ожидала встреча с плетью.       Послышались торопливые удары женских сандалий по полу и во мгновение ока перед господами предстала молодая гречанка, что годилась Гелиодору в младшие сестры. У Канидия она была относительно недавно чуть больше года и мало кто знал эту зеленоглазую невольницу. Войдя в кабинет господина она низко поклонилась, позволяя темным волосам упасть с ее головы. Из записей хозяина Гелиодор знал, что ей чуть больше двадцати и в эту бездну она свалилась по воле отца, промотавшего своего имущество и влезшего в долги.       Хоть она и была домашней прислугой, ей приходилось носить одеяния, которые скрывали не так уж и много от глаз Канидия и его надсмотрщиков. Не раз и не два Гелиодор, если ему доводилось засидеться допоздна, слышал её крики, доносившиеся из комнаты надсмотрщиков. Филистида была довольно привлекательна, хоть и не отличалась классической красотой. Но голодные надсмотрщики были готовы удовлетвориться ей в награду за хорошую службу, да и с Канидием пару раз ложе делила. Гелиодор видел, что пусть и молода была гречанка, но глаза у нее были истомленные постоянным насилием, словно у уставшей от жизни старухи. Лишь изредка в них пробивалось пламя ненависти, но быстро гасло от осознания беспомощности. - Вы желали меня видеть, господин? – наконец разогнулась после поклона Филистида, неловко поправляя короткую тунику, стараясь скрыть следы позапрошлой ночи с одним из надсмотрщиков. С ней особо не церемонились и грубость была для нее обыденностью и на руках то и дело были ссадины и синяки. - Да, Филистида, отведи нашу гостью к себе и помоги ей приготовиться к сегодняшней трапезе. Хочу видеть её облачённой подобающе статусу моего дома, а не в этих сельских обмотках. Пусть почувствует себя благородной матроной, а не грязной плебейкой! – обходительно потребовал Канидий, переводя взгляд с рабыни на Фонтею и обратно. Ему явно нравилась эта игра, похищенная девица понимала, что ее ждет, но Канидий всячески избегал прямо обсуждать ее участь. - Знай, Филистида, если она нас чем-то разочарует, то тебе придется отдуваться за нее, – передавая рабыне Фонтею пригрозил Спурий. Филистида кивнула, прекрасно помня каждую ночь с этим ублюдком. Она приобняла девицу, настолько нежно, насколько это было возможно после всего пережитого насилия. На мгновение в зеленых глазах сверкнули искры ненависти, полетевшие в спину Спурия, который стал о чем-то говорить с Канидием.       Гелиодор тяжело вздохнул, сочувственно смотря на Фонтею и Филистиду. Чем они в своей жизни прогневали богов и особенно капризную Фортуну, что обрекла их на такие страдания. И если Филистида худо-бедно смирилась, пусть и не до конца, то вот несчастной Фонтее лишь предстояло это пройти. Была бы у него сила, свобода, выпотрошил бы этих мерзких нелюдей. Но судьба была такова, что он сам был вынужден трястись за свою жизнь. И лишь внутри еще теплилась искра, надежда на свободу и месть, которой он мог лишь аккуратно делиться с самыми преданными соратниками.       Работа, медленная и кропотливая, шла своим чередом, принося первые плоды. Ещё вчера Гелиодор слышал, как Евн шептал Сегимеру и Думнорику о пределе терпения. Северяне согласно кивали, поглядывая на спину другого раба, покрытую свежими рубцами от плети за то, что тот упал от изнеможения. Так в душах людей наливались и зрели гроздья гнева, медленно, но верно, ожидая своего часа.       Полдень не предвещал ничего нового, Гелиодор продолжал борьбу с бесконечными письмами да расчетами, пока наконец не получил возможность отдохнуть. Голова об обилия малозначимых цифр и букв, сложенных в противные слова, набухла и гудела. Наконец, пришло время обеда и секретарь, улучив возможность выбрался на свежий воздух недалеко от поля, где ежедневно трудились рабы. В душе Гелиодора бушевал настоящий ураган, ему пришлось глубоко вздохнуть, чтобы унять кипящее внутри возмущение. В последние дни Канидий будто сходил с ума и теперь секретарь не мог избавиться от ощущения, что надвигается что-то нехорошее и ужасное, что времени остается все меньше и меньше. - Так, лентяи, время обеда. У вас двадцать минут, а потом обратно за работу! – объявил Спурий, заявившись к рабам в сопровождении пары подручных. Еще пара рабов позади принесли котел с давно опостылевшей для всех едой. И все же, невольники были рады улучить хоть несколько минут, оторваться от грязи и земли, в которой они копались с утра до ночи.       Рабов, особенно трудившихся на тяжелых работах в поле, в принципе никогда хорошо не кормили. Еда рабов должна была быть только питательной, пусть и безвкусной, дабы раб и дальше мог работать целый день до столь же скудного и безвкусного ужина. Если Гелиодору, Эвмену и еще некоторым статусным рабам доставалась относительно сносная еда в виде объедков с хозяйского стола, то остальные могли о таком только мечтать. Каждый день каждого месяца была в основном одна и та же безвкусная похлебка с редкими овощами.       Но сегодняшний обед превзошел все, что Гелиодор видел до этого. То ли старый повар Диомед совсем потерял вкус к жизни, то ли Канидий в последний момент решил сэкономить, но то, что получили рабы сегодня назвать едой было невозможно даже с натяжками. В мисках рабов плескалась мутная, темная жижа, будто набранная из дорожной лужи. На поверхности едва плавали мелкие куски сгнивших овощей, среди которых копошились черви, купавшиеся в мутной похлебке, перемежаясь какими-то личинками.       Изможденные трудом рабы обычно без вопросов ели все, что подавали им господа, будь то объедки или опостылевшая похлебка. Сил после полевых работ оставалось мало и к их окончанию невольники были готовы сжевать свою тунику, чтобы хоть как-то утолить голод.       Но сейчас рабы безучастно смотрели в свои миски на плавающих червей и вдыхая «аромат» разложившихся и сгнивших овощей. Спурий, что поначалу довольно ухмылялся, в недовольстве сдвинул брови. Он хотел посмотреть, как рабы будут охотно это есть и благодарить хозяев за еду. Ответом было гробовое молчание. Никто из четырех десятков рабов, несмотря на голод, не спешил притрагиваться, прикладываться к этой мутной жиже. - Я такую дрянь есть не буду, да и никто из нас тоже! Даже свиней вы кормите лучше! – наконец не выдержали и сдали нервы у одного из рабов – сирийца Евна. Он единственный осмелился подать слабый, но одновременно жесткий голос. Голос всех рабов, которых хотели накормить этой бурдой. - Так тут большинство из вас не дороже свиней! – с презрением бросил один из сопровождавших Спурия надсмотрщиков, не желая выслушивать жалобы от раба на плохую еду. – А так оно даже питательнее. - Клянусь Марсом, половина вас и свиней-то не стоит! Жрать будешь, что велят хозяева, вонючий сириец! Откажешься — подыхай с голоду, но сначала спину под плетьми подставь! – еще более грубо прикрикнул Спурий, на всякий случай демонстративно положив ладонь на рукоять плети, жест который говорил о крайнем недовольстве и готовности пустить в дело любимый инструмент. - Сами жрите своих червей, клянусь Таранисом! Пусть ваши кишки узнают, каково это! – раздался из группы рабов голос галла Думнорика, после чего по ряду прокатился одобрительный гул. - Вы и так кормите нас отбросами, а теперь червями. Сами работайте и сами лопайте! – вторил ему соратник из германских лесов Сегимер, демонстративно швырнув миску с червивой бурдой на землю.       Евн закипел, впервые за последние месяцы Гелиодор увидел огонь в его глазах. Долгие недели палящего солнца и плети надсмотрщиков по поводу и без, казалось, убили его, оставив лишь пустую оболочку «говорящее орудие». Евн демонстративно взял миску и выплеснул содержимое в лицо Спурию, да еще для верности и ударил того ею. Пока главный надсмотрщик отплевывался от червивой жижи и протирал лицо, двое его подручных, достав хлысты накинулись на Евна, обрушив на него град ударов.       Сириец пытался закрыться, но после пятого удара свалился на землю, а его спина стала покрываться через лопавшуюся тунику кровавыми полосами. Тут уже не выдержали северные варвары, поднимавшие недовольство. Сигимер подбежал к упавшему сирийцу и с размаху ударил кулаком по лицу одного из мучителей, выбив тому пару зубов. Думнорик же, словно хищник прыгнул на второго надсмотрщика и свалил его на землю, пытаясь вырвать окровавленный хлыст из его рук. - Тревога! Сюда, живее сюда ленивые крысы! – взревел главный мучитель Тит, наконец вытерев лицо и выхватив свою плеть.       На зов начальника примчались переполошенные внезапными волнениями надсмотрщики. Они никогда не имели дело с настолько открытым недовольством нескольких рабов. Обычно им предстояло наказать какого-то смутьяна или лентяя, но тут уже была массовая драка. Вокруг упавшего товарища встал с десяток рабов, что не дрогнули и решили защитить его от римлян. Надсмотрщиков было примерно столько же и они во главе со Спурием бросились на бунтовщиков, размахивая хлыстами как попало.       На шум потасовки выскочили все обитатели виллы, кроме застрявшего где-то Канидия да Филистиды. Остальные рабы застыли в напряжённом молчании — одни с надеждой смотрели на восставших товарищей, другие отводили глаза, третьи пятились назад, боясь оказаться втянутыми в бунт. Некоторые дрались с ненавистными господами, а Евн беспомощно лежал на земле, понемногу приходя в себя. Фракиец выскочил с давильни на шум потасовки, полной криков, стонов и ругательств. Фрикс хотел было ринуться на помощь Евну, и вступившемся за него рабам. Не мог бравый фракиец смотреть как два десятка упитанных надсмотрщиков забивают плетьми десяток истощенных и ослабленных товарищей. Лишь кузнец Эвмен вовремя встал на пути кипящего яростью Фрикса, сдерживая того от безумной глупости. - Что вы здесь устроили?! – проревел Канидий, красный как спины его рабов после десятка ударов плетью. Обычно владелец виллы культивировал в себе стоическое спокойствие, которым так гордился в беседах с равными себе, видя в этом признак истинно римской добродетели. Но сейчас его гневу не было предела — весь лоск цивилизованности слетел, обнажая примитивную, звериную сущность. Он походил на разъяренного Полифема, который лишился глаза из-за коварного Одиссея.       К прибытию хозяина и потасовка закончилась. Спурий с разбитой губой, слизывая с нее кровь наконец унялся. На уже лежащего Евна обрушились десятка три ударов плетей, хлеставших его, как и куда придётся. Остальные надсмотрщики в худшем случае отделались синяками и ссадинами, а многие и вовсе лишь вспотели, размахивая своими орудиями покорности. Десять вступившихся за него рабов были без особого труда побеждены и теперь стоны их боли разлетались по всему полю. - Да вот, господин, рабы ваши недовольны вашей заботой. Им фазаньи языки, да вино фалернское подавай! Особенно этот Евн. Не знаю уж, чего ему не понравилось, всегда смиренный да покорный был, место свое знал, – насмешливо изложил суть проблемы главный надсмотрщик, вытирая кровь с плетки об тряпье какого-то подвернувшегося раба.       Для Канидия это было чем-то новеньким. Да, смутьяны-рабы ему, как и другим попадались, но до столь открытых волнений дело никогда не доходило. Он кажется даже не знал, на кого злиться, то ли на надсмотрщиков, которые получая жалование не смогли унять пару возмутителей порядка. То ли на Евна и вступившихся за него северян, спровоцировавших массовую драку. И ведь они, даже несмотря на избиения не собирались молить хозяев о пощаде, что лишь больше взбесило Канидия. - Так, я не потреплю беспорядков в своем доме! Знайте, я как могу о вас забочусь, я даю вам кров, еду, а вы мне платите злобой и неблагодарностью. Из-за вашей выходки я могу потерять несколько тысяч сестерциев, а это примерно столько же, как смутьян Евн и несколько его пособников, – Канидий не на шутку разбушевался, крича на рабов, даже на тех, что всячески избегали участия в потасовке. Инцидент, подобных которому не было уже несколько месяцев выбил хозяина из колеи. – Так вот, Евна и этих двух бросьте в подвал, где бродит вино, остальных шестерых в эргастул, пусть подумают над своим поведением. Подготовить три креста, завтра на рассвете перед работой пойдете смотреть, что бывает со смутьянами в моем доме! Так что, Евн, тебе и твоим галлам заступникам завтра будет дарована свобода. Если конечно вы сможете слезть с креста.       Сильно избитого Евна и первых двух вступившихся за него северных варваров оттащили за руки в подвал к винным испарениям, а остальных смутьянов поволокли в темницу рабов эргастул, регулярно подгоняя хлыстами. Особенно усердствовали те надсмотрщики, которые хорошо получили еще в самом начале драки. Судьба даже тех, кто оказался бы в эргастуле, а не на кресте была незавидной. Кормили там еще хуже, чем то, что подали рабам на обед, постоянно в цепях и в каком-нибудь сыром каменном мешке. Неделя-другая там могли одолеть даже самого стойкого и непокорного раба.       Остальные рабы с сочувствием смотрели на то, как утаскивают на расправу их товарищей, но не решались они действовать. Они видели, что не ждет бунтовщиков ничего хорошего и крепкие надсмотрщики смогут поставить их на место. В их глазах читалась сложная смесь чувств: сочувствие к обречённым, облегчение от того, что сами избежали подобной участи, и тлеющие угли стыда за собственное бездействие. Лишь иногда кто-то украдкой вытирал слезу или шептал молитву чужеземным богам, но никто не решался сделать хотя бы шаг вперёд. После окончания волнений разъяренный сопротивлением Тит Спурий приказал возвращаться к работе, отправив двух рабов для подготовки крестов, на которых собирались завтра повесить смутьянов.       Весь оставшийся вечер все были на взводе. Обычно скучающие и вальяжно расхлябанные надсмотрщики теперь нервно реагировали на каждый косой взгляд со стороны рабов, на каждое лишнее слово, что те могли проронить. Явно не по душе большинству пришелся приговор Канидия, но видели они, чем кончился бунт. Работа продолжалась. Но была какой-то другой, не столь механической как обычно. Обычно рабы не задумывались о том, что делали, их труд был без ума, творчества, одни и те же движения, заученные тысячу раз и вбитые в спины десятками плетей. Теперь же работа шла медленнее, явно рабы, пусть и про себя, думали о сегодняшней сцене. Гелиодор, иногда выходя на улицу видел, как прорастают в них семена гнева и недовольства, как многие впервые стали вспоминать о том, что они люди, а не бессловесный скот, которых можно кормить хуже свиней.       Гелиодор продолжал перебирать документы, да вести подсчеты убытков, которые сегодня свалились на Канидия из-за волнений рабов. Сам господин был мрачнее обычного, не было даже философских ерничаний в адрес Гелиодора. Будто Канидий, несмотря на всю самоуверенность, чуял неладное. Единственное о чем он обмолвился с парой рабов из кухни, так это о предстоящем ужине, где собирался тесно познакомиться с похищенной крестьянкой. Зная, на что был способен его господин, глядя на синяки и шрамы Филистиды, Гелиодор мог лишь сочувствовать юной Фонтее и надеяться, что ее свободный статус хоть как-то остановит этих обезумевших от безнаказанности зверей.       Канидий понемногу отходил от увиденного в обед. Ужин уж точно обещал все скрасить. Гелиодору казалось, что еще немного и он снова будет вынужден слушать софистические словесные упражнения своего господина и по привычке с ним спорить, но обошлось. Зато неловкую тишину, прерываемую лишь шорохом пергамента и стука табличек, разрушил Спурий с уже затянувшейся раной на губе. Вид у него был безрадостный и раздраженный, словно голодному волку показали мясо, а затем отняли. Его маленькие глазки беспокойно шарили по комнате, а припухшая губа нервно подёргивалась, напоминая о недавнем позоре. - Господин, там опять этот крестьянин-оборванец приперся с десятком еще таких же, – недовольно брякнул Спурий, уже готовый залить в себя за ужином амфору вина. Теперь вместо общества в кампании симпатичной рабыни или юной крестьянки он должен был помочь Канидию разобраться с пришедшими должниками. - Да что же им неймется. Небось за Фонтеей пришли, хотя откуда бы им знать, что она здесь? – только-только успокоившийся Канидий вновь вскипел, но на сей раз сдержался. Ему хотелось предстать перед должниками во всем великолепии и пришлось давить в себе гнев и успокаиваться. – Ладно, Гелиодор, давай тащись к воротам, твое знание законов может пригодиться.       Поправив тогу и пригладив волосы, Канидий величаво вышел из врат виллы к невысокой изгороди. За ней, сдерживаемые пятью надсмотрщиками стояли крестьяне-ветераны из соседней деревушки. Гелиодор тут же узнал в их предводителе старого Авла Атиния, что на днях приходил просить отсрочки и смягчении долгового бремени для односельчан, но получил на свою голову лишь ушат помоев и опозоренный ушел домой.       Одеты они были в потрепанные туники с заплатами, но все они были в напряжении, заведены будто псы, готовые по приказу изорвать добычу в клочки. От взгляда Атиния, полного злобы и ненависти Гелиодор почувствовал легкую дрожь в ногах и лишь волевым усилием ее унял. А Канидий будто и не обращал на это внимания, свысока и горделиво смотря на пришлых оборванцев. - Что вас привело сюда в столь поздний час? У меня слишком много дел на сегодня, чтобы болтать об отсрочке, – сразу с порога бросил хозяин виллы, подходя к ограде в сопровождении пары надсмотрщиков. С этими громилами он чувствовал себя в полной безопасности и даже не особо скрывал презрительного тона. - Слушай, пес поганый! Клянусь Марсом, я пришёл не о долгах скулить! Девку верни, которую твои шакалы умыкнули! Отдавай добром, пока я тебе потроха не выпустил! – прорычал Атиний дрожа от ярости. Одни боги знают, как он удерживал себя, чтобы просто не проткнуть гнилую тушу перед ним. – Мало того, что ты нас обобрал, так теперь и девиц похищать вздумал?! - Как же ты не вовремя, не видишь, я занят, – Канидий видимо уверовал в собственную неуязвимость и отмахивался от ветерана, как от назойливой мухи. Он явно не воспринимал десяток людей с палками, да парой дубинок как серьезную угрозу. К тому же он знал, что закон в случае возмущения будет на его стороне. – Знать ничего не знаю про вашу девицу и не хочу. А теперь проваливай со своей перекатной голью и я забуду об этих угрозах. - Я пришел за дочерью Фонтея, как и все пятнадцать моих друзей и не уйдем, пока не вернешь украденное, – Атиний не унимался, лишь сильнее закипал он от наглой лжи Канидия. Неизвестно откуда ветеран черпал силы, чтобы не сорваться и не накинуться на наглеца прямо сейчас. До последнего видимо хотел решить дело миром. – И не смей отпираться, видели мы, что похитителем был твой главный громила Спурий и его приятели! Так что отдавай Фонтею и можешь дальше заниматься своими делишками, до них нам дела нет! - А, так вы по поводу той девицы, которую мне привели сегодня? Она у меня на правах гостьи, – Канидий, видя что наглая ложь не работает, признал наличие Фонтеи у себя, но напрасно Атиний думал. – Мы поговорили и она сегодня будет с нами ужинать. Я думаю, что после него она и не подумает возвращаться в вашу деревушку, где ее будут ждать лишь каши да засохший хлеб с овощами. - Ты и так кровь нашу пьешь, отнимаешь наш урожай, тянешь жалование с родичей тех, кто Рим защищает. Теперь ты и девушек наших воровать повадился?! – Атиний с жаром стукнул кулаком по воротам. По лицу пробежала легкая дрожь боли, но опытный ветеран легко сдержал ее, да и кипящая ярость притупляла ее. – Думаешь если бы не наши труды, да труды твоих невольников жил бы ты в такой роскоши? Хвалишься богатством, что создали другие.       Другие крестьяне были настроены не так боевито, как Атиний, но его слова были как искры возле сухого хвороста. Некоторые угрожающе трясли палками и дубинами, которые у них были заместо оружия. Некоторые кричали оскорбления и рвались к Канидию, но более благоразумные и спокойные товарищи держали их. Несмотря на продолжающиеся оскорбления и заносчивость хозяина виллы, была надежда решить дело миром с этим мироедом. - Ее не украли, а взяли в качестве залога. Вы затянули с выплатой, нарушили свои обязательства передо мной, а они были по силам. А по закону имущество должников может быть взято в качестве уплаты долга, – осадил гневливого ветерана Канидий, пропуская мимо ушей его очередное морализаторство. Хозяин уже демонстративно развернулся. – Но знаете, я готов заключить сделку. Я отдам вам Фонтею, как вы и хотите, но взамен вы отдадите мне плату за этот месяц и за следующий в придачу.       Крестьяне недовольно стали шептаться, но Атиний поднял руку вверх, призывая соратников к молчанию. Авл, до того злившийся сильнее всех, стал неожиданно спокойным. Его лицо, красное как штандарт легиона остывало и приобретало какую-то лунную бледность. Он опустил взгляд в землю, тяжело вздохнул, а потом снова посмотрел в глаза Канидию. - Выкуп за нее хочешь значит? Будь по-твоему, Канидий, закон на твоей стороне и мы римляне... Свято чтим их, – слова Атиния были на удивление спокойными и какими-то холодными. Канидий инстинктивно отступил, его холёные пальцы нервно сжали складки тоги, будто ища в ней защиту от внезапной опасности, а крестьяне позади предводителя притихли. – И поэтому мы свято верим, что долги надо отдавать. Ты хочешь выкуп, Канидий? Ты его получишь. Ты получишь то, что заслужил!       Авл совершенно позабыл про немолодые годы и во мгновение ока подлетел к Канидию, будто Меркурий на крылатых сандалиях. Один удар и грузный надсмотрщик, их отделявший грохнулся наземь, вопя от боли и зажимая разрезанную руку. Остальные стражи рабов застыли, будто увидели Медузу Горгону. Канидий, видя перед собой окровавленный клинок, который Авл ловко выудил из-под плаща на дрожащих ногах попятился назад. - Что во имя Юпитера ты творишь? Атиний, мы же римляне, а не какие-то варвары, мы можем все уладить и договориться! – вид извивающегося от боли надсмотрщика и того, как его кровь заливает порог виллы быстро сбили спесь с надменного Канидия. При этом хозяин настолько растерялся, что даже не знал, молить о пощаде, гневаться или звать на помощь своих громил. – Охрана, убейте этого бандита! - То, что я умею делать лучше всего, – сухости в голосе Атиния не осталось, теперь он сочился каким-то извращенным удовольствием и наслаждением. Авл наслаждался каждым мгновением, этим страхом в глазах у Канидия, который столько крови выпил из него. Не было теперь наглого и самоуверенного господинчика, быль лишь жалкий трус, цепляющийся за свою жизнь. – Постарайся хоть сдохнуть достойно, как подобает римлянину.       С этими словами Авл резко вонзил верный гладиус точно в толстое брюхо Канидия, метя чуть ниже него. Опытный легионер убил не одного варвара и точно знал, куда нанести удар, чтобы противник испытал страдания перед смертью. Убийства варваров на войне не приносили удовольствия, к ним Атиний был равнодушен, но тут он дал себе насладиться долгожданным моментом.       Канидий беспомощно захрипел и забулькал, давясь собственной кровью. Атиний с яростным и злым удовлетворением ловил каждое мгновение, неторопливо прокручивая старый гладиус в кишках ненавистного ростовщика. Лишь когда хватка Канидия на плече ослабла, ветеран резко вырвал меч из этой туши и позволил ей в конвульсиях рухнуть на землю. Авлу доводилось убивать и не раз, но то была работа, необходимость. Но сегодня впервые пролитая кровь вызвала удовлетворение и ветеран для верности пнул поверженного врага к ужасу ошеломленных надсмотрщиков. - Вперед, братья, перебейте их как бешенных псов! Пощады этим бандитам не давать, свидетели нам не нужны, – демонстративно переступив через поверженного рабовладельца бросил клич к соратникам Атиний. Его меч, который ветеран даже не удосужился вытереть, взметнулся в воздух под одобрительные и яростные возгласы крестьян, что ринулись на ненавистных бандитов.       Надсмотрщики растерялись, некоторые бросились было бежать, но тут же были настигнуты разъяренными крестьянами. Жалеть их никто не собирался. Ветераны не удовлетворялись одним смертельным ударом, а забивали дубинами врагов насмерть, кромсали в клочья серпами, потрошили и резали кинжалами. От тел некогда наглых надсмотрщиков теперь оставалось лишь кровавое месиво, в которое они сами любили превращать непокорных рабов.       Спурий к его чести с несколькими помощниками принял бой, держа в мускулистых руках кинжал и плеть. Ею он отмахивался от напиравших крестьян как от назойливых мух и надо сказать орудовал он ею куда лучше, чем клинком. Но если рабы, порой уже инстинктивно боялись лишь свиста плети, то ветераны нет. Один взмах, второй, третий, но крестьяне терпели и напирали. Пытаясь сделать четвертый, Спурий рухнул на колени после того, как меч Атиния вонзился ему в живот. Гелиодор, видя расправу с господами, поспешил укрыться в кабинете Канидия, не желая попасть под горячую руку крестьян-мстителей.       Избавившись от Канидия и перебив надсмотрщиков словно бешеных псов, ветераны ринулись на виллу в поисках похищенной дочери Фонтея. Они были подобны вихрю, урагану, что обрушился на корабль посреди моря. Те надсмотрщики, что остались внутри виллы были безжалостно убиты. Одним перерезали горло и их еще можно было назвать счастливчиками. Других забивали палками и дубинками как бешеных псов. Одного из мучителей до смерти забили хлыстами трое крестьян, ринувшиеся в сторону кухни. В общей суматохе мало кто обращал внимания на рабов. Перепуганные невольники предпочитали не попадаться лишний раз на глаза, хотя ветеранов они и не особо интересовали. Некоторые из крестьян были не против, пользуясь суматохой, прикарманить и что-нибудь ценное, например ловкий Дексий аккуратно сгреб себе серебряный кубок Канидия. На удивление Филистида не терялась, а пользуясь хаосом сгребла ключи от комнат, подвалов, бараков и даже кандалов, после чего скрылась.       Секретарь толком не видел происходящего в других комнатах, надеясь что в кабинет бунтовщики если и заглянут, то в последнюю очередь. Его расчет не оправдался и в дверях появился Атиний - крестьянский предводитель, с чьего меча еще стекала кровь на мраморный мозаичный пол.       Гелиодор застыл на месте, инстинктивно вжимаясь в стену. Атиний же, будто опьяненный жаждой крови направил меч на секретаря. Авл уже сполна напился крови, вспоминая славные дни воина Марса и прирезать еще одного человека сегодня для него было проще, чем высморкаться. Тем не менее, Атиний не торопился ворошить кишки хорошо одетому рабу. Наоборот потихоньку гнев, ранее застилавший его взор уходил, будто приходил в себя после хорошей попойки. - Расписки, раб! Клянусь Марсом, неси сюда все долговые таблички этой падали! Живо, пока я не отправил тебя в Тартар следом за твоим хозяином! По-солдатски говорю — считаю до трёх! – повелительно потребовал Атиний, направляя меч на безоружного Гелиодора. Его голос немного остыл, а дыхание стало успокаиваться, будто ветеран и сам понимал, что на сегодня с него хватит убийств. - Да, господин... Немедленно... Но позволь заметить, что таких записей здесь десятки... Нужно время, чтобы найти именно ваши документы среди всех этих табличек и свитков, – несколько нелепо заговорил Гелиодор, чье красноречие немного исчезло при виде направленного на него меча. Секретарь так долго мечтавший о смерти хозяина, наконец увидел ее, но отправляться вслед за ним из-за какой-то нелепости не хотелось. Голова не хотела работать, а ноги требовали бежать куда подальше и лишь с огромным усилием Гелиодор устоял. Да, было страшно, но бояться больше было нельзя, с тем делом, которое он замыслил бояться было нельзя.       Атиний с раздражением плюнул и стал выбрасывать на пол содержимое шкафа с записями, будто положившись на Фортуну. Одна за другой сыпались с треском таблички, иногда перемешиваясь с шорохом пергамента и папируса. Ветеран даже не вчитывался в содержимое, опустошая кабинет ненавистного Канидия. Этот поганец решил даже после смерти поиздеваться над крестьянами, ибо те не могли найти его расписки. - Послушай, умник, с такими шутками я положу тебя рядом с твоим ненаглядным хозяином. Я не разбираюсь во всех этих расписках, а ты тут за умного будешь! – выругался Атиний, с раздражением швырнув на пол какое-то из писем Канидия, для верности еще и разломав дощечку ногой. Не хотелось ветерану обращаться к рабу, но выбора не оставалось.       Гелиодор, видя серьезность намерений ветерана, полез в шкаф Канидия и за пару минут нашел плотную стопку расписок. Не один Атиний со своими односельчанами был должен уже покойному хозяину. Уняв дрожь в руках, секретарь вручил всю стопку Авлу и тот к удивлению принял их все без разбора. - Покончим со всей кабалой разом. Будет странно, если исчезнет лишь одна из десятка, да и несправедливо, – сказал самому себе под нос Атиний, с трудом удерживая всю эту охапку документов, дававших Канидию столь огромную власть. Авл не торопясь зашагал во двор, где уже потихоньку собирались его соратники, перевернувшие виллу и не упустившие возможности ее разграбить.       Гелиодор не особо горел желанием идти за Атинием, но все же решил выбраться с разграбленной виллы и поискать своих друзей. Во дворе уже толпились крестьяне, некоторые хвастали и светили своими трофеями, в основном дорогой утварью или украшениями. Фонтея же, одетая в какие-то короткие одеяния пряталась в объятиях утешавшего ее Дексия. Авл же торжественно швырнул папирусы и пергаменты в жаровню у входа, с наслаждением смотря как сгорают все соглашения о процентах, держащие в подчинении окрестные поселения.       Филистида тоже без дела не сидела. Выскользнув во время суматохи с ключами, она бросилась освобождать других рабов. Теперь, с другой стороны виллы толпились обретшие внезапную свободу рабы, которые даже не верили в свое счастье. Рухнули цепи, свалились оковы, что за годы могли прирасти к рукам и ногам. Освободившиеся от ошейников и оков рабы спешили помочь своим товарищам освободиться от них. Пока ветераны наслаждались заревом из ростовщических расписок, они наслаждались лязгом падающих на землю цепей. Но радость и ликование постепенно остывали, сменяясь растерянностью, как бывает у тех, кто протрезвел после бурного пира. Да, пали оковы, но что было делать дальше? Этот вопрос не мог не терзать обретших свободу людей и даже те, кто сохраняли ликование, возносили хвалу своим богам или радостно били себя в грудь внутри все понимали. - Ладно, грамотей, можешь топать на все четыре стороны со своей оравой! Только к нашей деревне не суйтесь! Клянусь Марсом, у нас с разбойничьими шайками разговор короткий — копьё в брюхо, – удовлетворенно вздохнув, произнес Атиний. Когда подох Канидий, а его долговые записи были уничтожены, старый ветеран ощутил прилив сил, будто сбросил с плеч многолетнее ярмо, что пригибало к земле. Теперь он был свободен, можно было порадовать любимую Аврелию доброй вестью. Фонтея тоже была спасена, хоть и была в шоке от произошедшего, прячась в объятиях знакомого Дексия. - А может, нам перерезать этот сброд здесь? Нам же меньше проблем будет. А то вдруг ограбить нас решат! – предложил решение проблемы Дексий, прижимая к себе все еще бледную как смерть невесту, косо смотря в сторону ликующих рабов.       Не сказать, что опасения не были напрасны, банды рабов, беглых и не очень были проблемой для окрестных крестьян. Сбежавшей или покрываемой господином шайке было куда проще поживиться за счет беззащитных сельчан, нежели грабить соседние виллы с надсмотрщиками. А теперь Атиний просто отпускал на волю пять-шесть десятков рабов. Где они будут прятаться, где добывать пропитание, если не грабежами окрестных деревень? - Да зачем, давай себе заберем, все равно бесхозные. Да вот моей сестре тоже работник бы пригодился. Будет отличный подарок ей к замужеству, – предложил Рузий, протирая свою дубинку об тунику надсмотрщика с проломленным черепом. Он не был настроен столь кровожадно, как Дексий и скорее думал о том, как извлечь максимальную пользу от убийства ростовщика и освобождения его рабов. - Дураки вы оба, свободные и живые они нам полезнее. Включите головы и подумайте. Через пару дней тут будут дружки Канидия и на кого они подумают? Естественно на этих рабов, мол прирезали скотину, а он скотиной и был, да сбежали. А если мы их тут перережем или упаси Юнона заберем себе, то нас в этом обвинят. Поняли вы оба?! Я свободу им даю не по доброте душевной, а потому что так они полезнее. Пусть эти остолопы из городов их искать будут вместо нас, – рявкнул на односельчан Атиний, который старался сохранять трезвость рассудка. И Дексий, и Рузий замолчали как пришибленные, нехотя, но признавая правоту своего предводителя.       Атиний уже развернулся, для верности пнув оставшуюся от расписок горсть пепла, безжалостно развеяв его. С него было достаточно сегодня крови и жестокости. Он не думал, что так все обернется и освободившиеся рабы были наименьшей его проблемой. Если он с соратниками-ветеранами разобрался с бандой надсмотрщиков, то отпугнуть или пустить под нож шайку рабов было проще чем выпить кружку воды. Стоило подумать о том, что делать, когда к ним приедут узнавать о произошедшем какие-нибудь дружки Канидия. - Ты просто так нас отпускаешь? – не поверил словам Гелиодор. Да и другие рабы тоже удивленно переглядывались между собой. - А что мне с вами делать? Крови сегодня я напился вдоволь, да и слышал ты меня, чтец. Считай Фортуна улыбнулась тебе. А теперь собирай свой сброд и проваливай отсюда как можно скорее и как можно дальше, – развел руками Атиний, а затем указал мечом в сторону крутых холмов, будто предлагая направление для побега.       Рабы даже не сразу смогли поверить своему счастью. Действительно казалось капризная и ветреная Фортуна, что так долго не замечала их, теперь была благосклонна к ним. И действительно, мало кто мог помыслить о свободе, подчиняясь Канидию. А теперь они были вольны идти на все четыре стороны. Только вот идти надо было побыстрее. - Да, вот уж дар Фортуны. И так бездарно его потратить, убежав и забившись в какую-нибудь щель, словно крыса в нору. И до конца своих дней бояться высунуть из нее нос. Уйти мы уйдем, Атиний, но не думай что далеко. Рим о нас еще услышит, – неожиданно твердо даже для самого себя прогремел Гелиодор. На фоне других рабов и крестьян-ветеранов он выглядел хрупким и тощим и тем удивительнее было от него такое слышать. - Гелиодор, ты с ума сошел, это же подарок самой судьбы! Нам бы только до берега, порта какого-нибудь добраться, – пришибленный неожиданно свалившейся свободой и не знающий, что с ней делать, стал осторожничать Эвмен. Он был из тех, кто сумел подавить в себе ненависть к господам и был не против добиться свободы законным путем, без риска и насилия, а сейчас одномоментно стал живым мертвецом, которого рано или поздно поднимут на крест или того хуже. Хотя что могло быть хуже распятия? Он-то наблюдал страдания прошлого кузнеца Канидия, который долгие три дня не мог испустить дух и сильное тело стало для того скорее проклятием. И Эвмен понимал, что будет с ним, если их поймают, разбираться никто не станет. – Я понимаю твое желание отомстить, но это дорога на крест, а не к свободе, что ждет нас за морем. - Нет, я не убегу. Не теперь. То что нас спасли это подарок самой Тюхе. Не просто так нам был он дан, тут ты прав, – Гелиодор обернулся к своим немногочисленным товарищам по несчастью, многие из которых до сих пор не верили в происходящее. Такое чудо не могло быть простым совпадением, оно должно было нести особый смысл. – Но мы не можем просто взять и выбросить такой дар судьбы, не имеем права. Может хочет она, чтобы мы не бежали, а остались. - Просветитель прав, пусть римляне теперь от нас побегают! – вклинился в разговор Фрикс, вставая между рабами и ветеранами. Своих освободителей он смерил более чем косым и недоверчивым взглядом. И разговоры их он прекрасно слышал, да и знал, что это бывшие легионеры, что несли другим народам рабство и смерть по воле Рима.       Атиний снисходительно покачал головой, смотря на Фрикса и Гелиодора. Он видел, как кипит в них огонь, как бурлит ненависть и разгорается месть. Но то были красивые слова, трескучие, как хворост в печи, но бессмысленные и нереалистичные. Авл был легионером больше двадцати лет. И глядя на этот сброд, сыплющий красивыми словами понимал, что таких даже для разминки бы не дали настоящим легионерам. И именно это не заставляло его воспринимать угрозы и обещания рабов всерьез. Скорее всего денек-другой в холмах остудит их пыл и дальше они забьются как крысы в норы. - Ты может и грамотный, но ты дурак, который и себя и других погубит. Пф, ты действительно думаешь, умник, что сможешь опрокинуть Рим? Ха, такое даже Геркулесу не под силу. Но признаю, твоя глупая и наивная отвага вызвала у меня каплю уважения, – Атиний лишь усмехнулся, качая головой. Другие крестьяне были слишком заняты выносом и сбором ценностей с опустевшей, чтобы смотреть на эту комедию. – Вы лишь бывшие рабы. Вы уже однажды проиграли Риму и оказались тут. Так что бегите туда, где вас не достанут. Только попадаться не вздумайте. - Атиний, не хочешь ли с нами? Я вижу ты благородный и честный воин, что не терпит несправедливости. Мы будем с ней бороться и нам понадобиться любая помощь, особенно опытных воинов. Неужто мало на Сицилии таких мерзавцев как Канидий? И оба мы ненавидели его, я видел как ты смотрел на него тогда, – внезапное предложение Гелиодора заставила Атиния оцепенеть, словно от взгляда Горгоны. Раб понимал, что скорее всего ничего не выйдет, но решил попытать счастья. - Ха-ха, я? С вами? Умник, ты не думай, что раз я уважаю тебя, то побегу за тобой словно пес и буду кого-то там учить, – Атиний едва устоял на ногах, чуть согнувшись от охватившего его хохота. Смешнее ему было наверное только на «Лисистрате» в Тарраконе. – У вас нет шансов. А мы вот, если надо поборемся, верно братья? Не буду я за вашу голытьбу впрягаться, мы свое дело сделали. Расписок нет, Канидия тоже, свидетелей тоже. Большего нам и не надо, а то, что ты рабов всех освободить задумал... Что же, «удачи». А насчет других Канидиев, мне до них особо и дела нет, пока к нам не полезут. - Просветитель, а зачем нам этот палач нужен? С каких это пор цепные шавки Рима, что рвали наши семьи и страны на куски перестали ими быть? С того, что Рим вышвырнул их за ненадобностью они псами быть не перестали! – возмущенно бросил Фриск с нескрываемой злобой глядя на хохочущего ветерана. – А ты смейся, римлянин. Не думай, что раз вы однажды победили нас, то мы не сможем вам отомстить. - Радуйся, что живыми вы сейчас нам нужнее, чем мертвыми. Иначе я бы тебя тут за такие слова прирезал бы, фракиец, – смеявшийся Атиний, услышав упреки и оскорбления в свой адрес мгновенно охладел. А его рука демонстративно легла на рукоять гладиуса. – Но крови с нас на сегодня хватит. Пир этого богатея кончен и наша борьба тоже. Прощайте, и не вздумайте в нашу деревню соваться, иначе вам крест удобным ложем покажется.       С этими словами Атиний скомандовал односельчанам возвращаться обратно в деревню. Старый ветеран, правда не удержался и бросил последний взгляд на этих безумных рабов. Что-то в его душе откликнулось на их наивную веру в свободу для всех, в возможность сокрушить Рим. Может он вспоминал юных новобранцев в легионе, что тоже верили, что могут свернуть горы. Но сентиментальность длилась секунду и, Атиний, отвернувшись поплелся за своими воинами домой, порадовать Аврелию счастливой вестью. - Друзья, собирайте на вилле все, что может пригодиться, – проводив взглядом освободителей, Эвмен обратился к рабам. Он решил действовать, дабы не дать безумию Гелиодора и Фрикса погубить их всех. – Сегодня мы уйдем в холмы, а оттуда доберемся до порта. Там сядем на корабль или захватим его и уплывем навстречу свободе. Туда где нет римлян, где земля не осквернена сандалиями их воинов. Сделаем так, как хотел Спартак, когда шел к далекой Галлии. - Нет, Эвмен, ты и все жаждущие бегства вольны покинуть нас. Я не стану удерживать никого силой — не Канидием же я стал от вкуса свободы. Даже будучи вашим товарищем по несчастью, я не претендую на власть над вашей судьбой. Но знайте, я бежать не буду. Да, мне придется терпеть голод и лишения, да я могу погибнуть самой страшной из известных смертей, но бегство это не выход, – стал спорить с Эвменом Гелиодор, сделав несколько шагов в сторону кузнеца. – Мой путь это месть, мой путь это восстание. Сколько других, таких как мы, страдают изо дня в день под кнутами надсмотрщиков, скольких кормят такой же несъедобной бурдой, как вас сегодня? Сможете ли вы наслаждаться свободой, помня об этом? - Нет, Гелиодор, прости, но мне хватило того, что из-за обеденной выходки некоторые чуть на кресте не оказались. А теперь ты предлагаешь нам невозможное. Посмотри, нас лишь пять десятков. Среди нас почти нет воинов. У нас нет оружия, а запасов хватит на пару месяцев. Нужно делиться на мелкие отряды и идти к побережью, а там мы обретем свободу. А идею восстания... Лучше забыть, – резко парировал Эвмен, хоть в итоге и отвел взгляд в сторону разоренной виллы, что была для них тюрьмой. Гелиодор не знал, есть ли дело кузнецу до страданий других таких же рабов или нет, но он точно видел страх в глазах грека. В них будто уже отражался крест, к которому его могут прибить. - Придем мы к побережью, а что дальше, Эвмен? Пираты тебя что ли отвезут к свободе? Так им выгоднее будет продать тебя обратно. Да и куда им велишь плыть, в Скифию? Спартак еще мог уйти в Галлию, а сейчас там римская власть, – Гелиодор, который за долгие годы работы у Канидия отвык полноценно отстаивать свои взгляды, теперь резко осмелел. Его голос теперь потихоньку терял подобострастные и притворно-льстивые нотки, больше походя на оратора, влияющего на умы людей. Не того, кто пресмыкается и подчиняется, а того, кто направляет... – Ты говоришь, что среди нас нет воинов, так мы ими станем! Пусть этот Атиний смеется над нами, но мы посмотрим кто посмеется последним. Ты же, мой друг Эвмен, предлагаешь сдаться, бросить все даже не поборовшись за свою свободу! За свободу других, таких же как мы. Рим потому и побеждает, потому что мы раздроблены, многие думают как ты, Эвмен, добыть свободу для себя и успокоиться, сделав вид, что все хорошо. - Какая нам будет польза от того, что мы все погибнем! Кто будет свободным, если нас первый же патруль сумеет прибить к кресту? Посмотри правде в глаза, Гелиодор! Ты умник обчитался умных свитков и книжек и теперь мечтаешь стать Спартаком! Я не хочу разочаровывать тебя и кого либо, но у нас ничего не выйдет. Если у Спартака не получилось свалить Рим, то что говорить о нас? Так давайте не губить понапрасну свои жизни! – не унимался Эвмен, который совершенно не воспринимал доводы Гелиодора, считая их наивными мечтами юнца.       Эвмен вступил в перепалку с Гелиодором и рабы раскололись на несколько групп, до хрипоты споря о том, как лучше быть. Одни требовали крови и мести и клялись умереть, но дойти до Рима и перебить всех господ за годы страданий и унижений. Парочка галлов и вовсе похватали кухонные ножи, чтобы принести кровавую клятву отомстить за свой дом и родных. Несколько невольников встали на сторону Эвмена, предлагая бежать с Сицилии или раствориться на ней. Неизвестно, как долго продолжался бы этот гам и шум, но Фрикс демонстративно громко грохнул по котлу палкой. Звон металла заставил спорщиков убавить шум и послушать фракийца. - Несмотря на все странные и непонятные мне слова, что он сказал наш просветитель прав. Куда бежать думаете, а? В Галлию? В Иберию? А может в поганую Грецию, что лижет сандалии Рима?! Тьфу! Только дикие леса Германии или степи Скифии могут укрыть нас! Да только разве волки римские не доберутся и туда? Гелиодор, друзья мои, прав. Пока мы не пронзим гнилое сердце Рима не бывать свободе. Пока мы не вздернем последнего господина на его собственных кишках не видать нам свободы. Ни на Сицилии, ни в знойной Ливии не в холодной Гиперборее! – Фрикс говорил громко, как когда-то, когда был свободным. После плена он пытался бежать, за что был «награжден» клеймом на лбу, которое сейчас было хорошо видно под короткими волосами. И даже такая метка не сломила фракийца, наоборот, в нем годами копилась ненависть к Риму, жажда отмщения за жену и детей, родичей и других, кого безжалостно убивали римские псы.       Никто не смел перебивать фракийца, даже Эвмен. Он лишь несколько раз приоткрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но слова застревали у него в горле, пока гремел голос Фрикса. И слова фракийца были даже мощнее, чем у Гелиодора, могучий варварский голос, лишенный умеренности, словно камень высекал искры из сердец слушающих. Но чувствовалась в его словах и неизбывная грусть, и жгучая боль, что навсегда остались в его сердце. - Я знаю, что скучаете вы по дому, но разве ваши дома ныне не под пятой Рима? Моя родная Фракия теперь под ним, а ее царь губит собственных людей на потеху Риму. Моя семья... Моя семья и все кого я знал, мертвы по его вине! Мне некуда бежать и некуда возвращаться, взгляните на печать на моем челе, – с этими словами Фрикс демонстративно убрал и так короткие волосы, показывая старое клеймо на лбу. В глазах его заблестели слезы и сердце снова разрывалось на части, когда перед глазами вставала горящая деревня, отец, которого прибили к кресту и обесчещенные тремя легионерами жена и дочь. – У меня нет ни семьи, ни дома, все отобрали римские псы. Так что вы можете бежать хоть в Скифию, поджав хвосты, а я останусь здесь и заберу у римлян то, что они нам задолжали. Пусть, как сказал Гелиодор, Сицилия станет нашим свободным домом! Мы очистим ее от римских псов, омоем прекрасный остров в их крови и водрузим над землей знамя свободы своей! - Верно! Неужели вас всех сломали? Неужели вам всем поотрезали то, что делает вас мужчинами?! Знаете, что вытворял со мной Спурий? А Канидий? Если бы я могла призвать Гекату, я бы это сделала. Я бы попросила вернуть их к жизни лишь для того, чтобы самолично отрезать и посмотреть, как они будут этим давиться! – неожиданно взяла голос Филистида, поддерживая пламенную и яростную тираду Фрикса. Рабыня, что всегда прислуживала господам, ненавидела их едва ли не сильнее, что лишившийся семьи фракиец. Теперь она с удовольствием распустила волосы и сорвала позолоченный ошейник, что был лишь красивой маской её рабского положения. – Я пойду за Гелиодором и за Фриксом, а вы как хотите. Вы же теперь свободны, либо вы пойдете поквитаться с теми, кто измывался над вами. Либо можете бежать, поджав хвосты на край Ойкумены! И не забудьте там рассказывать своим внукам, как Филистида, которую господа считали лишь телом для утех, пошла резать горла римским псам, а вы, хвалёные мужи, разбежались как тараканы от метлы! Пусть ваши внуки плюют вам в лицо, услышав такое!       Последнее Филистида даже не прокричала, а проревела, словно могучая львица, вскидывая вверх руку с серпом. Несколько мгновений все стояли пришибленные яростной тирадой Фрикса и крайне дерзкой, но по-своему правильной речью служанки. Почти все рабы, за исключением Эвмена и еще нескольких его сторонников подбросили вверх руки в знак солидарности. Гелиодор смотрел на преображённых товарищей с изумлением и восторгом. Вот она — та искра, о которой он так мечтал! Вот где была истина, в этих горящих глазах и раскованных душах.       Вечернее солнце окрашивало кровавым светом белые стены виллы и лица освобождённых рабов. Тени от их фигур ложились длинными полосами на землю, словно мечи, направленные на Рим. Воздух, ещё недавно пропитанный страхом, теперь звенел от решимости и гнева — Фрикс почти физически ощущал эту перемену, вдыхая её полной грудью       Гелиодор одобрительно и благодарно посмотрел на Фрикса, который без цепей вновь обрел уверенность в своих силах, будто Прометей избавившийся от оков. Больше спорить рабы не стали, а собрали уцелевшие трофеи, кое-какое оружие, да припасы на вилле и пошли в ближайшие холмы. Рабы-пастухи знали несколько мест, где можно было укрыться на первое время. И даже Эвмену пришлось неохотно потащиться следом за остальными вперед навстречу своей новой судьбе.

******

      Найти тюрьму города Ехидны было нетрудно. В это здание так и норовили попасть с улицы многочисленные гостьи, тут всегда было кого встретить. Находилось место и одетым в шелковые одежды мужчинам, что в сопровождении жены, а то и жен, заходили проведать еще томящихся в заключении друзей. Иногда на улицу, под присмотром стражниц выходили и пленники, которых можно было узнать по аккуратным и изящным ошейникам из гладкой кожи. Но куда больше было одиноких, сбивавшихся в группы по десять, пятнадцать особей монстров, желавших войти внутрь. - У них там родственники? – вспоминая правила посещений тюрьмы в Риме, поинтересовался Сестий. - Ну... Почти, – чуть смущенно, но игривым и намекающим тоном произнесла ящерка. – Лучше назвать это гостевым домом или постоялым двором.       Тюрьмой это было назвать конечно трудно. Доводилось Сестию ходить по мрачным подземельям Мамертинской тюрьмы. Вечный холод, сырость, гниль, засохшая за десятилетия кровь, которую никто не удосужился отмыть, крики и стоны страдающих в тяжелых цепях пленников. А уж что там было во времена Суллы... Сестий хотел бы не вспоминать те страшные дни, когда его отец мог запросто пополнить ряды ее заключенных по навету одного из старых недругов.       Войдя в эти коридоры Сестий ожидал увидеть мрачные пыточные камеры, где палачи изощрялись в своих выдумках, маленькие и сырые камеры с исхудалыми пленниками в тяжелых, звенящих цепях. Но тут... Да, камеры были небольшие, но все же просторнее Мамертинских и больше походили на мелкие комнатки инсул. Не было тяжелых дверей, запираемых на засовы, лишь аккуратные и изящные решетчатые двери. Да и те зачастую были открыты. В углах обычно стояли мягкие и удобные на вид кровати, о которых мечтали бы многие свободные плебеи вместо лежанок из сена, накрытых для удобства плащом.       Коридоры были широкими, просторными и хорошо освещенными фиолетовыми кристаллами, наполнявшие все мягким, пурпурным светом, проникающим куда-то вглубь души и пробуждая приятные чувства. Даже воздух тут был каким-то другим. Никакой затхлости, гнили, плесени. Он мало чем отличался от того, что был в подземном городе, и в нем витали те же приятные нотки. Широкие коридоры разветвлялись, словно корни, уходя то к камерам пленников, то к другим просторным помещениям, будь то залы собраний, хранилища свитков или купальни. Честно, если бы не решетчатые двери, то Сестий подумал бы, что пришел в гости к какому-нибудь патрицию на юге Италии. - А это точно тюрьма? – не удержался и напрямую задал вопрос Сестий, с удивлением бросив взгляд в зал со свитками, где пара его легионеров в опрятных и чистых туниках изучали какой-то пергамент. Ничто не выдавало в них пленников, разве что кроме изящных и аккуратных кожаных ошейников, но они мало походили на тяжелые железные которые надевались на римских рабов. Сами римляне будто их не замечали и взахлеб что-то изучали под присмотром змеехвостой девицы, которая так и вилась вокруг бывшего аквилифера, то и дело желая обвиться вокруг него. - Тюрьма? Нет, скорее место временного содержания и пребывания. Пока не освоятся, – двусмысленно произнесла ящерка, чуть крепче сжав руку Сестия. – Не забери я тебя к себе, пожил бы здесь. Пока какая красавица не утянула бы.       Даже стража в этой тюрьме была какой-то... странной. Обычно в Риме это были мрачные и суровые, вечно недовольные люди, видимо от низкой оплаты. Как правило, такие набирались из бывших надсмотрщиков или недовольных старых ветеранов, которые были не прочь излить, отыграться за все свои проблемы и несправедливости на заключенных. Одежда грубая и не всегда опрятная, порой с засохшей и запекшейся кровью, так можно было узнать человека из Мамертинской тюрьмы на улицах Рима.       Здесь же вместо угрюмых или наоборот упивающихся властью громил были улыбчивые и разодетые в яркие одеяния красавицы с рогами, хвостами и крыльями. Одежда, если это вообще можно было назвать одеждой была аккуратной и чистой, но всегда откровенной. Даже если были туники, то обязательно с глубокими вырезами сверху и снизу, плечи и бедра и не скрывались от глаз пленников, а скорее наоборот демонстрировались. Ни на одной из стражниц Сестий не видел крови, хотя на платье одной остроухой стражницы и заметил какие-то мутные пятна. Стражницы здесь чувствовали себя словно дома и вели себя весьма непосредственно, постоянно разговаривая с пленниками, что в Риме было запрещено, что-то им дарили, улыбались, шутили. Из некоторых коридоров доносились и страстные стоны с характерными звуками любви. Не тюрьма, а постоялый двор с куртизанками, вот на что это было похоже.       По крайней мере на этом ярусе пленники чувствовали себя вполне вольготно. Пара легионеров о чем-то перешептывались на каменной скамье в просторном зале. Еще четверо, собравшись полукругом слушали какой-то рассказ девицы с кошачьими ушами и гладкой шерсткой. В просторной купальне, отдаленно напоминавшей римские термы немолодому опциону помогала мыться обнаженная крылатая дева с витыми рожками, то и дело пытаясь обхватить его или обнять своего избранника.       Новобранец, прибывший в легион буквально за месяц до роковой схватки сейчас наслаждался вниманием гарпии, гоблинши и суккубы, что так и вились вокруг юноши. Необычные девы полукругом обступили его, пока он, сидя на скамье горячо им рассказывал и объяснял правила одной из игр. За подобные азартные развлечения ему пару раз прилетало от строгого центуриона, но здесь его сурового командира не было. Лишь легкая неловкость от общества полуодетых красавиц немного смущала его. До легата ему тем более дела не было. - В латрункули все просто, девять маленьких камушков это ваши воины, а этот самый большой и светящийся командир, которого нужно захватить, – уже расставив камушки по краям импровизированной доски, объяснял молодой воин, поигрывая сверкающим кристаллом – своим предводителем. - Захватить? Как интересно, и что же ожидает этого захваченного командира? Может победивший уносит его в свое гнездо? – наигранно невинным тоном поинтересовалась гарпия. Ее перья слегка подрагивали, выдавая неподдельный интерес, а крыло как бы невзначай скользнуло по руке легионера. - Эм... Нет, просто битва начинается заново, – чуть смутившись объяснил римлянин. - Пф-ф, как-то слишком заумно и скучно. Этак целый день играть можно... Почему нельзя просто взять и сделать так? – почесав лоб спросила гоблинша и щелчком вышибла пару камушков легионера с доски, мигом оставив того в меньшинстве. – У нас игры и быстрее и веселее, что там мозгами напрягаться, как эти зануды-академички! - Потому что таковы правила, подруга, – покачала головой девушка с сердцевидным хвостом, садясь напротив римлянина. Казалось она была полностью поглощена игрой и расправила свои крылья. – Как мило, что число фигур одинаково, значит каждая найдет себе пару, когда все кончится.       Легионер недовольно покачал головой и вернул упавшие фигурки на место, восстановив боевой порядок, а суккуб чуть заметно облизнулась. В ее глазах заиграл дерзкий огонек. Гоблинша, что-то проворчав, ушла в сторону коридора, где несколько пленников занимались физическими упражнениями под присмотром минотавра, а гарпия и суккуб остались с игроком. - Ну что, красавицы, кто из вас попробует обыграть Счастливчика Силия? И скажите спасибо, что я табулу не притащил, в латрункули у вас хоть какой-то шанс есть! – несколько надменно и вызывающе приглашал надзирательниц на игру легионер. - И за такое тут не вырвут язык? – приглушенным шепотом поинтересовался Сестий, глядя на то, как самоуверенно вел себя легионер, как не смел перед командирами. - А зачем? Я думаю он ему еще пригодится, – дала мутный ответ ящерка с многозначительной улыбочкой. - Мне нравится твой настрой, красавчик, обожаю, когда такие дерзкие мальчишки терпят крах, – довольно произнесла стражница с сердцевидным хвостом, наклоняясь над доской и закидывая ногу на ногу. - А мне нравится, когда желающие поставить меня на место садятся в лужу, – легионер чуть покраснел из-за такой близости полуобнаженной девицы, но сохранял боевой настрой. – Мальчишки во дворе проигрывали мне каштаны, легионеры проигрывали свое жалование. А что готова проиграть ты? - В это играют на деньги? – с удивлением спросила суккуб, пока ее сердцевидный хвостик покачивался в каком-то странном, гипнотическом ритме. - Еще бы, а ты как думала? Если нет выигрыша нет и смысла в таких играх тратить время, – бесцеремонно отрезал Силий, по привычке потянувшись к мешочку на поясе, но схватил лишь пустой воздух, играть было особо не на что. - А как же азарт и удовольствие? Я хочу сыграть, потому что хочу этим насладиться, а не драхму заработать, – развела руками в недоумении стражница, теперь тоже призадумавшись, что поставить. - Молодая еще... – снисходительно произнес молодой воин, уже взяв одну фишку в руки. – Ладно, раз денег нет, поступим так. Если я выиграю, вы позволяете мне свободно и без присмотра ходить по городу! И отпускаете. - О, как интересно... Идет! – почти не раздумывая, согласилась охранница, словив несколько удивленных взглядов. При этом она оставалась спокойной и беззаботной, будто выиграть в игре, которую впервые увидела было проще простого. – А если я выиграю, то следующую игру проведешь без одежды. Или почти без нее.       Легионер от такого предложения даже уронил свою фигурку и смущенно закашлялся. Очевидно это была самая оригинальная ставка за всю его карьеру игрока. Суккуб же сохраняла невинное выражение лица, будто не понимала, почему Силий так засмущался ее просьбе – не деньги же проигрывал или дом. - Сестра, ты с ума сошла? Это же едва ли не единственный запрет здесь! – возбужденно замахала крыльями гарпия, чуть оторвавшись от пола. - Спокойно, подруга, я знаю, что делаю, – суккуб склонилась над доской, едва ли не дотягиваясь до легионера. При этом она наклонилась так, чтобы Силий мог как следует рассмотреть ее грудь, угрожающую вывалиться из какого-то подобия туники. – Только не поддавайся, Счастливчик Силий! Хотя... возможно, к концу игры тебе захочется сдаться добровольно. - Что... Эм... Да, конечно, в легионе я не знал поражений, – помотав головой, чтобы сбить свалившееся на себя наваждение легионер.       Игра началась и даже Сестий с интересом за ней наблюдал. Силий играл хорошо и умело, более того, первые ходов пять он даже не размышлял над действиями, двигая фишки по привычному плану. Но Маттафия, несмотря на неопытность держалась хорошо. Иногда ее ходы были лишены логики, но так оказывалось только на первый взгляд. Маттафия каждое движение делала плавным и театральным, приковывая к себе внимание всех зрителей. Она крутилась на своем месте, с удовольствием позволяя Силию пожирать ее глазами. Вот один странный ход от опытного легионера, второй. Стражница чувствовала себя все увереннее и увереннее. Гарпия с увлечением наблюдала за поединком, переминаясь с лапы на лапу.       Хватило одного мощного взмаха крыльев и камушки со стуком разлетелись по полу, вытащив Силия из наваждения. А вот казавшейся довольной и беззаботной Маттафия вспылила. - Никомаха?! Я же почти победила! – едва не стукнув кулаком по мраморному столу воскликнула суккуб. – Вот признайся, это нарочно было? Чтобы не я, а ты его обыграла? - Ой, прости, я просто засмотрелась и так увлеклась, – виновато отвела взгляд в сторону гарпия, которая так увлеклась, что забыла о силе и мощи своих крыльев. И вот хватило одного сильного взмаха, чтобы игра закончилась столь нелепым образом. - Ладно, продолжим откуда, где остановились... – чуть разочарованно произнесла Маттафия и взмахом руки подняла рассыпавшиеся камушки и вернула их на стол, готовясь все же обыграть наглого легионера.       Пока Силий и Маттафия возобновляли свой поединок, Сестий продолжил наблюдать за особенностями этого необычного места. Посещение тюрьмы на удивление тоже было свободным. В Риме в Мамертинскую тюрьмы абы кого не пускали. Лишь магистратам и родственникам заключенных и то с разрешения позволялось вступать в ее мрачные стены. А тут был будто проходной двор, проходи кто хочет, хотя вот римлянам без сопровождения выходить все же не позволялось. Через главный вход постоянно входили, вплывали или влетали посетительницы, которых набивались в группы по десять-двадцать особей. Охранницы тут же организовывали их и водили по коридорам и залам необычной тюрьмы, будто хозяин дома решил похвастаться перед гостями богатым убранством.       Вот кобылица, чуть гарцуя, вела за собой пеструю группу необычных гостей, где было место и гарпиям, и ящеркам, и другим существам, названий которых Сестий не знал. Гостьи с нескрываемым интересом и желанием посматривали на пленников, посылали им воздушные поцелуи, мило улыбались и порой заигрывали, подзывали к себе. - Девочки, проходите, посмотрите на наших очаровательных гостей, которые тут совсем засиделись без женской любви и ласки, – пропела кентаврица, цокая копытами по полу и приглашая гостей в широкий зал. – Правила вы знаете, мои сестрицы. Пусть каждая из вас найдет свое счастье, как желает того Великая Мать.       Все это выглядело странно и как-то нереалистично, даже абсурдно, будто Сестий стал героем комедии Аристофана. Группа гостий тут же разбрелась по залу, подходя к пленникам. Некоторые, вроде остроухой воительницы с загорелой кожей, предпочитали общаться с римлянами, что оставались в клетках, а другие, вроде девушки-кошки с изящным синим бантиком на хвосте заигрывали с теми, кто ходил на относительной свободе.       Отдаленно и смутно это походило на какой-то аукцион рабов в Риме, разве что «рабы» чувствовали себя здесь вольготно, а «покупательницы» всячески пытались с ними завести разговор. Кто-то грубо, кто-то нежно, кто-то щеголяла едва ли обнаженной перед понравившимся человеком, а кто-то даже дарила подарки. Пленники здесь были в центре внимания и совсем не выглядели обреченными и угрюмыми, как рабы на торгах, а скорее заинтересованными и с охотой заводили разговоры с гостьями. - Квинт, попробуй, это я специально для тебя собрала, сок моего прекрасного дерева, – предлагала зеленоволосая красавица с узорами ветвей и побегов на теле молодому велиту. Они явно общались не в первый раз и дриада явилась с корзинкой наливных ягод и небольшим кувшином ароматного сока. - Спасибо, Батия, ты всегда так добра и обходительна, – раскраснелся молодой воин, которому явно было неловко от такого внимания и такой щедрости, хотя переливающиеся ягоды он решил распробовать. – Лилит говорила, что мне нужно еще недельку тут побыть, окончательно пообвыкнуться и потом меня отпустят. - Замечательные вести, Квинт! Ведь мне так понравился твой рассказ про сад этого... Патриция, за которым ты ухаживал, – дриада чуть не подпрыгнула от ликования и восторга и даже ее лицо стало более салатовым, чем обычно. – Не все понимают ценность растений, природы и их красоту. - Я бы и ухаживал за ним, плати он хорошие деньги, – признался пленник, пробуя на вкус сок, что принесла посетительница. - Когда я впервые увидела тебя здесь, то поняла, что любишь природу и любишь жизнь. Давай когда тебя выпустят я приду за тобой и мы будем жить в нашем прекрасном саду под теплым солнцем где-нибудь на берегу лазурного моря посреди деревьев и зелени? – мечтательно и романтично предложила дриада. – Что если не судьба и воля великой матери свели нас вместе?       Квинт медленно жевал сладкую ягоду, глядя на восторженное лицо дриады. В её глазах плескалось столько искренности и надежды, что грубая оболочка солдатского цинизма начинала трескаться, обнажая то, что он давно забыл — свою детскую мечту о собственном саде.       На другой скамье с бывалым ветераном развалилась козлоногая девушка с большим бурдюком вина, рассказывая про свой прекрасный виноградник на склонах великих гор. Пробуя ее вино, италик рассказывал про мечту – купить свою виноградную рощу в северной Италии, что привело сатирку в настоящий восторг и они, громко смеясь, принялись спорить, какое же вино самое лучшее. - А этот красивенький и такой милый. Я так и хочу, чтобы он меня погладил! – промурлыкала от восторга кошкодева, пытаясь потереться своей мордочкой об ногу наемника-ауксилария из Египта, который опешил от такого внимания и инстинктивно погладил ее своей грубоватой, привыкшим к сражениям рукой. - Он уже занят, он мой! — кентаврица резко топнула копытом, так что по мрамору пробежала трещина. — Еще одно прикосновение, и я покажу тебе, как мы на равнинах Скифии разбираемся с такими нахалками! - Ох, подруга, не кипятись ты так, неужели тебе жалко? Он такой рослый, могучий и сильный, его и на троих хватит, – мило и невинно проурчала кошка, наслаждаясь лаской. – Меня он будет гладить, а на тебе кататься, все счастливы и все довольны, как мурлыкала наша Великая Мать! - Прости, красотка, но я уже занят и не собираюсь менять ее на тебя, – вежливо, но настойчиво отказал один из опционов рогатой суккубе. В руках он вертел медальон, что был подарком жены, оставшейся где-то в Апулии. И каждое прикосновение к нему наполняло душу какой-то грустью. - П-ф-ф! Да ну тебя! Не понимаю, как я вообще додумалась подойти к тебе, – раздраженно и оскорбленно бросила гостья, поднимаясь с каменной скамьи и отправившись на поиски новой жертвы. – Верный муж, ну и скука!       Опцион вздохнул и остался сидеть в гордом одиночестве, глядя как к его соратникам, друзьям подходят необычные существа. Как предлагают себя, как уговаривают, как утаскивают за собой куда-то на улицу. Раздался цокот копыт и пленник подумал, что сейчас стражница вернет его в клетку. Подняв глаза, он увидел кобылицу с блестящей, как полированный обсидиан, вороной шерстью, на голове которой изящно изгибались два тонких рога. Её восточное одеяние мягко струилось по мощным бокам, скрывая и одновременно подчеркивая её необычную стать. Чуть стесняясь римлянина, она подалась вперед. - Прости красавица, но я уже занят... Пойди поищи кого-нибудь другого, – сразу же после приветствия выдал заученные слова легионер, явно не первую гостью он так отгонял. - Ох, но я не собиралась тебя забирать у твоей жены. Ты наверное скучаешь по ней, раз хранишь ей верность посреди стольких красавиц, – на удивление вежливо и кротко заговорила двурогая кобылица, глядя на опциона не дерзко, подобно суккубу, а смотрела с уважением и даже... Восхищением. - Атия, моя прекрасная Атия. Во снах ее вижу и слышу где-то в душе ее голос, – чуть с горечью посетовал легионер поглаживая простенькое железное кольцо на пальце. - Знаешь, расскажи мне побольше о своей Атии. Я хотела бы знать эту достойную верности женщину, – заинтересованно попросила кобылица, пробуя взгромоздиться на мраморную скамью к опциону. - Атия... она не из тех, кого поэты воспевают в стихах за красоту. Но когда она улыбается, клянусь всеми богами, весь мир светлеет, – начал долгий рассказ о своей жене опцион, поведал и про их скромный дом и про то, как плясали и пели они в последние Сатурналии. Как обещал вернуться к ней с подарками из далеких земель. Хвалил, но старался не перегнуть младший командир. Двурог слушала с огромным интересом, иногда задавая вопросы и Сестий видел, как она восхищается Атией и одновременно завидует. К ее чести, старалась она держать себя в рамках и не лезла с непристойностями к пленнику. - Знаешь, твоя Атия так прекрасна. Мне больно от того, что вас с ней вот так разлучили. Знаешь, Гай Сикций, я могла бы тебе помочь встретиться с ней вновь, – с некоторым сочувствием предложила свою «помощь» черная кобылица. - И как же ты это сделаешь? Притащишь ее сюда в этот зверинец? – резонно поинтересовался опцион, не желавший обсуждать эту тему и не тешить себя ложной надеждой. - Нет, что ты. Я могу помочь тебе вернуться в Рим, но пойду я с тобой. Уж очень хочу познакомиться с Атией и поговорить с ней о тебе, восстановить и дополнить семью, – чуть потупив взор, пообещала кроткая двурог. – У тебя большое сердце, Гай, надеюсь в нем найдется место и для кого-то еще. - И как ты в таком виде в Апулию явишься? Да и... Ты женой моей хочешь стать? – Опцион какое-то время думал над смыслом слов кобылицы с двумя рогами, и внезапно его осенило. В его взгляде промелькнуло что-то — то ли интерес, то ли испуг, — но он быстро взял себя в руки. — Ты очень добра, но... Несколько жен, это же чушь! Варварство! - Ох, Гай, ты многого о нас не знаешь. Я восхищаюсь тобой и твоей любовью к Атии и прошу лишь помочь восстановить ее и немного дополнить, – стала объяснять двурог, которая всегда предпочитала быть не единственной, а одной из нескольких жен. – Я понимаю, что это чуждо и странно для вас. Я приду сюда через три дня, а пока подумай над моими словами.       Все эти сцены больше напоминали то сад, где встречались влюбленные, то шумную и веселую попойку в таверне у хороших знакомых. В этих залах пленники не сопротивлялись монстрам, не прогоняли их. Наоборот многие с удовольствием вели задушевные беседы или принимали подарки, которыми красавицы думали впечатлить будущих избранников. В воздухе витала такая беззаботная атмосфера радостного гедонизма, настоящего праздника любви и жизни, какая была на собраниях почитателей Бахуса. - Как странно... Их не принуждают к этому? – задал вопрос спутнице легат, что был так увлечен и даже заворожен необычным зрелищем, что и подзабыл про желание встретиться с главой тюрьмы Лилит. - Если только слегка. Обычно всех еще на поле брани разбирают и делят. А тут вольны они отказать. Сотне, двум, тысяче отказать могут. Но они обязательно, однажды найдут свою любовь здесь. Такова судьба, – чуть поторопила Амафея своего подопечного, дабы не задерживаться и не тратить время на первом ярусе. Взяв римлянина за руку, ящерка увлекала его по вырезанной в скале лестнице вниз в новые залы и новые коридоры. – Пойдем, Лилит уже ждет нас. Будь с ней поосторожнее, она может попытаться пустить в ход свое обаяние. А устоять перед ним сложно.       Мест тут было, по словам Амафеи не больше пары-тройки, ибо большинство пленников быстро поддавались влиянию монстров. Но не все до конца принимали свое положение. На первых ярусах были те, кто уже не проявлял агрессии к необычным существам и был готов позволить утащить себя в какую-нибудь нору или гнездо. Но были и более упрямые, которые своим упорством бросали вызов стражницам и пробуждали в них страсть. Распаленные и раззадоренные сопротивлением монстры тем больше хотели увидеть падение и раскаяние упрямцев.       На третьем ярусе пленники все же сидели по своим клеткам и, если куда выходили, то только в сопровождении охраны. Да и гостий тут практически не появлялось. Сюда шли работать лишь те, кто были уверены в своих силах, считали, что смогут пробиться через стену недоверия и страха пленников. Словами или же силой, на этих этажах было уже не так важно. - А я ведь хотела тут работать, – призналась Амафея, глядя как грубоватая орчиха выволакивает из камеры упрямящегося воина-ветерана. – Думала тут найду свое счастье, но потом временное возвращение на поверхность... И ты... - Амафея, вот ты где?! Ушла и даже не попрощалась, ящерица ты этакая! – раздался мелодичный, но чуть грубоватый голосок, который мешался с ударами сапожек по камню. – Ты знаешь, как мне тут не хватает помощниц!       Главная надзирательница манерами больше походила на светскую даму или знатную матрону, нежели на какую-нибудь суровую тюремщицу. Разве что кожа была какого-то голубовато-синего оттенка. Она плавно расхаживала по коридорам своего заведения в полупрозрачных шелковых одеждах с глубокими вырезами, расправив широкие черные крылья за спиной. Несмотря на мелодичный медовый голос, надзирательница держалась надменно, расправив крылья и задрав голову, взирая как бы с высоты своими красными глазами, в которых временами вспыхивали золотистые искры гнева или раздражения. - Прости, Лилит, я хотела прийти, но я... — она смутилась, глядя на Сестия. — Ох, нет, меня попросила повелительница Эфира последить за нашим почетным гостем.       Покрасневшая Амафея, казалось, была готова провалиться от неудобства сразу на последний ярус. Причем не ясно, чего она стыдилась больше, необычных для монстров отношений с Сестием или недовольства Лилит. - Решила сразу забрать пленника на дом? – оценивающе главная надзирательница посмотрела на Сестия и едва заметно улыбнулась. – А знаешь... Он ничего. Если бы он оказался здесь у меня, я бы его таким красавцем сделала. Да и обучила бы таким вещам...       На этом этаже все было построже, чем наверху. Решетчатые двери были практически всегда закрыты, оставляя пленников в камерах. Часто у самых дверей на коврах, подушках или стульях располагались и стражницы, пытавшиеся найти ключ к вратам, что откроют путь к душе пленников. Некоторые вели долгие задушевные беседы обо всем на свете, другие делали непристойные намеки. Третьи заботой и лаской пытались растопить лед в душе пленников, ухаживая за ними. - Это твой обед, Аместрида? Куда тебе столько? – остановила Лилит одну из стражниц с подносом, щедро наполненным каким-то мясом, пропитанным специями и фруктами. - Ох, нет, какое, это обед для наших... Кхм, гостей! – невинно и даже не покраснев пропела Аместрида. Внешне она очень походила на Лилит, но была поменьше ростом, больше походя на девочку, с озорным блеском в глазах и легкомысленными движениями крыльев, будто танцующих в воздухе при каждом её слове. Но наученный опытом Сестий понимал, что ей может быть лет больше, чем ему. - Гостей, что сидят в клетках подобно зверям? – несколько недовольно произнес Сестий, чувствуя и на себе странный взгляд пленников. На первом ярусе никто им уже не интересовался, а вот тут к бывшему легату присматривались и наверняка задавались вопросами, зачем он здесь. - Ох, помилуй матушка Ехидна, какие звери?! Они наши гости, которые просто пока... Не оценили наше гостеприимство до конца, – бросив взгляд на клетки с пленными воинами деликатно поправила Сестия Аместрида. - А почему ты несешь ему больше положенного? – резонно поинтересовалась Лилит, делая плавный шаг навстречу подчиненной. – То-то у нас постоянно запасы заканчиваются. Спасибо повелительнице Альсеиде, что даже под землей и входов в пещеры столько всего растет! - Так это я сама приготовила! Знаешь, этот господин “Суровость и Мрачность” мне так понравился. Он такой милый, особенно когда я прохожу мимо камеры и “случайно” что-нибудь роняю, а потом поднимаюсь. Сразу внизу его платья тесно становится! – мило хихикнув, стражница посмотрела в сторону клетки, где задумчивый и угрюмый легионер что-то раскладывал и чертил на полу. – Быть может нужно лишь слегка растопить его сердечко!       Действительно, на этих этажах стражницы зачастую находили себе «избранников» из числа неуступчивых пленников и персонально работали с ними. Как пояснила Лилит и Амафея, к каждому пытались найти особый подход, наиболее эффективный. Надзирательницы, выбрав того, кто им приглянулся, начинали долгую и планомерную работу. Спешить им было особо некуда, ведь никому из пленников не удавалось сбежать из темниц Ехидны. Грубость была или нежность, задушевные разговоры или особые «пытки», не столь важно. Главное постоянство и настойчивость, с которыми это делалось. Как замечала Лилит, рано или поздно все сдаются, после чего отправлялись вместе со своей избранницей в ее дом. Неудивительно, что на всех заключенных не хватало охранниц, да и те регулярно менялись. - Ага, а как растопится сердце кто тут за всем следить будет? У меня за месяц три прибыло и пять убыло, а ты туда же собралась! Я тут скоро одна останусь что ли? – схватилась за свои рога Лилит, которая от возмущения даже вспомнила своего старого бога. – О, единый и всемогущий, всесильный Адонай! Если так пойдет дальше точно уйду отсюда. - Ох, помилуй Исшара, так это же прекрасно. Да и я знаю, вы мечтаете отдохнуть от работы во-он с тем молоденьким воином, который их знамя носил! – хихикнула маленькая бестия, указывая рукой на одну из камер, где скучал без дела какой-то новобранец, который и года в легионе не провел.       Начальница посинела еще сильнее и будто проглотила язык, не зная что ответить на такую колкость. Ее крылья чуть задрожали и возбужденно затрепетали, а сердцевидный хвост непроизвольно закачался из стороны в сторону. - Я всего лишь... Веду с ним разъяснительные беседы и воспитательные работы! Ты сама знаешь, как эти италики упрямы! – наконец нашлась что ответить строгая на вид надзирательница, которая сейчас больше походила на трепетную лань. – А еще он не хочет со мной договор заключить без этого... Нотариуса какого-то. Мол без него в их Риме никак. А где этого зверя найти — ума не приложу! - Воспитательные работы? Это после которых вы стонали, «Возьми меня, Целий, и возьми погрубее?» Все должны были слышать! – продолжила острить крылатая стражница, страстно имитируя голос и стоны Лилит, а заодно обернувшись к другим надзирательницам. - Представляете, какая «разъяснительная беседа»!       Сестий не знал, смеяться ему с этой сцены или нет. Он лишь на секунду представил, как бы подобный разговор начальника и подчиненного кончился бы в Риме. Но тут Лилит стояла растерянная и раскрасневшаяся, видимо она и сама не до конца привыкла к творившемуся здесь разврату. Или же предпочитала играть такую роль. На ее счастье Аместрида быстро позабыла про нее и на своих маленьких крыльях полетела к своему желанному пленнику, будто приплясывая. - Ох, Единый и всемогущий Адонай, дай мне сил! Еще один месяц, один проклятый, паршивый месяц и ухожу! – пробурчала под нос Лилит, простирая руки к потолку. Эта мелкая бестия так ее выбила из колеи, что она на мгновение позабыла про Сестия. Надзирательница вздохнула и, успокоившись, снова заговорила с гостями. Амафея, услышав такой непристойный разговор успокоилась, на ее Публия Лилит покушаться не станет. - Так значит ты тот легат, который решил сразиться за нас? Обычно сюда твои воины заходят, других пленников уговаривают, да убеждают, – для Лилит появление римских гостей было нормой. Помимо агитаторов из Легиона Сестия сюда часто заходили уже освободившиеся италики, дабы навестить еще томящихся без жен соратников и помочь им смириться с судьбой. - Именно так, Публий Сестий, легат первого легиона Ехидны, – не упустил шанса пощеголять своим новым высоким статусом легат, чуть выпятив грудь. – Удивительно, как при таком содержании находятся те, кто пытаются бороться, стараются держаться. Неужто ваша забота не всех впечатляет? - Большинство поддается. В конце концов все принимают истину Ехидны, хотят они того или нет. И обретают новое истинное счастье. Но... – на этом Лилит тяжело вздохнула, потому что для нее это была больная тема. – Есть очень сложные люди, как твой центурион, Сестий. Не знаю, что не так с ними. Вроде все на месте, женщин больше мужчин любят. А не хотят поддаваться, не хотят видеть истину. Как этот Тит Вер, будь он могучим Адонаем проклят!       Лилит не хотела лишний раз признавать свою слабость. Да, ко всем пленникам искали ключи, пытаясь пробить брешь в стене недоверия, отворить врата подозрений. Но некоторые италики оказались особо упрямыми. И ладно бы не давались они прекрасным монстрам, так еще и других подбивали на бунт и неповиновение. Глупые клятвы, глупая верность богам и Риму. Как можно было ради этого отказываться от красивой и любящей жены, от вечной молодости и долгой жизни, невероятной силы? Уж думала Лилит, что больше они предпочитают мужчин, но нет, тогда бы и сами они обратились в жен для любимых мужчин. - Я хочу поговорить с ним и убедить в вашей правоте, – решительно заявил Сестий, будто бросая вызов, впечатлив этим Амафею. А вот Лилит горько усмехнулась и покачала головой. - Не трать понапрасну время, италик, не будет он тебя слушать! – отсмеявшись, произнесла Лилит с горечью в голосе и стыдом в душе. – Этот Тит Вер настоящий кошмар. Мы его и так и этак. И по-хорошему с ним говорили, и пугать пытались. И заботой его брали, и лаской, а толку... Пробовала его сестра моя остроухая привязать да укротить, так все веревки треснули! И эта остроухая теперь на пятый ярус ни ногой. Но ничего, рано или поздно управа найдется. Все поддаются. А те, кто не желают сами склониться, сломаются. А сломать можно кого угодно.       Тит Вер был персональной головной болью для Лилит, да и других тюремщиц. Быть может даже в кошмарах им снился. Славный воин, всю жизнь легиону и Риму отдавший. Не просто не покорялся он, но горячо с убеждением подбивал на борьбу других, напоминая о верности и клятвах. Раньше держали его вместе со всеми наверху и какой же это было ошибкой. К Лилит каждый день приходили злые или заплаканные стражницы, которым отказывали их любимые пленники, отравленные ядом верности и стойкости. Последней каплей стало появление воина по имени Цимбер, которого чуть не побили за предательство подговоренные Титом пленники. После такого их увели в самый низ и больше оттуда не поднимали наверх, лишь в сопровождении победивших их жен. - Но я не они. Тит Вер меня знает, да не так уж долго мы с ним были соратниками, но узнали друг друга. Я его, а он меня уважал. Я пойду к нему и поговорю с ним. Если не справились вы, то смогу справиться я, – не без гордости заявил Сестий. Тит Вер был хорошим человеком, но дико упрямым. Быть может легату он поверил бы больше, чем рогатым или ушастым тварям. - Твое право, италик, быть может ты прав, – пожала плечами Лилит. А что она теряла? Если бы справился, так хоть расцеловала бы за такое избавление. – Хорошо, спускайся на пятый ярус по лестницам и там найдешь ты его. Сестий пошел к лестнице и Амафея собиралась за ним. Но рука Лилит остановила ее. - Погоди, Амафея, пусть один туда спустится, – настояла надзирательница, прекрасно зная как отреагирует на появление Сестия в компании ящерки центурион.       Последний, пятый ярус практически не отличался от остальных внешне, но ощущался совсем иначе. Воздух здесь был суше, чем наверху, и пах не благовониями и духами, а железом, потом и упрямством. Фиолетовые кристаллы светились здесь тусклее, словно им не хватало энергии, или словно сама атмосфера яруса гасила их сияние. Да, были те же удобные и относительно просторные камеры с определенными удобствами. Но воздух, аура здесь была совсем иная. Не было слышно острот и домогательств охранниц, не было здесь и гостей, оценивающих строптивых пленников. Здесь в целом было тише, чем на любом другом ярусе. Если наверху царила странная атмосфера приятного гедонизма и тепла, то здесь был холод, пронизанный ненавистью. Заключенных едва набралось два полсотни и все были его воинами от новобранцев до ветеранов. Те, кто наотрез отказались покориться монстрам, те кто все еще верили в свои глупые идеалы о чести и долге перед продажными сенаторами и властолюбивыми богами.       Легионеры, сидевшие по своим камерам и не отреагировали бы на гостя, не будь им Сестий. Он видел, как они были измождены, не столько голодом, сколько борьбой. Их тела оставались крепкими — пища здесь была такой же обильной, как и наверху — но взгляды потухли, словно внутри они уже приготовились к долгой осаде. В каждом движении читалась настороженность, в каждом взгляде — готовность отразить очередную атаку соблазна. Они старались не поддаваться комфорту и роскоши, в которую угодили в необычном плену. Как держались от воздействия монстров. Тут были те глупцы, которые предпочитали сгнить, вместо того, чтобы предаваться счастью и удовольствию.       Появление легата вызвало не просто тихий гул — это была волна ненависти, прокатившаяся по камерам, как огонь по сухой траве. Потухшие было солдаты преображались на глазах: спины выпрямлялись, взгляды заострялись, кулаки сжимались до белых костяшек. Они подходили к решеткам и считали своим долгом высказать Публию все, что о нем думали. - О, наш легат-предатель явился! Уже нашел к кому на поводок пристроиться?! – язвительно, плюясь ненавистью выпалил молодой легионер, который видел, как соратники его один за другим покоряются монстрам и как больно и тошно было на это смотреть. - Надо же, Тарпея почтила нас своим появлением! – крикнул, даже не видя легата какой-то молодой опцион. - Будь проклят ты и весь род твой, отступник! – прохрипел опытный солдат-корницен, от души стукнув своим кубком по прутьям решетки. - За сколько родину продал, Эфиальт? – вставил свои пять ассов пергамский ауксиларий на ломаной латыни, поднимаясь со своей кровати.       Сестий старался не обращать на это внимания. Эти фанатики никак не хотели признавать очевидного и поэтому были здесь, вдали от остальных пленников. Они обвиняли его в том, что он увидел правду, он увидел возможность другой жизни, без несправедливости и страданий. К тому же, как говорила Лилит рано или поздно они сдадутся и увидят правду. Переубеждать каждого из них в отдельности не было смысла. Они были подобны стае, стаду, которое ничто без своего вожака. И именно к нему, в конец длинного коридора направлялся Сестий. Убеди их лидера, подави его силой истины и все эти наглецы сдадутся.       Гул понемногу стих, когда Публий дошел до конца. В очередной камере на полу сидела мощная фигура, в которой Сестий мог узнать одного из своих старых центурионов. Тит Вер, повидавший за свою жизнь пожалуй, все, что было возможно и один вид которого заставлял трепетать от уважения как юных новобранцев, так и покрытых шрамами ветеранов. А врагов трепетать от страха. Скала и глыба, который бил галлов, германцев, даков, сирийцев и греков Боспора проиграл лишь одну битву и теперь был здесь. Зеленым новобранцем, юношей он пришел в легион, да так в нем и остался, хоть срок службы давно и вышел.       Сестий помнил, Тит Вер сражался храбро и до последнего, пока не пронзили его стрелы три или четыре. Такой могучий воин был завидным призом для многих, но его строптивость и непокорность привели его сюда, подальше от остальных пленников. Вер не желал сдаваться или покоряться монстрам. Ни соблазнительные суккубы, ни милые гарпии, ни строгие эльфийки не могли заставить его позабыть о клятве и перейти на их сторону. Сам центурион предпочел остаться в заточении, нежели освободиться и жить с одной из этих красоток. И что хуже, этим он вдохновлял немногих оставшихся пленников, что не желали открывать свое сердце и оставлять старые идеалы.       Но аура этого места действовала даже на таких как Тит. Сестий с изумлением отметил, как седина, ещё недавно серебрившая виски центуриона, исчезла без следа. Морщины, прорезавшие лицо старого воина, разгладились, словно их стёрла невидимая рука. Даже искалеченная левая рука казалась целой — мизинец, отсечённый где-то в галльских лесах, теперь вновь был на месте, такой же крепкий и подвижный, как остальные пальцы. Тело налилось, наполнилось уже новой силой дочерей Ехидны. Но дух... Дух остался тем же. Но Публий собирался это исправить. - Тит Вер, мой лучший и первый центурион. Рад видеть тебя в столь добром здравии, – несмотря на ненависть к легату, что прямо пропитала воздух в этом месте сам Сестий старался быть вежливым и обходительным. Он хотел поговорить, убедить старого воина помочь ему, поделиться с ним истиной, что открыли ему эти странные создания.       Центурион демонстративно проявлял непокорность, никогда не ел больше необходимого и разочарованные надзирательницы находили обильный обед наполовину целым. Предпочитал пол мягкой кровати, дабы не привыкать к здешнему комфорту, что был ему чужд по жизни. Услышав знакомый голос, смотревший на свой медальон Тит неторопливо развернулся.       В глазах его не было покорности, напротив в них горел огонь. Он, будто загнанный и пойманный зверь, смотрел на преследовавших его охотников. Не знал бравый центурион, сколько осталось ему в этой камере и на этом свете, но это не умаляло его решительности. Как и ненависти к тому, кому не хватило духа разделить с ним все тяготы заточения. - Печешься о моем добром здравии, Публий? Оставь свои соловьиные трели новым хозяевам, – сухо и максимально холодно отрезал Тит, который явно был не в настроении для разговора. - Тит Вер, ты прекрасно знаешь как я тебя уважаю. Ты центурион первой когорты, самый храбрый воин из тех, кем я командовал. И я был рад узнать, что ты жив, – Сестий говорил спокойно, не реагируя на холодную враждебность центуриона. Легат был уверен, что правда на его стороне, а Вер был достаточно умен, чтобы принять ее. Нужно было лишь найти ключ к душе этого стойкого и непокорного воина. - Как видишь. А о тебе я наслышан, приходил тут пройдоха Цимбер. По нему каторга плачет и он всю битву в обозе просидел. Подумать только, настолько он жалок, что даже оттуда убежать не смог... – с нескрываемым презрением прошипел Тит, будто выпив кислейшее вино в Италии. Сестия он увидел впервые, а вот агитаторов из его нового легиона уже несколько раз повидал. – Рассказывал он про твой легион дезертиров, трусов и дураков. Вещал про то, как вы вместе с этими чудовищами пойдете вершить справедливость.       На мгновение по холодному лицу центуриона пробежала ухмылка. Он не без удовольствия вспомнил как разбил этого трусливого прохиндея в пух и прах на собрании пленников. Под свист, проклятия и угрозы предатель был вынужден уходить, а сам Вер и наиболее стойкие его воины оказались здесь. С тех пор не раз и не два сюда наведывались попытать счастья другие соблазнители, но ничего они не могли добиться. Но Сестий был уверен, что перед ним Вер все же дрогнет. - Тит, ты помнишь, как мы с тобой встретились? Я только-только прибыл из Рима в киликийскую ссылку после долгих лет вдали от военного дела. Со времен заговора Катилины я не держал в руках меча, – начал издалека Сестий, видя что Тит не сильно настроен на разговор. Надо было найти что-то общее, опору, от которой можно было двигаться дальше, ища извилистый путь к сердцу и разуму Вера. - Еще бы не помнить, Сестий! Я, признаться, настолько далекого от войны человека в жизни не видал. Не считая конечно толстопузых купцов и ростовщиков, – невольно, но усмехнулся Тит, вспоминая как впервые увидел Публия, что больше походил на изнеженного аристократа. И лишь шрамы, нанесенные бандитами говорили о нелегкой судьбе. - Да, но ты помог мне освоиться в легионе. Ты помог мне заслужить уважение воинов. Ты напомнил мне о том, что значит быть командиром. Быть полководцем, – признался Сестий, ходя взад-вперед вдоль камеры Тита. – Тит Вер, я помню как мы с тобой пили вместе и вино прокисшее, как шли в поход против Фарнака. Как бились с Боспорскими полчищами. Видел я как ты из окружения пытался спасти своих воинов, а ты видел как я пытался прийти им на выручку. И теперь здесь снова мы вместе. Снова мы встретились.       Общих воспоминаний у них было немного, но все же были они и не сказать, что плохие. Тит был идеальным помощником. Лучшей правой рукой из лучших десниц. Такой, что и без левой обойтись было можно. Солдаты уважали центуриона, а тот всегда уважал командиров. Бывало и спорил, если считал, то для дела так будет лучше, но никогда, чтобы возвысить себя и забрать себе большую славу. - Хорошее было время, на свободе, под знаменами Рима... Но к чему ты рассказываешь мне это, Сестий? Вот говоришь это и мне только горше видеть тебя на стороне этих тварей, –вздохнул Тит, смотря куда-то в пол. План дал трещину и кажется вместо большего доверия наоборот посеял семена горечи. – Ты произвел на меня впечатление неплохого человека, с которым случилось много дерьма. Ты был вежлив, ценил и уважал меня, наших воинов. Но теперь... Теперь ты с ними, а я здесь. Неужто купли тебя обещаниями свободы и справедливости или околдовали, обворожили как? - Да, в это трудно поверить, но мы действительно идем вершить справедливость, Тит. Наш Легион это легион свободы, который принесет процветание Риму, а не страдания. Я поначалу тоже не верил этим монстрам, что пленили нас. Но я узнал их лучше, увидел их жизнь, увидел то, что они хотят принести людям, – стал делиться увиденным в городе Ехидны Сестий, надеясь что картины счастливой и почти беззаботной жизни этих прекрасных существ пробьют брешь в стенах недоверия Тита. - Ты предлагаешь доверять тем, кто всадил в меня четыре стрелы и теперь держит тут? Тем, кто постоянно сулят счастье и наслаждение за принятие их правды? Правда штука горькая, Сестий, нет нужды ее приукрашивать и обещать все на свете, чтобы ее приняли, – отчеканил Тит, впервые поднявшись на ноги за время разговора. Центурион все еще сжимал в руке медальон – подарок от его жены во время их последней встречи два года назад. – Они хотели бы, чтобы мы забыли себя, свое прошлое, дом. Отдались бы им. Я видел, как они делают это, как соблазняют, совращают людей, шепча обещания, а порой берут силой. Сколько стонов я слышал из других камер и комнат. Видел, как храбрые воины превращались в податливых и послушных овец. От правды ли они стали такими?       Он опустил взгляд на медальон, где изображение богини любви, казалось, смотрело на него с молчаливым одобрением. Его большой палец машинально погладил потёртую серебряную поверхность, словно черпая силы из этого простого жеста. - Я знаю, как это выглядит, Тит, но это правда, иначе не было бы желающих вступить в мой легион. Мы будто прозрели и увидели, как можно жить на самом деле, а не прозябать и существовать под чужим гнетом. И за эту правду мы будем сражаться, чтобы донести ее до других. И потому я хочу, чтобы ты шел со мной в рядах нового легиона, – не унимался Сестий, который не собирался столь легко сдаваться. Если просто слова не могли убедить центуриона, стоило указать ему на то, что выбирали его воины. - И сколько этих желающих набралось из тысяч пленников? Сотня, две? А может все три? Знаешь, нет лучше в мире нашей армии, нет ничего почетнее, чем идти под орлами легионов. Но к сожалению даже здесь находится место трусам и всякой швали. Или достойным, но дурачкам, что поверили всему, что наплел им враг, взявший их в плен. Не надо пугать меня большинством, которого у тебя нет, Сестий, – Вер расхаживал взад-вперед по камере, гордо выпятив грудь, продемонстрировал идеальную выправку, которой легату недоставало.       Сестий ответил не сразу. Действительно в его легион вступить желающих было немного. Но то было от нежелания разменивать новую жизнь с новыми семьями, с обретенной любовью на возможную гибель. И все же двести легионеров со своими новыми женами были согласны встать под его знамена. Да, сейчас их было мало, но дальше их будет лишь больше. Особенно когда сдастся такая глыба как этот непокорный центурион. - Они не просто слепо поверили, как слепо верили мы в богов и их благость и справедливость, Тит. Они увидели новую жизнь и теперь хотят, чтобы она наступила для всего Рима. Ведь Ехидна не хочет уничтожать Рим, она хочет его освободить, изменить. Уничтожить голод, нищету и несправедливость. Освободить людей от тирании богов, продажных сенаторов и узурпаторов! – подбирая правильные слова заговорил Сестий, прикасаясь к гладкому металлу, что отделял его от центуриона. Хотя близко к решетке подходить он все же не решился. - Вот оно как? Скажи мне, легат, когда ты смотришь в зеркало по утрам, там на свободе, в этом «новом мире», кого ты видишь? Освободителя или предателя? Я вижу только жалкого предателя, который прячет свое нутро, нарядившись в тогу освободителя, борца за справедливость, – голос Вера был жесток и холоден, но центурион замолчал, взяв короткую паузу. И теперь Сестий услышал в его голосе что-то иное. Разочарование? Обида? Досада? – Мы с тобой римляне, Публий. Мы дали клятву нашему отечеству, нашим богам, нашим великим предкам. Мы дали клятву, но для тебя... Для тебя клятва лишь слова.       Слова центуриона о предательстве ударили Сестия будто пощёчина — он невольно отшатнулся, и на мгновение по его лицу пробежала тень сомнения, которую он тут же постарался скрыть.       Впервые, сколько он знал Тита, легат услышал в его голосе такую горечь. Центурион крепче сжал медальон с выгравированным инициалом жены и Венерой, что украшала его. Сестий знал, что рано или поздно это всплывет. Клятва, данная и нарушенная. Как много значения предавалось этим клятвам особенно среди таких старых легионеров. Для них она была священна, больше чем просто слова. Вряд ли они задумывались, что на самом деле за этой клятвой стоит и к чему может привести слепое ей следование. - Нет, Тит, клятва не просто слова. Но...что если клятва дана, когда не знаешь всей истины и всей правды? А как быть, если клятва дана несправедливая? Подобно той клятве, что требуют тираны от своих подданных, которую навязывают узурпаторы лишенным свободы гражданам? Клятва защищать нищету и бесправие, вот какую клятву заставили нас принести! – разошелся не на шутку Сестий. – Пойми, Вер, ни олимпийские боги, ни продажные сенаторы не достойны того, чтобы такие прекрасные и честные люди как ты служили им, скованными неправедными и обманными клятвами. Не предательство это, Тит! — легат ударил кулаком по стене, — Это освобождение! Нас обязали этими клятвами защищать несправедливость и тиранию! Отринем же их, центурион и займем достойное место в новом мировом порядке! - Ты хотел сказать в ее новом мировом порядке, Сестий! А ты уверен, что ее порядок будет лучше и справедливее? И не надо про то, что она сейчас добренькая! — он презрительно скривил губы. — Ради власти все такими прикидываются. С чего ты взял, что они лучше несправедливых богов и продажных сенаторов? И да, а кто решает, что ложно и что справедливо? Ты или твоя новая повелительница? – покачал головой Тит, смотря прямо в глаза предателю-соблазнителю. – Очень удобно, знаешь ли. Не захотел держать клятву, которую тебя никто не принуждал силой давать и она вдруг перестает быть справедливой.       Пленники в соседних камерах притихли, ловя каждое слово своего центуриона. Некоторые одобрительно кивали, когда Тит говорил о клятвах и чести. Другие с трудом удерживались от того, чтобы не выкрикнуть очередное проклятие в адрес предателя. - Ты так говоришь из-за собственного упрямства, Тит. Ты сидишь здесь, не потому что они злы и несправедливы, а потому что не хочешь, чтобы тебе показали свет истины. Я был в их городе, Тит и я видел их жизнь. Они такие же, как мы, они живут, любят, но... — Сестий запнулся, подбирая слова, понимая, что прямое признание превосходства монстров над римлянами только оттолкнет центуриона, — они построили общество без нищеты и бесправия. Эти удивительные создания хотят помочь другим стать лучше. Посмотри, даже здесь в подземелье они не пытают вас, вы в этих камерах живете получше плебеев. Так ли поступают те, кто хотят зла? - А держат ли нас в этих клетках те, кто хотят добра? Спору нет, спать тут удобнее чем на камнях и в цепях, но точно ли это по-доброте делается, а не из какой-то, пока неизвестной мне выгоды? – тут центурион впервые дал легкую слабину, отведя взгляд на мягкую кровать, которой даже в его неплохом доме не стояло. Но опытный воин нашел, что ответить. – Ты гулял по их городу и думаешь видел всю их жизнь? А может ты увидел лишь то, что они хотели тебе показать? Я бы тоже постеснялся гостям показать неприбранный дом и очистил бы его до блеска. Да и ты пока легионом командовал не особо за ним следил, пока не приезжал трибун от Сената. Уверен, что они были честны с тобой до конца? Или ты поверил в их ложь, потому что была она удобна тебе? Ты бы хотел чтобы она была правдой? Но ложь, как ни старайся, правдой не станет. - Там нет лжи! За ними правда, Тит, за Ехидной и ее великими детьми. Надо лишь посмотреть ей в глаза и принять ее. Да, не Рим здесь, тут... по-другому, – снова легат постарался не признавать вслух, что у монстров может быть лучше, чем в Риме. Это был бы провал для него. – Я видел, как они живут, счастливо, почти беззаботно, в любви и свободе. Своими глазами видел их жизнь и ушами своими же слышал. И повторюсь, за ними я вижу правду, которую остальные к сожалению с трудом способны принять. - Ха, если правда за ними, как ты говоришь, Сестий, то почему я сижу здесь? Почему эти исчадия оторвали меня от моих соратников и отправили сюда подальше и поглубже? Потому что я лгал и был слабее? Нет, потому что не давал им обманывать себя и не давал сбивать с толку других. А ты встал на их сторону и пришел добить меня, сделать то, что не удалось им! – горько посмеялся Тит, указывая Сестию на камеры пятого яруса, где не видно было даже стражниц в откровенных нарядах. – Я защищал наших соратников, я остался с ними, не бросил в беде, пока ты нежился вне этих стен. - Именно, я был вне этих стен. Потому я поверил в то, что я увидел, а я увидел достаточно, чтобы сравнить и сделать выводы. Ты не прав, Тит, ты упорствуешь в своих заблуждениях, не желая признавать поражения. Подумай, Тит, мы с тобой римляне... – на сей раз попробовал зайти с другой стороны Сестий, потянувшись за своим старым знаком легата – небольшой фасцией с орлом, что давала ему власть, но был бесцеремонно перебит. - Никаких мы с тобой, Сестий, да и не римлянин ты более! Такого отщепенца и предателя и вероломные эбуроны побрезговали бы принять. Так что не позорь наш великий народ, причисляя себя к ним с такой гордостью! Ты отверг Рим, отверг наших богов, нашу память, наших предков и нашу историю! Не смей, слышишь, не смей марать наш великий народ, называя себя римлянином! – рявкнул Вер, да так, что легат сделал шаг назад. Послышался глухой удар и еле слышный стон – это центурион в ярости ударил кулаком по прутьям решетки, заставив их дрогнуть и задребезжать. Сейчас он больше походил на разъяренного зверя.       Решётка содрогнулась, издав протяжный звон, а по руке Тита пробежала волна боли, которую он не показал даже тенью на лице. Лишь капли крови, выступившие на костяшках, выдавали силу удара. - И все же, Тит, мы римляне. Они не заставляли меня принимать их культуру и отрекаться от имени, как это делали мы с варварами. Да и не хотят они смерти нашего Вечного Города. Они хотят улучшить его и привести к процветанию. Ты может не знаешь, а я знаю историю нашего великого народа и Рим никогда не брезговал чужими идеями, чтобы стать лучше. И если эти монстры хотят нам добра, почему мы должны его отвергать? Рим всегда адаптировался, не просто выживая, но становясь сильнее! – Сестий тяжело вздохнул, понимая что еще один из ключей сломался об хитрый и неприступный замок. Но он не переживал, ключей еще было много, да и истина, что бы не говорил центурион была на его стороне.       Но если Сестий надеялся, что так он прошибет неуступчивого центуриона, то он ошибался. Если до того Тит был просто холоден, то он расхохотался, громко и звонко, и этот смех заставил дребезжать кубок на столе в камере. - Ха-ха... Сестий, ты позабыл смысл слов и нашу историю? Или просто ловко меняешь их смыслы? Ты путаешь адаптацию с подчинением, отречением от себя, от своих богов и своих предков. От своего отечества, – отсмеявшись центурион оперся локтем на стену, которую до того хотел пробить кулаком и смотрел уже на Сестия как на забавного шута, едко и язвительно. – Я может не родился с серебряной или хотя бы медной ложкой во рту, как ты, легат, но нашу славную историю знаю. Рим адаптировался, он трансформировал чужие достижения, чтобы сокрушить врагов. Вот что такое адаптация! А твоя «адаптация» это раздвигать ноги перед этими тварями. Был бы ты еще римлянином, то думал бы как победить их с их же помощью. Но нет, ты думаешь как победить нашу родину и наших богов и заставить ее лечь под них.       Лицо Сестия потемнело, желваки заходили на скулах, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но все же удержался, чтобы не ударить по прутьям камеры этого наглеца. Вдох-выдох и так несколько раз, и гнев постепенно отступил, оставив место холодной решимости. Да, это оказалось труднее, чем он думал сначала, но легат не собирался сдаваться и сейчас, его арсенал еще не был исчерпан. - Ты так печешься о своих богах, Тит, но разве эти боги помогли тебе, помогли нам?! Нет, мы сейчас здесь и живы лишь потому, что те, кого ты называешь тварями проявили к нам милосердие. А что наши боги? Чем они помогли нам, как они нас защитили в той битве у Никополя? Быть может, бросили, отреклись от нас? Мы ведь для них не более, чем инструменты, рабы, – решил зайти с другой стороны, Сестий, рассчитывая поколебать уверенность в силе богов. Все же, истина всегда была за самыми сильными богами, теми, кто мог проявить себя, а не за теми, чья сила не ощущалась. - Не знаю, Сестий, мне неведомы замыслы наших богов, да и тебе тоже. Может не отреклись они от нас, но подвергли испытанию? Смотрят, поддадимся мы искушению или выстоим, – легко парировал Тит, процедив ответ сквозь сжатые губы. Как-никак, в мифах, что он слышал боги не всегда действовали очевидно и прямо, бывало прикидывались они людьми, чтобы испытать других людей и подвергали их испытаниям. – Глупо упрекать в бессилии тех богов, что помогли нам сокрушить Карфаген, надменных эллинов и диких галлов. Границы Рима ведь тут, неподалеку совсем. - Да, но разве боги справедливы? Они низводят нас до положения гладиаторов на арене своих капризов, заставляя кровью платить за их благосклонность. Они как древние тираны или Гордый Тарквиний! Для них мы лишь игрушки, Тит, игрушки которые должны развлекать их, почитать и поклоняться, молить об урожаях и здоровье. Справедлив ли такой порядок? Они обманывают людей ради того, чтобы сохранить свою власть и могущество, – попробовал развить тему богов легат, указывая рукой куда-то а потолок тюрьмы. - Игрушки в руках богов... Так ведь они и создали нас с тобой! Ты видишь зло и несправедливость, что они причинили и да, было такое, спорить не стану. Но они и даровали нам многое, письменность, культуру, славу, саму жизнь. Не нам судить богов за справедливость или несправедливость, а ты, кажется, возомнил себя выше их, – развел руками центурион, тут он не был настолько силен в знаниях, чтобы досконально разбить построения противника. Но он опустил взгляд на медальон с Венерой, будто спрашивая у нее совета и размышляя над сказанным. – Даже согласен, что игрушки мы в руках богов, но ты, Сестий, не освободить нас хочешь. Ты желаешь, чтобы мы были игрушками в руках этой Ехидны, верно? А ее чудовища точно лучше богов? Или просто хотят занять их место? - Нет, Тит, ты просто не можешь этого понять. Ты всю жизнь служил, исполняя приказы, — начал Сестий, наблюдая за реакцией центуриона. — Задумывался ли ты когда-нибудь, правильны они или нет? Тит сжал челюсти, но промолчал. Пусть этот предатель полностью выскажется. Так проще будет его бить. Сестий, окрыленный первым вопросом, продолжал наступление. — Ты подобен цепному псу, Тит. Неподкупному, храброму... но кому служит твоя храбрость? Ты неподкупен, но разящие молнии тоже. Ты храбр, но против кого ты храбр? Ты честен и говоришь, что думаешь, а какие мысли в твоей голове? Ты можешь заботиться не о своей выгоде, но чью выгоду ты защищаешь? Ты умен, а кому служит твой ум? Ты верный и хороший друг, но хороших ли людей? – покачал головой Сестий и стал расхаживать взад-вперед перед прутьями решетки, вытягиваясь как можно выше. – Ты все воспринимаешь так, что без хозяев никак, не желаешь видеть свободы, потому что не изведал ее. А они даруют ее тебе и всему Риму. Ты хороший человек, Тит, просто служишь плохой стороне. Нужно лишь перестать бояться и прятаться за клятвами и честью!       Вопросы, которые сыпались как из рога изобилия, попали в цель и теперь центурион выглядел немного сбитым с толку. Впервые Вер повернулся к кристаллу, что освещал его камеру и молчал. Минуту, две, три молчал бравый воин, пытаясь ответить на свалившийся ворох вопросов. По губам Сестия пробежала улыбка, наконец, вот оно, нашел он за что зацепить, как надломить этого упертого воина. - Ты всегда умел красиво говорить, Сестий, не зря ты так часто судился, не зря твой друг сам Цицерон. Я-то человек простой и в эти ваши риторические игры не играю и не играл, но ответ дам! – сжимая покрытый колючей щетиной подбородок, центурион ходил по камере, пока обдумывал ответ. Наконец он развернулся к решетке и гордо выпрямился. – Да, я неподкупен, но оттого что я верю в идеалы, что больше меня самого. А Рим больше любого из нас. Я думаю о том, кого мы защищаем от варваров и врагов и мой ум служит этому. И да, я не забочусь о своей выгоде, потому что никогда не ставил себя и свое удобство выше отечества. И я хороший друг всем, кто верен и честен. А что твои новые друзья, Сестий? Кому ты поставил на службу свой ум? И о чьей выгоде заботишься, если не о своей?       После долгой тирады Вер тяжело выдохнул, потянулся к кубку с вином и, делая размеренные глотки, наслаждался видом обозленного Сестия. Тот уже готов был праздновать победу, но получил такой удар от, казалось, уже поверженного противника. - Ты не понял и тебе трудно это понять. Я выбрал служить свободе, процветанию, благополучию, а не тирании, нищете и страху! Я увидел другую жизнь, в которую трудно поверить, но многие ведь приняли ее. Почему я должен цепляться за несправедливые клятвы и защищать тиранов и коррупционеров вместо того, чтобы выбрать свободу? Не хочу я быть более цепным псом и надеюсь, что тебе тоже это надоест, Тит. Ты умен, я вижу, но твоя гордость мешает тебе признать очевидное, – на этот раз уже Сестий не стал сдерживать эмоций, вспомнив разом всю свою жизнь, все те обиды и несправедливости, что он претерпел, всю ненависть к тем, кто обходил его и преуспевал. И всю эту ненависть, горечь, обиду вложил в свои слова. Но они не проняли центуриона.       Хотя Сестий говорил о свободе, его осанка оставалась осанкой патриция — прямая спина, вздёрнутый подбородок, жесты человека, привыкшего отдавать приказы, а не просить. - Я, я... Мне, мне... Очень много «я» для столь возвышенных слов, легат. О нет, я прекрасно все понял. Слышал я, как ты клял и Сенат и Помпея и Цезаря. Как ты диктовал письма дружку Цицерону да своему несчастному сыну, которому придется жить с клеймом предателя. Я слышал, как ты жаловался на жизнь и нелегкую долю. Как тебя отправили в эту далекую Киликию в ссылку, как не дали тебе выиграть консульские выборы, как чуть не убили твои конкуренты. Все о себе, да о себе, как тебя обидели, как тебя обделили! Тебя, Сестий! Ты ноешь о том, что не дали тебе власти и ты решил выпросить ее у Ехидны! – не удержался и снова поднял голос Тит, грохнув пустым кубком об пол. – А где были мы в твоих письмах? Где были мы, простые солдаты и крестьяне? Где были благородные варвары и несчастные рабы в твоих жалобах, Сестий? В них был лишь ты, Сестий! В них был человек, который плакался потому, что родился с серебряной, а не золотой ложкой во рту!       Повисла пауза, оба спорщика словно выдохлись. Сестий почувствовал укол в груди, знал ведь мерзавец, куда нанести удар, задевающий самые болезненные струны. Они не так много знали друг друга, но первый центурион часто бывал у него в палатке при обсуждении дел, но бывало за кубком вина легат начинал изливать душу, вспоминая свою нелегкую долю. Тогда он видел в глазах Тита что-то похожее на сочувствие и понимание. Теперь же он видел презрение и ненависть. И то, что Вер этим воспользовался было особенно больно. Пришлось самому помолчать и подумать, что на это сказать. - Да, может я тогда так думал, но теперь я будто прозрел. Я видел лишь одну ложь и не замечал правды, потому что не давали нам ее боги. Да, может я жаловался на несправедливости, но разве оно не так, Тит? Разве справедлив Рим сейчас? А Сенат справедлив как и боги? И не только ко мне, но и к тем самым крестьянам и легионерам, к пролетариям и провинциалам? – собравшись с силами и успокоившись попробовал отбиться Сестий, хотя от той уверенности и горделивости с которой он заявился к Титу Веру мало что осталось. – Я хочу покончить с несправедливостью, а не защищать ее. Я и мои воины принесем Риму свободу и процветание, которого они заслуживают. Наша освободительная армия войдет в Рим не как завоеватель, а как триумфатор, вот увидишь! Но я все еще предлагаю тебе быть в ее рядах в этот знаменательный день. - Ты нарекаешь себя освободителем, но разве ты не встал под их знамена? Ты не пошел в услужение этим чудовищам, которые держат нас тут, пока мы не сдадимся и не признаем их порядок? Не ты ли коварными речами соблазняешь римлян к тому же? Ты не хочешь нам свободы, ты хочешь чтобы эти исчадия использовали нас в своих целях против нашей родины. Которую ты променял... Променял на что? Славу, власть, богатство, любовь? На месть тем, кто обидел тебя? – Тит лишь покачал головой и сам чуть задрал голову, стараясь сам смотреть на Сестия свысока. Ненависть и горечь переплетались в словах старого воина, для которого клятва значила больше, чем слова. И тем больнее было видеть, как находились те, кто отрекался от нее. - Я променял прогнивший Сенат и тиранию богов на свободу. И отечество я не предавал! Я хочу вырвать его из рук обманщиков, коррупционеров и негодяев, что поработили его и тянут из него жилы! – снова не выдержал Сестий, теперь уже он не удержался и ударил локтем по железным прутьям. Будто легат теперь хотел их сломать, выбраться из клетки, чтобы расправиться с надменным центурионом. – А ты, ты прячешься за клятвой, верностью, прячешься от свободы, которой у тебя никогда не было! Свободы, которой ты боишься! Я выбрал свободу вместо рабства, истину вместо лжи и тебе предлагаю тоже, но видит всемогущий Юпи... Справедливая Ехидна тебе не хочется этого. Ты раб, центурион, раб, который не хочет свободы, но хочет оставить в рабстве других! Много еще в Риме таких как ты, что мыслят как рабы. А я принесу им свободу, которую они поначалу будут проклинать! - Снова ты о свободе! Свобода для тебя это свобода предать, дать клятву и отречься от нее. А для меня свобода это свобода отказаться от предательства. Да и не свободу ты выбрал, Сестий. Ты словно продажная шлюха из лупанария выбрал того, кто посулил тебе больше за одну ночь. Не свободу ты выбрал, а нового хозяина, который наобещал тебе больше, чем прежний. Если уж я раб, то ты тоже, который утешает себя тем, что ошейник это ожерелье, а кандалы браслеты, – Тит сжал кулаки и его нестриженные ногти впились в ладони. Но постарался центурион не вспылить снова, чувствуя что сила и правда на его стороне. Вместо того чтобы снова перейти на крик он успокоился и продолжил ехидно-издевательским тоном. – Если бы ты действительно выбрал свободу, ты бы повел нас на Рим, дабы наделить землей ветеранов, избавиться от ростовщиков-мироедов, отменил бы долги, но нет! Ты предал Рим и теперь строишь из себя героя, ища оправдание! Что, не хватает духу сказать как есть и приходиться прятаться за красивыми словечками?       Сестий попробовал было взять слово и перебить центуриона, то тот грохнул кулаком по решетке и казалось, она даже затряслась, но устояла. Слова сами застряли в горле легата. — Не смей перебивать меня, предатель! — рявкнул центурион, и решётка задрожала под его ударом. — Слушай и слушай внимательно! Сестий невольно отступил на шаг, сжав губы. Перед ним поднималась волна праведного гнева и благородной ярости, которую он поднял своими речами. — Ты очень удобно заметил «несправедливость» Рима только здесь. Ты сам мечтал сидеть в консульской тоге на вершине этой «несправедливой системы». Где глаза твои были, когда голодали люди, когда ветераны без земли прозябали? Не замечал ее, пока наслаждался ее благами, а как потерял их, так сразу все понял? Я тоже могу жаловаться на несправедливость и обиды, думаешь я всем в Риме доволен? Но это не повод продавать свое отечество и идти на поклон чудовищам! Ты говоришь о несправедливости, легатишка, но что ты сделал, чтобы этой несправедливости не было? Быть может наделял землей ветеранов и крестьян, даровал права провинциалам и варварам? Было ли тебе до страданий людей хоть какое-то дело, пока ты лез к власти и пока тебя не прогнали с вершины? Что-то мне подсказывает, что нет. - Нет, это ты послушай, Тит! Ты не слышал, что говорил я? Или не захотел услышать? Да, я был слеп и я этого не отрицаю. Я действительно не видел того, во что превратился и чем был наш Рим на самом деле. Но мне дали шанс, Тит, шанс искупить свою слепоту и свои ошибки. И потому что я хочу их искупить я собираюсь сражаться за свободу! Ты виноват, Тит, лишь в том, что не хочешь меняться. А я смог поменяться, смог прозреть, но ты ненавидишь меня за это. За то, что пытаюсь показать тебе правду! А сколько еще таких дураков в Риме, мыслящих как рабы?! – теперь разъярился уже легат и снова перешел на повышенные тона, иногда срываясь на крик и всплескивая руками. – А правда в том, что порядок Ехидны будет лучше прежнего, почему мы должны бороться с ним? - Врешь! Врешь как те самые сенаторы, против которых ты сейчас воевать собрался! Собираешься во имя свободы или во имя себя? Так бы ты здесь мне заливал про свободу как базарный торгаш, если бы твоя хозяйка не дала тебе легион трусов и предателей? А согласился бы ты сражаться за свободу, если бы этим легионом командовал бы я, а не ты? Ты жаждешь не свободы, а власти. И не власти народа и для народа, а своей собственной для себя любимого. Ты вот стенал в одном из писем, что с женой новой не ладится и брак не счастливый, почему ты не развелся с ней? А я знаю, потому что она консульская дочурка и ты готов был терпеть нелюбимую жену ради власти ее отца, – теперь Тит не скрывал ехидства. С каждым словом испарялись, утекали последние капли уважения к Сестию у бывалого центуриона. – И даже если ты победишь несправедливость, то не с общей несправедливостью ты покончишь. Ты хотел и хочешь лишь себе «справедливости».       Сестий молчал, слушая столь гневную тираду, подобной которым он не слышал ни в судах, ни в Сенате. Будто не пленником был Тит, но судьей, судьей неподкупнейшим, беспристрастным, бескомпромиссным. Будто совестью был, столь же жесткий и едкий, бьющий в самую цель. Никто не смел перебивать и вмешиваться в эту битву, потому что понимали пленники – на кону стоит последнее, что осталось у них – доблесть и честь, что еще не отдали распутным тварям. - Ты говорил, что изменился, Сестий, но нет, ты остался прежним, просто сменил тогу на варварское одеяние. Ты говорил, что я хороший человек, который выбрал неправильную сторону. Так вот Сестий, ты дурной человек, который выбрал «хорошую» сторону и думает, что так сможет отмыть свою душонку. Но негодяй, вставший под хорошее знамя не перестанет быть негодяем. Как был с гнилью в душе, так с ней и останешься, пусть и цвести будет твое новое тело, – разошелся не на шутку Тит, изображая какие-то сложные жесты пальцами. – Видя тебя я понял, что дело не в том, что мы выбираем. Суть в том что двигает нами и заставляет делать выбор. Будь ты варваром, так продался бы римлянам за чистую тогу. Ведь чистая тога лучше грязных лохмотьев?       Сестий, стоявший по ту сторону решётки, вдруг почувствовал себя словно загнанным в невидимую клетку — клетку собственных противоречий. - Нет, ты не прав Тит! За несправедливость продолжаешь стоять и бороться лишь ты! Если мы с Ехидной победим, то не будет больше войн, нужды, коррупции, ростовщиков и несправедливости. Тебе не придется отдавать своих сыновей в армию, чтобы какой-нибудь сенатор из их костей построил себе очередную виллу. Тебе не придется самому быть вдали от семьи, Тит, не придется лезть в кабалу ради выживания. Не придется и твоим дочерям бояться, что могут угодить в лупанарий по воле судьбы! Неужели ты не видишь, что тебя просто используют?! Что тебя заставили служить позорному порядку и поддерживать его, чтобы нобили и дальше купались в роскоши, оплаченной твоей кровью? – не выдержал потока упреков Сестий и с новыми силами бросился в атаку, в раздражении стукнув по прутьям решетки. Теперь он понимал, почему даже монстры так не любили неуступчивого центуриона. Его упрямству позавидовала бы сотня ослов. - Ты хочешь освободить нас, чтобы не были мы игрушками в руках Рима и не гибли бы на чужбине? Чтобы очередной сенатор не построил из наших костей себе виллу? Тогда зачем ты пришел сюда и зовешь нас в свой легион? Ты как разбойник, пират, который что-то не поделил с такими же пиратами и потому вспомнил о «справедливости» и теперь хочешь на спинах своих предателей въехать в Рим как триумфатор? Потому просишь меня примкнуть к тебе, чтобы я возвеличил тебя и под твоими знаменами уже кровь проливал? Из костей обманутых и одураченных «свободой» ты решил себе возвести виллу? Так чем ты лучше сенаторов, посылающих нас на смерть ради своих прихотей? Лишь потому что ты брешешь о свободе? Так и эти обряженные в тоги толстосумы тоже прикрываются красивыми словами. Но я не за них сражаюсь, а за Рим! И за тебя против Рима сражаться не буду! – ударил себя кулаком в грудь старый воин, который на этот раз даже не раздумывал над ответом.       По всему ярусу летели искры ненависти, от взаимных обвинений, казалось, раскалился сам воздух. Крики эхом отлетали от каменных стен, дрожал свет кристаллов. Не будь решетки, наверное задушили бы, порвали в клочья друг друга римские воины. И неясно было, кто кого хотел больше убить. Пленники в соседних камерах примолкли, затаив дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова из этой битвы идей, от исхода которой, казалось, зависела их собственная судьба. - Ты так верен Риму, но ты не видишь, кто правит Римом, кому ты на самом деле служишь! Таким как ты наплевать служить консулу, царю, тирану или фараону. Тебе наплевать, добрый и мудрый правитель или несправедливый тиран. Посмотри на Рим сейчас, Тит и ответь, кому ты служишь, Цезарю или его врагам? Римляне и так убивают друг друга по прихоти Суллы и Мария, Цезаря и Помпея. Встал бы ты под знамена Помпея тебя бы нарекли предателем. Те кто шли через Рубикон под штандартами Цезаря тоже были предателями! – вытащил новый аргумент Сестий, у которого их было еще немного припасено, но большая часть ушла впустую.       Вопрос поначалу застал центуриона врасплох. Не было язвительных колкостей и ехидной ухмылки, с которыми он последние минуты вел спор. Вновь призадумался старый вояка над словами легата, ведь был в них и смысл. Можно было бы пропустить их мимо ушей, отбросить их в сторону, но Тит погрузился в размышления. Минута, две, пять — он искал ключ к истине, который дал бы выход из искусной паутины лжи, сотканной легатом. Сестий умело бил в больное место, знакомое тысячам легионеров. - Сулла, Цезарь, Помпей... Знаешь, Сестий, Рим как-то пережил Суллу, пережил Тарквиния Гордого. Вечный Город не идеален, но он рано или поздно пережует и выплюнет всю шваль, что усаживалась на шею его народу. Был Сулла и где он? Сгинул, как и враг его Марий, а Рим стоит. Нелепо было бы смешивать проходимцев захвативших власть с Римом и его народом. Суллы приходят и уходят, а Рим и римский народ остаются, – вздохнув, дал ответ Тит. Не было тут ехидства или злорадства. Но вновь в голосе послышалась горечь, ведь нельзя было полностью отказать Сестию в правоте. – Ты же пошел против отечества под иноземным знаменем. Даже твой нелюбимый Сулла до такого не опустился. Цезарь и Помпей не бежали кланяться чудовищам, чтобы победить. Один ты, наш радетель за римское счастье опустился до такого! - А что мне остается делать, если я узрел правду, но которую такие как ты и многие римляне отказываются видеть? У меня нет такой власти как у Цезаря и таких богатств как у Красса. Но в отличие от них я бы хотел употребить их на благое дело. Я выбрал Ехидну, потому что я не мог бы изменить изначально гнилую систему изнутри! Мне не дали и не дадут такого шанса и такой возможности! – чуть не срываясь на крик, выпалил Сестий, чувствуя как открылась зияющая рана в груди.       Губы скривились от внутренней боли и гнева. Как этот фанатик смел равнять его с Суллой или Помпеем. Он был лучше, гораздо лучше, потому что увидел правду. Правду, которую любой ценой надо было донести, если надо вбить в Тита. - Ты бы хотел? Так ты же говорил, что раньше был одурачен! Сестий, перестань юлить и врать. Признай, ты винишь Рим, что он якобы несправедливо обошелся с тобой. Ты жаждал консульской тоги небось или Сирийского наместничества, триумфа. Но что ты сделал, чтобы заслужить этот триумф? Что полезного ты сделал для нашего Отечества, чтобы что-то от него требовать? А я знаю из твоих же писем, что ты сам диктовал. Ты судился, сутяжничал, покупал и продавал свою честь ради должностей. А, ну и еще наш легион загубил из-за чего мы оказались здесь, – Тит инстинктивно понял, что нащупал нужную нить и вцепился в нее мертвой хваткой, не желая отпускать Сестия с крючка. – Но тебе не хватило духу не то, что погибнуть за Рим, а хотя бы сохранить верность ему. И ты еще что-то смеешь от отечества требовать, когда променял его при первой же возможности?! - Что я мог сделать? Что мог сделать ты? – топнул ногой легат, со страхом понимая и чувствуя, как контроль ускользает из рук, как вода сквозь пальцы. Нет, нельзя отступать и сдаваться, но горечь проникала в голос Сестия против воли его. – И что можешь сделать ты? Бессмысленно противостоять неизбежному, когда можно использовать его себе во благо? Что я должен был сделать, держаться за презиравший нас Рим или пойти к тем, кто оценит нас по достоинству? - Ты должен был бороться, держаться, Сестий. Мы должны были пойти вместе в глубины этого Тартара, как старые соратники, как братья по оружию и крови! Вместе бы сидели здесь, ожидая часа спасения или гибели! Сохранили бы честь, а не продавались подобно распутницам! – даже не думая крикнул Тит, сжав кулаки и впервые услышал как по залу прокатился гул одобрения.       Здесь оставались такие, как он, верные чести, клятве и знамени. И старые и молодые воины, не желавшие отречься от прошлого, мечтающие вернуться домой. Не как предатели, в обозе чудовищ, но как верные сыны Рима. Да, видел Сестий в их душах и глазах потаенный страх и знал, что рано или поздно монстры их подчинят. Но они были готовы принять худшую участь, но не отрекаться от своих идеалов. Не встали бы на колени, но упали бы, как им бы их перебили, переломали. - Сохранить честь для чего? Чтобы на вашей чести сколотили богатства аристократы? Чтобы сгинули вы на чужбине, чтобы очередной консул или претор выборы выиграл и на триумфе прошелся? – попробовал еще один вариант Сестий, но даже не договорил до конца, спохватился, понимая что сгоряча вернулся к тому, что отчасти уже было сказано раньше. - Не надо мне рассказывать про властолюбие наших аристократов. Пока ты просиживал тогу на сенатской скамье я воевал, я служил Риму не языком, а мечом. Я ходил в походы под десятью легатами, пятнадцатью трибунами, тремя проконсулами и пропреторами и даже под консулом. Думаешь они были благородны, бескорыстны? О нет, все они желали власти. Но они старались принести Риму славу, старались ее заслужить победами. Я мог бы также жаловаться на несправедливости и жаловался бы побольше тебя. Но я бы никогда, слышишь, никогда не опустился бы до предательства и не искал бы ему оправданий! – казалось, у Тита вот-вот пойдёт дым из ушей от распалившего его гнева. Простой центурион не прятал своих мыслей, желаний за маской. Говорил как есть, как учил его отец – старый вояка, как учил его центурион ныне покойный. И как учил он солдат своих.       Выпустив пар, центурион тяжело опустился на мягкую кровать. Огонь в нем будто прогорел, оставив лишь пепел, лишил его сил. Исчез сарказм, пропало ехидство и даже благородная ярость вся выкипела, как из котла, оставленного на огне. Наконец снова заговорил Тит, водя пальцем по медальону, последнему напоминанию о доме, который больше никогда не увидит. - Знаешь, мне пусть и чуть-чуть, но жаль тебя, Сестий. Мне жаль твоего несчастного сына и покойного отца. Ты ради себя покрыл позором свой род. Ты мог бы честно служить Риму и дальше. Ты не стал бы новым Помпеем, Суллой или Цезарем, то правда. Да твое имя не запомнили бы все римляне. Но ты бы остался как пример стойкости и доблести. Ты бы остался римлянином. Но ты променял славу бессмертную на «славу» земную. Хотя вру, слава у тебя будет, Сестий, ох поверь мне будет, – Слова Тита теперь не дышали ненавистью — в них звучал лишь холод и нечто похожее на горькую жалость. И это укололо Сестия еще сильнее. - Не надо про мою семью! Когда я вернусь в Рим, она поймет, что я выбрал Ехидну и ради них! Не презирать меня будут, когда я вернусь, но благодарить, уважать. Я вернусь к своему сыну, и он будет мною гордиться. Не придется бояться, что сгинет он где-то в германских лесах за амбиции аристократов, – не удержался от ответа Публий, сам с долей горечи в голосе, вспоминая любимого сына. Да, в Риме была и нелюбимая Корнелия, но он уже и не думал о ней. О новой возлюбленной, пусть и необычной, легат замечтался. – А что будет с твоей семьей, Тит, если сгинешь, сгниешь здесь без всякой пользы? Неужели ты не хочешь снова их увидеть, обнять свою жену и детей. Обеспечить их всем, что готова даровать нам великая Ехидна?       Этот вопрос застал Тита врасплох и заставил его в грусти опустить голову. Новыми пальцами сжимал он потускневшую медь, водя по стирающемуся узору. Плиния. Ох, любимая и добрая Плиния. Не красавица, но как же она любила его, как верна была, как молилась днями и ночами богам за него. А его прекрасные сыновья старший Марк, что недавно снял юношеские одежды и Квинт, которого в последний раз он видел лишь в пеленках. Как сейчас они? Скорбят по нему или лелеют напрасно надежды?       Железное, крепкое сердце Вера, выдержавшее десятки сражений и смерть товарищей, вдруг дрогнуло и замерло, будто пронзённое невидимым дротиком. Перед глазами промелькнули не поля сражений, но знакомые черты лица жены и сыновей. Центурион закрыл лицо рукой, не желая чтобы кто-то видел его горечь и боль по оставшейся без отца семье. Тяжело, как тяжело было это принять и признать. Тит медленно, едва дрожащей рукой поднес медальон губам и поцеловал его, как целуют друг друга возлюбленные. - Моя семья... Моя семья будет знать, что я остался верен доблести предков. Что погиб или выжил как истинный римлянин, с честью, которую не запятнал даже перед лицом смерти. Да, я тоже люблю своих сыновей, но как смогу смотреть в глаза Марку, который уже встаёт на путь воина, зная, что я предал всё то, чему наставлял его? Как посмотрит на меня Плиния, зная что соблазнился красивым чудовищем, предав любовь и верность ее? – голос Вера задрожал, пробиваясь сквозь ком, перекрывший командирское горло. Но с горечью звучала и сталь.       Сестий чуть попятился назад, отступая перед всей мощью пленника, который даже угрозы и страхи оборачивал себе на пользу. - Я люблю свою семью, Сестий, — голос центуриона дрогнул. — Но что это за любовь, если ради неё я уничтожу то, что делает меня достойным этой любви? Предав себя, я предам и их, ибо они любят Тита Вера, а не жалкую тень его.       Настала очередь Сестия замолчать и задуматься. Совсем непробиваемым был этот центурион. И так пробовал зайти легат и этак. И про справедливость говорил и про правду Ехидны и даже к семье перешел. Да, иногда сомневался и колебался бравый центурион, но всегда находил, чем ответь. Подобно скале стоял он, об которую бьются бессмысленно волны. - Тит, пойми... Они все равно победят. И тебя тоже. Ты можешь держаться со своими воинами, упрямиться, бороться. Но пройдет, год или два и тебя покорят. Сломают тебя и будешь ты сам ползать перед теми, кому отказался кланяться, – попробовал применить последнее средство Сестий. Он старательно избегал темы угроз, но это был последний шанс вразумить центуриона и указать ему на бессмысленность этой борьбы. – Все ломаются, вопрос лишь в сроках. - Эх, а вот мы и снова добрались до той самой расхваленной свободы. Ты грозишь мне смертью, а то и чем хуже, потому что я не хочу верить в их ложь? Где же здесь свобода? Нет, тут ультиматум, покорись, сдайся, отрекись и будешь ты жить, возможно счастливо, – усмехнулся Тит с грустной иронией. Потом он стал мрачен и серьезен. – Но тот, кто предал себя, Сестий, никогда не будет счастлив. Мой покойный отец учил меня, что жить надо так, чтобы не было больно за нее, чтобы не было сожалений и не жег позор за подлости прошлого. Если хотят убить меня, пусть убьют. Я столько раз смотрел в лицо смерти, что все морщины запомнил. Захотят сломать, пусть ломают, но я не доставлю им радости, которую доставил им ты.       Сестий стоял, застыв на месте, будто пораженный громом. Легат хотел что-то сказать, но язык будто сам заплетался. Тит ничего больше не говорил и смотрел на Сестия сквозь прутья решетки. Взгляд центуриона выгорел и не желал он более вести бесед с легатом. - Мы с тобой, Тит Вер, мы с тобой до конца! – сжав руку в кулак и просунув ее сквозь решетку прокричал юный новобранец. – Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! - У нас нет больше легата, но с нами наш стальной центурион! – поддержал соратника опытный ветеран, тоже вскидывая руку в знак поддержки. – Да здравствует Рим! Да здравствует Республика! Смерть предателям! - И смерти нет почетней той, что ты принять готов за кости пращуров своих, за храм своих богов! – стал декламировать старую народную песнь о Горациях аквилифер. - Честная смерть лучше позорной жизни! – подхватил общий настрой пергамский-ауксиларий. - Пусть век солдата быстротечен, но вечен Рим! – прокричал в знак солидарности один из опционов, начиная отбивать какой-то походный марш на решетке.       Поначалу жидкие и слабые голоса стали сливаться в единый, могучий поток. Несколько десятков изможденных легионеров звучали как могучий хор сотен и тысяч солдат, вернувшихся домой с триумфом. - Пусть век солдата быстротечен, но вечен Рим! - застучало, забило в незримые барабаны в голове у Сестия, заставляя его содрогнуться об обрушившейся на него силы.       Тит Вер молчал, на его лице не было какого-то торжества или триумфа и тем он лишь сильнее злил Сестия. По залу раскатился походный марш — тот самый, под который они входили в горящие деревни Галлии и брали штурмом крепости греков. Чеканный ритм отбивался всем, что попадалось под руку: кубками, ножками от скамей, костяшками пальцев по камню. Железная мелодия, рождённая без единого инструмента, наполнила ярус, словно возвещая: Рим здесь, Рим жив, пока жив хотя бы один верный ему воин. Грозная и торжественная железная мелодия наполнила ярус, прерываясь криками проклятий и оскорблениями. Казалось, дрогнули стены темницы и замерцал свет кристаллов. Легионеры пели все громче и громче, не было в этом хоре разницы между юным новобранцем и седым ветераном, здесь все были воинами Рима, решившие нести клятву до конца.       Нет. Они не могли так держаться, не могли победить его. Сестий почувствовал, как постыдная дрожь наполнила тело. Не страх, но бессильная ярость и злоба, как та, что испытывал он глядя на конкурентов в консульских тогах. Не желая больше ни секунды здесь находиться, Публий развернулся и зашагал прочь, задрав голову ввысь и не желая признавать поражения. Эти глупцы не понимали, что обречены, что их все равно одолеют. Нельзя было позволить этим обреченным испортить, отравить грядущий триумф.

******

      Роскошная ладья наконец завершила долгий и неторопливый путь по Нилу. С корабля и пристани открывался неплохой вид на величественный Луксорский храм – монолитный и по-своему грозный символ могущества фараонов. В ожидании важной гостьи в городке все высыпали на улицы, дабы поклониться богине в человеческом теле. Клеопатра уже привыкла к такому, но все равно ей грел душу вид сотен людей, преклоняющих колени и падающих ниц перед ней. Видеть такую любовь и обожание, покорность царице нравилось. В такие моменты она чувствовала, что не зря занимает престол, что не просто бестолковая кукла на троне, как ее брат. Нет, она единственная законная повелительница Египта и ее верные подданные получат небывалое процветание под ее мудрым правлением. Недовольные же, заговорщики и смутьяны... С такими у Клеопатры если и был разговор, то очень короткий, после которого головы недоброжелателей оказывались на городских площадях и у ворот.       Но пора было выйти из мира грез и мечтаний и снова ступить на земной песок. В сопровождении пары десятков стражей, а также верных спутниц Ирады и Хармион, Исида в человеческом теле ступила на фиванскую землю.       Здесь было даже как-то приятнее, чем в Александрии, здесь чувствовался настоящий, старый Египет. Его древнее величие и сила, вековые и тысячелетние традиции, что заставляли людей молиться живой богине, что было редкостью в новой столице. Александрийские греки видели в ней скорее просто правительницу, а не божество во плоти, которому надо подчиняться беспрекословно. В глазах же столичной аристократии она была лишь немного выше их. А здесь в Фивах она видела, ощущала почитание, уши ее наполнялись молитвами и мольбами собравшихся людей.       Чуть поддерживая округлившийся живот, пока едва заметный под просторным белым одеянием, Клеопатра величественно зашагала к возвышавшемуся над городом храму, чьи пилоны возносились к небу, словно каменные персты, жаждущие коснуться солнечного диска. Стражи шли по бокам от царицы, очищая ей дорогу от всех желающих приблизиться хоть на пару локтей к царице. Клеопатра всегда при таком обожании испытывала смешанные ощущения. С одной стороны, подобная любовь грела душу и тешила самолюбие — после долгих лет скитаний и интриг она наконец могла сполна насладиться своим статусом. С другой — на плечи ложилась тяжесть ответственности за всех этих людей.       В таких местах старого Египта с милостью ее и ее божественных родственников связывали как обильные урожаи, так и засушливые голодные годы. Клеопатра не хотела этого показывать и признавать, но щемило ей сердце осознание того, что не может она помочь всем, стать действительно богиней для своих подданных, не по статусу, а на деле. Она хотела бы помочь каждому из них, обеспечив им стабильную, сытую жизнь, исполняя свой долг как богини и царицы. Но не все мольбы, жалобы и просьбы она в состоянии была удовлетворить и осознание несовершенства, того что она не так всесильна, как считают многие, ранило юную правительницу.       С этими смешанными мыслями приближалась она к вратам величественного храма, где уже вовсю толпились и суетились жрецы и их слуги. Все хотели воздать хвалу и почести царице, что прибыла в Фиванский храм с богатым подношением. В почтении кланялись ей как стражи Луксора, так и местная знать, сумевшая занять почетное место у врат и надеясь заслужить благосклонность царицы.       Во главе всей процессии стоял жрец в белоснежной тунике, расшитой золотом и с идеально бритой головой. Нектанеб уже один раз виделся с царицей на фестивале Опет год назад и на молодую царицу он производил хорошее впечатление. В меру услужливый, любитель красивых слов и сладкой лести, но знавший свое место, умеющий угодить даже крутому нраву царицы. За это время он почти не изменился, разве что начавшаяся было старость отступила и теперь сутулившийся ранее Нектанеб сгибался лишь по воле Клеопатры. Все те же зеленые глаза теперь казались немного ярче, чем раньше, словно внутри них загорелся погасший до того огонек. - Моя божественная повелительница, для всех нас великая честь видеть вас в Фивах в добром здравии и сияющем великолепии. Да удастся мне снова склониться перед божественной госпожой Исидой и да защитит она нас, своих верных слуг от тьмы, мора и засухи, – как всегда, с лестью поприветствовал царицу Нектанеб, склонившись перед ней чуть ли не до земли. Он возносил ей хвалу из каких-то старых текстов и его жрецы последовали примеру, склонившись перед царицей.       Клеопатра чуть улыбнулась, хоть и продолжала свысока смотреть на согнувшегося перед ней жреца. В такие мгновения она ощущала себя живой, настоящей богиней, будто чуть-чуть пробуждалась дремавшая в ней скрытая сила. Другие жрецы тоже читали какие-то заклинания, воспевавшие царицу и обещавшие ей долгие годы правления и процветание для ее подданных. - Благодарю верный открыватель великих врат Амона, Нектанеб. Твоя верная и преданная служба будет щедро вознаграждена, а сама я хочу преподнести моему родственнику и его слугам богатые дары, – поблагодарила жреца за теплый прием и лестные слова царица, позволяя тому подняться и указывая носильщикам-рабам поднести к воротам золотую утварь с драгоценными камнями как дар древнему храму. – Я прибыла на поклон к владыке престола двух земель Амону, как положено. - Конечно, божественная госпожа, владыка солнца Амон примет вас. О, царица, знали бы вы как ждали мы вашего прибытия, как молили ваших божественных родственников, чтобы вы снизошли до нас. Беды терзают южные земли, разбойники, засухи и мор, – получив разрешение, выпрямился Нектанеб, хотя все равно предпочел склониться, сияя на солнце бритой головой. Вести с юга и вправду не сильно радовали царицу, говорили даже о начинающемся голоде, который некоторые номархи и вельможи пытались скрыть. – Теперь вы здесь царица и после ритуала божественного единения вы снова обретете силу, а Египет обретет милость богов и прекратятся беды, да страдания как сказано было в речениях предков. Было мне видение, что придете вы и сам Амон-Ра желал говорить с вами в своих залах, – продолжал растекаться в льстивом восторге главный жрец. - Прекрасно, Нектанеб, я желаю воздать все причитающиеся солнцедержателю Амону почести и обрести его божественное благословение и поделиться им со всем Египтом, – довольно произнесла Клеопатра, одаряя собравшихся взглядом фиалковых глаз. В прошлый раз ритуал был подготовлен довольно плохо из-за неожиданной смены власти в Египте и фиванским жрецам пришлось выслушать угрозы оскопления и ослепления, если такое повторится. Сейчас жрец переминался в предвкушении с ноги на ногу, зазывая царицу в храм, чему она была рада. – Ирада, Хармион, идемте, пройдем вместе через божественные врата.       Хармион и Ирада до того почтенно молчали за спиной царицы теперь сделали пару шагов вперед, но столкнулись с испуганным и взволнованным взглядом Нектанеба, который уже уступал было дорогу Клеопатре. На лбу жреца выступили капли пота, а в глазах ярче обычного сверкнул зеленый огонек. - Ох, божественная госпожа... Божественные врата так называются потому что пройти сквозь них дозволено лишь тем, кого пригласят боги, – Нектанеб слегка покосился на служанок царицы, которые всегда ее сопровождали и собрались вместе с ней войти в храм. Жрец замялся, будто язык приклеился к небу, пытаясь объяснить свой отказ Клеопатре. – Моя царица, Амон желает видеть лишь вас, а не ваших слуг. - Нектанеб, Хармион и Ирада пойдут со мной, такова моя воля и не думаю, что Амон будет против. Остальные могут остаться снаружи, – потребовала Клеопатра. Она была тверда и настойчива, а фиалковые глаза стали холодными и суровыми, показывая что царица не хочет слышать возражений. – И потому, что я достойна, как царица Египта и богиня Исида я решаю, кто войдет со мной в храм, а кто нет.       Жрец неодобрительно и недовольно посмотрел на двух царских спутниц, но покорился. Зная нрав царицы, пререкания с ней могли стоить головы даже главному слуге Амона-Ра. Он вновь покорно и почтительно поклонился правительнице, уступая дорогу. - Повелительница... Они могут войти с вами, но к священной ладье Амона должны пройти лишь вы, – хоть Нектанеб и был подавлен аргументацией царицы и ее суровостью, он постарался добиться своего, предлагая приемлемый компромисс. Храм был обширный, но царицу ждали лишь в одном из залов. – Лишь вы, о царица, богиня в теле человека и лишь с вами Амон-Ра желает говорить. К чему оскорблять родственников присутствием простых смертных? - Хорошо, будь по-твоему, Нектанеб, – неохотно, но теперь уступила Клеопатра. Ей нужно было это благословение, не только ради блага Египта, но и ради ее собственного благополучия. Жестом она призвала Ираду и Хармион последовать за ней. Спутницы в белых одеяниях с золотыми браслетами и ожерельями последовали за правительницей, став ей вместо оставшихся за воротами стражей.       Жрец повел царицу и ее доверенных служанок через величественный храм, который казалось, был древнее самого времени. Глядя на сверкающее золотое и серебряное убранство храма Клеопатра слегка усмехнулась, представляя как заставляли здешних рабов полировать и драть это место до блеска к ее прибытию. Здесь возле колонн стояли небольшие драгоценные курильни, из которых поднимались клубами к потолку ладан и другие благовония, создавая легкую дымку. Сквозь пелену благовоний колонны и стены казались парящими над землей, а золотые украшения мерцали, словно звезды на ночном небе Египта.       И хоть Клеопатра, да и Ирада с Хармион не первый раз шагали по древнему мрамору, покрытому блестящей плиткой, но каждый раз перехватывало дух от этого древнего величия и великолепия. Огромные колонны подобно плечам Атланта держали массивные своды и потолок казался невероятно далеким. Каждая колонна изображала сцены из истории и жизни богов и людей. Был здесь и Сет с кормчим солнечной ладьи Ра, что поражали змея Апопа. Было место и битве Сета и Гора за право Египтом владеть. Были и битвы великих фараонов прошлого, что стоя на колесницах без жалости разили варваров. Глядя на Рамзеса, поразившего под Кадешем сотни хеттов Клеопатра позволила себе остановиться и подумать.       Как изобразят ее здесь, в одном из Луксорских храмов? Что напишут о ней потомки и подданные ее царства, когда она вернется в обитель богов к своим великим родственникам, оставив несовершенную землю? Царица погладила свой округлившийся живот, представляя какое царство примет из ее рук сын, а может и дочь. Клеопатр в Египте было много, но она хотела быть самой лучшей, она хотела быть подобна великим правителям и фараонам прошлого. Чтобы ее правление описывали как золотой век и расцвет Египта после долгого упадка. Чтобы снова трепетали перед их мощью ничтожные варвары из Нубии, Палестины и Ливии. Чтобы не были дежурными и бессодержательными титулы, что припишут к имени на ее гробнице. Чтобы никто не осмелился забывать ее, как это было с некоторыми фараонами прошлого.       И у неё был шанс это осуществить: её будущий ребёнок от Цезаря становился гарантом их союза с Римом, который отныне будет относиться к Египту с почтением и уважением, как к равному, а не как к очередной провинции. Чтобы союз и процветание двух держав принесли свет варварам и прочим отсталым народам. Проходя между колоннами, Клеопатра поймала себя на мысли, что взгляды изображенных на стенах божеств словно следят за ней. Царица позволила себе постоять пару минут к недоумению Нектанеба, который однако не смел ее торопить, а потом продолжила путь к залу золотой ладьи.       Наконец главный жрец подошел к массивным дверям, у которых в почтении склонились младшие служители культа. Сами створы несли изображение Амона-Ра во всем великолепии на золотой ладье. Медленно и величественно открывались двери в помещение, где не было огней и где возвышалась ладья Амона. - Дальше только вы, моя божественная госпожа, – напомнил об их договоренности Нектанеб.       Склонив голову жрец переступил порог небольшого, укутанного тьмой зала и приглашал царицу пройти с ним.       Клеопатра вздохнула, набирая полную грудь воздуха. Раньше она не всегда придавала должную значимость ритуалам, но ее положение, ее страхи заставляли волноваться о своем будущем. Она думала о картинах будущего величия своего и Египта, процветания своих людей. И если ради них нужно было пройти несколько ритуалов, Клеопатра без раздумий соглашалась. - Ирада, Хармион, подождите меня здесь. Я скоро вернусь к вам и мы устроим великий фестиваль с жертвами, дабы восславить богов, – приказала Клеопатра, обернувшись к служанкам. Они всегда, еще с детства следовали за царицей, делили с ней и лишения и тяготы изгнаний, скитаний и были с ней в дни ее триумфа. - Возвращайтесь поскорее, царица, пусть Амон, Осирис, Гор и все боги даруют вам благословение, – низко поклонилась Хармион, у которой каждый раз в груди что-то екало, если царица оставляла ее надолго. Выпрямившись, Хармион повернулась к Ираде. – И чем нам заняться? - Давай в загадки поиграем что ли? Восславим так Тота, явив ему нашу мудрость, – несколько непринужденно предложила подруге Ирада, чувствуя что ритуал может несколько затянуться. - Да ну, ты всегда в них выигрываешь, – несколько надулась Хармион вместо этого окидывая взглядом стены храма. – Давай лучше пойдем почитаем вон ту стену, в прошлый раз я не успела ее изучить.       Так служанки царицы начали негромко спорить, а царица, немного волнуясь, шагнула в темный зал, где лишь с отверстия в потолке лился свет солнца.       Массивные двери медленно закрылись за царицей, оставив ее с главным жрецом наедине. В зале царил полумрак и лишь через отверстие в потолке падал свет на золотую ладью Амона, нависавшую над полом. Высеченная из ливанского кедра и покрытая золотом ладья отражала свет великого солнца, отчего словно заливала зал золотым сиянием. Клубы ладана и благовоний поднимались вверх, наполняя помещение непередаваемым и расслабляющим ароматом. - Амон-Ра вождь всех богов. Бога благой, возлюбленный, дающий жизнь всему, что живо. Слава тебе, Амон-Ра, владыка престолов обеих земель, пребывающий в Фивах, – начала про себя обращаться к богу Клеопатра, шепча слова, что растворялись в клубах благовонного дыма. – Господин истины и отец богов, создавший человека и сотворивший зверей, поделись со мной своей силой и мудростью. Одари своим благом земли и умилостиви гневающихся богов.       Нектанеб почтительно молчал, подивившись тому как за пару лет царица изучила древние тексты. В прошлый раз она была вынуждена повторять мольбы и гимны за стражем божественных врат, но теперь лишь голос Клеопатры растекался по залу. С каждым словом Клеопатра чувствовала, как загорается что-то в ее душе и огонь этот дарует тепло и силу ее телу.       Древние слова гимна, которые произносила Клеопатра, словно обретали физическую форму в сгустившемся воздухе зала. Они струились вокруг неё светящимися нитями, формируя невидимый кокон. Где-то в недрах храма, словно отзываясь на её голос, зазвучало низкое гудение, похожее на пение тысячи жрецов. Стены, казалось, вибрировали в такт этому звуку, а иероглифы на них начинали светиться внутренним светом       Из своих мыслей и мольб богам Клеопатру вырвал щелчок засова где-то в дальнем углу. Клеопатра, читавшая гимны с закрытыми глазами тут же повернула голову и увидела как из клубов благовонного дыма выплывают две фигуры. Красивые, молодые и стройные жрицы в коротких белых туниках. Обе, подойдя ближе поклонились царице, смотря на нее своими золотыми глазами. - А что эти две здесь делают? – с раздражением и недоверием поинтересовалась Клеопатра у главного жреца. Она-то думала, что вход сюда был лишь для главного жреца и для нее, живой богини. - Моя царица, они пришли помочь вам в вашем ритуале, – коротко ответил Нектанеб и Клеопатра могла бы заметить, как страх промелькнул в его глазах, особенно когда он смотрел на загорелую жрицу. – Меритамон... Она узнала как обрести благословение богов и хочет передать его вам. - Верно, Нектанеб. Моя царица, мне было видение богов, что я должна быть здесь. Мы отведем вас в зал божественного рождения. К ритуалу все готово, божественная госпожа, – учтивым, сладким, словно растекающийся мед голосом заговорила Меритамон, делая шаги навстречу Клеопатре.       Грудь сдавило и защемило, что вынудило Клеопатру согнуться, словно из нее вышибло весь воздух. Огонь, который давал ее телу тепло и наполнял душу силой и надеждой вдруг обжег, да так что на мгновение перехватило дыхание. Боль, вспыхнувшая внезапно, столь же внезапно и прошла, оставив царицу в недоумении. Что это была за секундная вспышка она не знала, как не знали и жрицы, что вопросительно переглянулись между собой. - Моя божественная повелительница вы в порядке? - робко подал голос Нектанеб, не понимая что сейчас произошло с царицей. Меритамон же едва заметно нахмурилась и посуровела, но быстро вернула благожелательную маску на лицо.       Клеопатра прищурилась, изучая лица жриц. Что-то в их поведении настораживало её. Она привыкла к интригам и покушениям при дворе, научилась распознавать искусную ложь. Что-то было не так, но ум царицы не понимал, что именно. - Да... Да, я в порядке, – успокоив дыхание дала ответ царица, делая вид, что ничего не случилось. - Тогда прошу, божественная госпожа, пусть в зале божественного рождения боги щедро одарят вас, – выдохнув вновь певуче заговорила Меритамон. По ее лицу пробежала улыбка, но было в ней что-то зловещее. Радовалась она не божественной госпоже, но добыче, что сама пришла на заклание.       Клеопатра неторопливо пошла за жрицами к маленькой двери в самом углу зала. В темном помещении, которое еще и было в клубах благовоний ее было легко не заметить, но царица уже бывала там. Раньше правда ритуал проводил сам Нектанеб, а теперь почему-то доверил это дело двум жрицам. И если Меритамон была довольно словоохотлива, то ее помощница молчала, словно лишившись языка. Молчаливая спутница, высокая и тонкая, словно тростник у берегов Нила, скользила по комнате бесшумно как призрак. Её неестественно бледное лицо оставалось безжизненным, лишь глаза, необычного янтарного оттенка, иногда вспыхивали странным блеском при взгляде на царицу.       Зал божественного рождения был довольно малым по размерам, все стены и довольно низкий потолок словно стремились раздавить каждого, кто входил сюда. Свет исходил лишь от маленьких светильников в углах погруженной в полумрак комнаты. Стены были покрыты бесчисленными изображениями и иероглифами, повествующими о рождении фараонов и богов. Воздух был прокурен ладаном и другими благовониями, но какими-то... Другими, чуждыми и незнакомыми Клеопатре, что путали мысли в разуме.       С каждым вдохом странного дыма мысли Клеопатры становились все более вязкими, они растекались и ускользали, как вода сквозь пальцы. Реальность вокруг подёргивалась дымкой, контуры предметов размывались, а звуки доносились будто сквозь толщу воды. Часть её разума, ещё сохранявшая ясность, кричала об опасности, но тело отказывалось повиноваться, словно отравленное медленно действующим ядом.       Посреди небольшой комнаты роскошное, покрытое золотом ложе из ливанского кедра, на котором по преданиям должны были рождаться фараоны прошлого. Теперь на них по ритуалу правители Египта должны были обретать силы богов. Молчаливая спутница Меритамон принялась готовить все к церемонии, пока вторая жрица окидывала взглядом маленькую комнату. - Позвольте пару минут, божественная госпожа, мы еще раз убедимся, что это ложе достойно самой Исиды, – сладко прошептала Меритамон, но из-за тесноты стен ее шепот был слышен даже в другом конце комнатки.       Клеопатра вздохнула и махнула рукой. В этом месте ей было неудобно. Этот зал и раньше ей не нравился, но сейчас в нем было что-то не так. Что-то изменилось в нем и не в лучшую сторону. Стены будто сдвинулись, а потолок опустился, давя на присутствующих, клубящийся дым наполнял комнату, а его аромат мешал сосредоточиться и бросал тело в какой-то неестественный жар. Даже дышать тут было как-то неудобно, а некоторые изображения словно двигались по стенам в отблесках маленьких светильников, которые могли в любой момент погаснуть и оставить всех в кромешной темноте. В такт зловеще застучали и барабаны в висках, заставив царицу обхватить голову руками.       Дыхание царицы становилось тяжелее, а где-то внутри нее зарождался неведомый и необъяснимый страх, причины которого она не понимала. Желая отвлечься, Клеопатра сфокусировалась на настенных изображениях. Все они застыли на камне в вечности, передавая прошлые эпохи, но одно из них было нарисовано недавно. Змея, огромная змея с чешуёй цвета полночного неба, блестящей, как влажный обсидиан, опутывала и пожирала богов одного за другим. Её глаза, холодные и древние, как само время, смотрели прямо на Клеопатру, словно змея знала о её присутствии. Чуть ниже гигантское тело рептилии обвилось кольцами вокруг беспомощного фараона, чьё лицо исказилось в агонии, когда изогнутые клыки, подобные кинжалам из слоновой кости, вонзились в его шею. И кровь стекала вниз по стене, наполняя новое, темное солнце, которое будет освещать новый, погруженный во тьму Египет. Люди отныне кланялись ей и возносили хвалу, принося обильные жертвы и совокупляясь, подобно животным.       Странное изображение бросило царицу в необъяснимую дрожь, а грудь вновь пронзила странная боль, заставив царицу согнуться пополам и выдавив из нее стон боли. Стены в этот момент словно зашевелились, угрожая раздавить ее, а змеи на изображениях оживать, дабы впиться ядовитыми клыками в Клеопатру. - Этого... Этого раньше здесь не было! – еле сдерживая нотки ужаса в своем голосе, прошептала Клеопатра, но здесь ее слова отражались от стен и возвращались к ней, бросая в еще большую дрожь. Разум отказывался признавать увиденное, отчаянно прогоняя прочь страшные мысли. Хотелось бы верить, что ей это привиделось, что это странность или нелепая шутка, но скверна наполнила древний храм и теперь собиралась поглотить прибывшую гостью.       Холодок пробежал по спине царицы, хотя в тесном зале было невыносимо душно. Волосы на затылке поднялись, словно тысячи невидимых пальцев коснулись её кожи. Желудок сжался в тугой узел, а во рту пересохло так, будто она неделю брела по пустыне. Но хуже всего была эта необъяснимая боль, словно что-то древнее и чужеродное пыталось проникнуть в неё через кожу. - Верно, божественная госпожа, мы ждали вас здесь неделями, готовясь к вашему прибытию, – голос Меритамон был все столь же приторно-сладким, но теперь в мед будто добавили удушающий яд. - Меритамон, хватит игр, пусть царица увидит нас, – впервые подала голос вторая жрица. В отличие от Меритамон, она говорила сухо и отрывисто, но каждое слово било в нервы царицы, словно по струнам арфы.       Обернувшись, Клеопатра почувствовала, как в горле застыл крик ужаса, словно скованный невидимыми цепями. Царица была не из пугливых, реки крови, отсеченные руки, ноги и головы она повидала, как и пару раз кобр в своей постели, подброшенных врагами. Она думала, что ее уже ничто не сможет напугать и увидеть и как же жестоко Клеопатра ошибалась. На глазах у цепенеющей от ужаса Клеопатры кожа Меритамон начала переливаться фиолетовым, её туника растворилась, словно мираж, а нижняя половина тела медленно срасталась в мощный змеиный хвост. Лицо исказилось, глаза полыхнули золотом, а из раскрывшегося шире обычного рта показался раздвоенный язык       Теперь вместо жриц перед ней возвышались два чудовищных создания. На месте Меритамон была огромная увенчанная серебряным обручем златоглазая кобра с усыпанными малиновыми пятнами капюшоном. Хвост в фиолетовой чешуе плавно перетекал в обнаженный торс женщины с фиолетовой кожей, лишь грудь ее была чуть прикрыта темно-пурпурной тканью. Темно-фиолетовые губы, цветом подобные темному винограду чуть изогнулись в усмешке и пробежал по ним раздвоенный язык.       Вторая змея была чуть пониже, зато волосы ее были гладкими и аккуратными живыми змеями, как у легендарной Горгоны. Те же золотистые глаза, но почему-то не обратившие Клеопатру в камень, то же приятное и аккуратное, гладкое и чуть загорелое лицо. Царица где-то его уже видела, но охвативший ее немой ужас не мог отыскать в паникующем разуме эту незнакомку. Как и Меритамон, ее торс вырастал из синего змеиного хвоста и также ее прикрывала крайне короткая синяя туника. - Вы... Вы чудовища, – только и могло сорваться с дрожащих губ царицы, впервые за долгие годы испытала она настоящие ужас и страх. Не так страшны были птолемеевы псы и путешествие в ковре, как ситуация в которой она оказалась. Что-то внутри нее кричало об опасности еще в прошлом зале, но Клеопатра не доверилась своим чувствам и теперь оказалась в ловушке.       Рука лихорадочно хватала воздух, желая нащупать кинжал или копье, а дрожащие ноги сами тянули ее назад. Царица Египта была совершенно беззащитна и звать помощь из этого глухого зала было бесполезно. Холодный пот выступил на спине царицы, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Сердце колотилось о рёбра, словно птица, бьющаяся о прутья клетки. - Царица, ритуал не ждет. Я вижу как вам тяжело далась дорога, как вы устали, вам нужно прилечь и расслабиться, – многозначительно произнесла медуза и вместе с Меритамон они, скользя чешуей, подползли к Клеопатре.       Схватить за руки испуганную и парализованную ужасом царицу не составило труда для двух могучих змей. Для них правительница Египта была не тяжелее пера, хотя держали они ее аккуратно и, особенно медуза, в какой-то мере нежно. Обмякшее тело Клеопатры уложили на ритуальное ложе и Меритамон не торопясь, растягивая удовольствие привязала сначала руки, а потом и ноги кожаными ремнями, будто царица была на дыбе. - Вот мы снова и встретились, египетская принцесса. Сколько мы не виделись год-полтора? Я ведь писала тебе и ждала ответа, но не получила его, – убедившись, что Клеопатра никуда не денется, заговорила медуза. Ее голос был полон какого-то сочувствия и разочарования, но не злобы. Или по крайней мере змее хотелось, чтобы она звучала так. - Неужто ты не помнишь меня? - К чему эти игры, Ламоника? Ты сама хотела передать ей нашу силу и сделать ее подобной нам, – недовольна посмотрела на подругу Меритамон, чей капюшон раскрылся шире и словно завибрировал в предвкушении и возбуждении. Змеи на голове Ламоники зашевелились и тихо зашипели на фиолетовую кобру, но хозяйка быстро их уняла. - Не мешай, Меритамон. Недостаточно просто дать ей нашу силу, надо чтобы она приняла ее как часть себя. И я бы хотела, чтобы царица сама это сделала, – отрезала Ламоника, даже не повернув головы к возмущенной подруге. Вместо этого она плавно подползла поближе к привязанной царице, обвиваясь вокруг алтаря и возвышаясь над грудью Клеопатры. Золотые глаза встретили взглядом Клеопатру и, поправив волосы из змей, Ламоника негромко заговорила. – Помнишь ли ты меня, египетская принцесса? Как много прошло с тех пор, с той ночи когда впервые мы встретились. - Я вспомнила. Ты та халдейка, что обещала вернуть мне престол! – наконец-то Клеопатре удалось вспомнить, где ранее она видела Ламонику, но это не принесло облегчения. Страх не отступил, но царице удалось его приструнить и даже лежа привязанной на ложе она пыталась сохранить гордость и достоинство. Мысли хоть и путались из-за клубившейся дымки и какого-то давления, которое исходило от змей, Клеопатра старалась держать разум незамутненным. – Ах ты коварная змея. Птолемей или Арсиноя подослали тебя ко мне? Ты предлагала мне испить какую-то эссенцию. - Верно, когда я ушла от тебя в прошлый раз, ты была принцессой-изгнанницей с маленькой армией и неясными шансами. Теперь же ты царица Египта и я вижу скоро появится твоя наследница. Или наследник, – Ламоника аккуратно и нежно провела по округлившемуся животу Клеопатры, без какой-то злости или надменности. Наоборот, будто она была ее сестрой или близкой подругой и прикосновения вызывали приятную дрожь в теле. – Знаешь, когда ты отказалась от моей помощи, я расстроилась, но теперь вижу, что судьба уготовила нам новую встречу. В тебе дремлет великая сила, Клеопатра, о могуществе которой ты даже не можешь себе представить. Но она подобна дотлевающему угольку, а я хотела превратить ее в пламя, как то, что горит в твоем огромном маяке. Позволь мне это сделать и клянусь стоглавым Тифоном, ты будешь благодарить меня. - Нет! Думаешь я тебе поверю после того, как вы обманом заманили меня сюда? Думаешь поверю я тебе, халдейка, что раньше приходила ко мне с сомнительным зельем? И не смей прикасаться ко мне! – Клеопатра однако проявила упрямство. Даже привязанная к ложу она пыталась сохранить гордость и присутствие духа. Царица должна уметь смотреть в лицо опасности или смерти со спокойствием, иначе она недостойна столь высокого титула. - Ты не понимаешь от чего ты отказываешься, царица. Зато я понимаю, что внутри есть что-то, что мешает тебе. Позволь мне увидеть боль твоей души и твоих мыслей, – Ламоника аккуратно и ласково прислонила ладонь ко лбу Клеопатры, плавно убирая в сторону шелковистые волосы. - Мать моя Каукет, какая нелепица договариваться со слабыми и в чем-то убеждать тех, кто уже овит твоим хвостом, – с раздражением пробурчала фиолетовая змея, поправляя черные как уголь волосы. Меритамон не мешала Ламонике, но всем видом показывала свое недовольство. Дали бы ей волю, она бы быстро убедила царицу своими особыми методами.       Клеопатра попыталась уклониться от руки Ламоники, но лишь та прикоснулась к ее лбу, зрение погасло, отправив царицу во тьму. Вокруг нее как калейдоскопом заплясали миражи, видения из ее жизни. Вновь предстала она маленькой девочкой и ощущала терпкий запах крови, когда преподнесли голову ее глуповатой сестры на блюде отцу. Вновь она до хрипоты спорила с дураком братцем Птолемеем, убеждая того стать настоящим правителем и перестать быть куклой для придворных интриганов. Снова стояла она на балконе осажденного ее братом дворца, взирая на пылающий в битве город, как горит часть ее любимой библиотеки. И наконец видела она себя в Риме, где с презрением и ненавистью смотрела на нее тамошняя аристократия.       Ламоника убрала руку и Клеопатра вновь вернулась в этот маленький зал, превратившийся для нее в камеру пыток. Царица тяжело дышала и будь у нее возможность, схватилась бы за голову. Ее мысли словно разбились и перепутались, но теперь понемногу вставали на места, после того как покопалась в них дочь Ехидны. Что было на ее лице? Тайное ли злорадство, торжество? Нет, сочувствие, понимание пережитой царицей боли и сопереживание ее тайным мечтам. - Я знаю, что тебя гнетет, царица. Я не архитектор душ, но чтобы понять тебя это не нужно. Ты всегда была одинока. Ты росла среди жестокостей в страхе за свою жизнь. Ты никому не могла довериться или открыться, – вкрадчиво говорила Ламоника, сочувственно глядя в глаза царице, которая приходила в себя после того, как дочь Ехидны просмотрела её воспоминания.       В глазах Ламоники виднелось искреннее сочувствие, либо очень коварное притворство и даже прожженная интриганка Клеопатра не могла этого разобрать. Она все еще тяжело дышала и ее руки отчаянно напрягались, пытаясь схватиться за голову, где еще бушевала буря. Но ремни крепко держали Клеопатру. Слова Ламоники били в ее душу, били в ее потаенные страхи и желания, в которых и себе-то Клеопатра не хотела признаться. А ламия ловко играла словами, будто нервы и страхи царицы превратились в струны арфы. - Нет! Я... Я не поддамся на эту уловку! Я не одинока, есть те, кто любят меня и понимают и ты точно не одна из них! – попробовала сбросить с себя дурман и видения прошлого царица, хотя в голосе была дрожь. Ламоника видела ее желания и мысли и теперь ловко использовала это против Клеопатры. - Ты забыла про чувства, забыла про слезы, ведь считала их слабостью. Ты боишься открыться, опасаясь что этим воспользуются твои враги. Ты создала себе недостижимый образ могущественной царицы, которой ты хотела быть. Но в погоне за ним ты потеряла саму себя, Клеопатра, – Ламоника словно не слышала возражений Клеопатры и вместо этого наклонилась ближе и провела ладонью по вспотевшему лбу изгибающейся царицы, немного приглушая хаос в ее голове. Прикосновения ее были нежными, словно заботливый лекарь или любящая мать, хлопотавшая о хворающем чаде. – Царица, ты боишься себя настоящей. И именно к ней я взываю, к настоящей Клеопатре. Я вижу, что за твоей гордой и неприступной маской царицы скрывается одинокая и уязвимая девочка. Ты лишилась радости детства и юности, опасаясь за свою жизнь. Не существует таких существ, как цари и царицы, есть лишь мужчины и женщины, что играют в них. И всем им нужна любовь. Моя мать может ее тебе дать и освободить тебя от страданий, Клеопатра.       Ламоника умело подбирала слова, вызывая смешки и презрительное хмыканье со стороны Меритамон, но на нее она не обращала внимания, оставив фиолетовую змею изучать еще не переписанные иероглифы. Но Клеопатре оттого было не легче, все что говорила дочь Ехидны проникало глубоко в нее, словно тысячи игл разом пронзившие ее душу. Ее глаза заблестели против воли и перед ними снова проносились все сцены, навсегда врезавшиеся в память царицы. Разом ее заставили вспомнить всю недолгую жизнь со всеми ее ужасами и редкими моментами счастья, напоминая царице о том, через что она прошла ради трона. На какие страдания и страхи оказалась обречена ради рождения.       И сколь сладкими были обещания и посулы Ламоники, что одной рукой плавно проводила по ее животу, а второй по лбу царицы, будто втирая умиротворяющие мази. Ее прикосновения дарили тепло, в них даже не было какой-то похоти и желания, как могло показаться. Клеопатра чувствовала, как ее воля слабнет, силы бороться покидают ее. С ужасом она ощущала, как её воля, словно песок между пальцами, утекает прочь; как что-то глубоко внутри неё стремится поддаться сладким обещаниям, разорвать путы вечной настороженности и впервые за долгие годы просто сдаться, довериться — пусть даже исчадию тьмы. Отказаться от страданий и обрести истинную любовь, как сладко и нежно обещала Ламоника. Грудь царицы тяжело вздымалась, а руки и ноги дрожали, несмотря на успокаивающий тон ламии, ведь не в тело она била, но в душу вгоняла ядовитые шипы сомнений.       В сознании всплывали и переплетались картины грядущего, где она вместе с любимым Юлием создаст новую династию, что будет править державой, о которой не мечтал и Александр. Что ей не придется больше скрывать своих чувств и прятаться за циничной маской. От осознания собственных страданий и шанса от них избавиться на глазах Клеопатры хотели выступить слезы, но сжав кулаки и впившись в ладони ногтями она устояла. Разум лихорадочно придумывал, как дать ответ на слова Ламоники и разбить ее коварную игру на царской душе. - Ты говоришь красиво... Но если бы это было правдой, стала бы ты мне лгать, надевая личину? – наконец, проглотив этот вставший в горле ком, прерывисто заговорила царица. Да, голос дрожал, но с каждым словом вновь обретал он твердость. – Знаешь, почему ты сейчас говоришь это мне это здесь, а не бездыханному телу в гробнице? Где же ты и твоя хваленая матушка были, когда казнили мою сестру Беренику, когда моего отца лишали царства? Когда меня лишили трона и изгнали? Я потому победила и выжила, что смогла перерасти, преодолеть свои чувства, чтобы они не сгубили меня. Я действительно смогла стать сильной и та «несуществующая царица» обрела законный трон, а враги ее кормят крокодилов и гниют в иле.       Ламоника резко отстранилась, убрав руки с тела царицы, что заставило Меритамон с интересом и в предвкушении облизнуться. Дочь Ехидны явно не ожидала такого резкого отпора и отторжения от царицы, которая только что казалась сломленной. Но Клеопатра за годы страданий обрела волю, что была подобна самому прочному железу и разломать или согнуть ее оказалось не так просто даже для Ламоники. - То было раньше, Клеопатра, а сейчас твоя гордость мешает тебе жить. Разве не добилась ты трона, не обрела власть, о которой мечтала? Я знаю, что хочешь ты большего, но я как раз и предлагаю тебе большее, – немного растерявшаяся Ламоника заговорила вновь, хотя теперь ее голос немного дрожал и немного звенел, потеряв часть нежности и заботливости, что были раньше. – Я помогу тебе обрести себя настоящую. Не подавлять свои слабости, не бороться с собой, а принять это. Принять себя как противоречивую, с сильными и слабыми сторонами. Моя мать предлагает не только силу. Она хочет исцелить твою душу, пробудить тебя настоящую.       В то время как Ламоника действовала с почти материнской нежностью, извлекая боль и слабость по капле, словно искусный лекарь, Меритамон нетерпеливо перебирала чешуйчатыми пальцами, с жадностью хищника, готового разорвать добычу без лишних церемоний - Ты уже видишь меня настоящую, ползучая тварь. Ты складно говоришь, подобно Потину и его прихвостням, но слова твои пустой звук, легче песчинки и легче воздуха, – Клеопатра, когда смогла устоять под натиском своего прошлого неожиданно окрепла и даже сделала неудачную попытку выпрямиться и приподняться, показывая силу истинной правительницы Египта. – Ты так желаешь мне добра, но ты дважды скрывалась под маской, а явила себя лишь когда коварно заманила меня в ловушку? Так ли добра и блага твоя матушка, что научила дочерей своих обманам и коварству?! Я могу получить большее и без тебя, я уже добилась трона без твоей силы, добьюсь и остального.       Ламоника выглядела несколько ошарашенной и расстроенной, явно она пыталась убедить царицу в своей правоте, но упрямству и гордости царицы не было предела. Обретя второе дыхание вновь попыталась освободиться Клеопатра, а ее голос подобно грому отражался от стен маленького зала. Несмотря на отчаяние, царица презрела страх и одолела его. Ламоника открыла было рот, чтобы что-то сказать и видела Клеопатра, как подрагивает змеиный язык, но другой голос прервал ее. - О, пожирающий солнце, избавь меня от этих глупостей, – демонстративно громко и нагло вмешалась в разговор Меритамон. Она видела, что всё идёт совсем не по плану Ламоники. Кобра быстрым броском оказалась у ложа и нависла над Клеопатрой с другой стороны. Ее язык и ее клыки сверкали в тусклом свете, блестя ядом, которой не терпелось пустить в ход. – Зачем ты тратишь время на уговоры этой упрямицы? Ты вроде видела ее мысли, Ламоника, так и я их вижу. Скорее уж Нил высохнет, чем она расплачется и признает твою правоту. - Помолчи, Меритамон, она упряма, но у любого упрямства и гордости есть предел, – раздраженно отрезала Ламоника, даже на мгновение позабыв про их пленницу. – Я хочу показать ей, что возможна другая жизнь. Лучшая, чем у нее была. Еще не поздно примириться с собой и обрести покой и любовь. Я вижу, как борются в ней сомнения и я смогу помочь ей сделать правильный выбор. - Эта пташка слишком горда, чтобы слушать и слишком глупа, чтобы признать поражение. Я вижу тебя насквозь, маленькая царица, – неожиданно Меритамон, до того спорившая с Ламоникой посмотрела сверху вниз на царицу. В ее глазах не было любви и сострадания, это был взгляд хищника, что узрел загнанную в угол добычу. – Ты подобна тростнику, что скорее сломается в бурю, чем согнётся под её натиском. Но именно такие и ломаются и ломать таких всегда приятно. Позволь я покажу тебе, насколько я могу быть убедительна.       Фиолетовая кобра демонстративно наклонилась к самому лицу царицы и чувствовала царица, как исходит жар от дыхания коварной змеи. Но было в нем место желанию, страсти, но не любви, а той, что движет осквернителями и насильниками. Внутри что-то дрогнуло, но Клеопатра лишь в презрении сжала губы, показывая что не боится Меритамон и это лишь сильнее взбесило змею. - Меня пытались отравить, угрожали скормить крокодилам или превратить в мумию, – проглотив страх прошипела сквозь губы царица, готовая встретить смерть, но не сдаться. Она понимала, что уже не выберется отсюда и это понимание придало ей неожиданной смелости и даже дерзости. - Меритамон, подожди! Дай мне еще пару минут, – видя, как готовится ее подруга к укусу, оборвала ее Ламоника, всплеснув руками, а змеи вновь угрожающе зашипели на кобру.       Меритамон в ответ раскрыла свой капюшон, а ее змеиное тело изогнулось, будто готовясь к броску на свою подругу. Но затем кобра грубо выругалась на каком-то древнем языке и чуть отползла, демонстративно уступая пленницу Ламонике. Дочь Ехидны собралась с силами и вновь заговорила с Клеопатрой, теперь уже с волнением в голосе. - Клеопатра, пойми, то что ты делаешь храбро, но бесполезно. Ты лишь оттягиваешь неизбежное, но от судьбы не уйти. Лучше принять ее, чем бороться с ней, – так попыталась убедить Клеопатру синяя ламия, вновь склоняясь к ней ближе. – Моя подруга очень хочет, чтобы ты сопротивлялась, потому что хочет испытать удовольствие от твоего позора и унижения. Я же предлагаю тебе добровольно принять свою будущую силу и могущество.       Клеопатра промолчала, признавая что в словах Ламоники был смысл, но что-то в них ее напрягало, правда пока не знала что. Довольная молчанием царицы змея приободрилась, лицо вновь приобрело мягкость и нежность. - Представь мир, где ты можешь быть сама собой и никто тебя за это не упрекнет и не осудит. Где ты можешь позволить себе побыть и слабой и сильной, не надевая масок. Ты жила в мире людей, где дети готовы убить родителей, а родители детей ради власти или богатства. Ты не видишь другой жизни, но она есть и моя мать несет ее. Подумай о том, какое великое будущее будет ждать тебя... И твоего ребенка от Цезаря, – нежно, но страстно прошептала на ушко царице Ламоника. Ее рука, теплая и мягкая, аккуратно снова поглаживала округлившийся живот Клеопатры. – В этом мире... Думаешь Цезарь признает твоего ребенка своим? А если и признает, то что будут думать о вас с ним в Египте и Риме? Ты будешь слышать обвинения в распутстве и разврате, как и твой любимый, а твоему ребенку придется со всем этим жить или быть бастардом. Ты будешь бояться и подозревать своих придворных в обманах и заговорах, а с силой моей матери они не посмеют даже в мыслях перечить тебе. - Твои слова красивы, Ламоника, но что ты прячешь за этой красотой? Твой голос добр и нежен, но почему я чую в нем яд? Ты говоришь, что заботишься о моем счастье, но не будь я из рода Птолемеев позаботилась бы ты о моем счастье? – не думала уступать царица, чей голос стал тверже стали, а глаза пылали огнем ненависти и злобы. Мускулы ее слабого тела напрягались, пытаясь освободиться от пут. – Ты так уговариваешь меня обрести новую силу, но не даешь мне от нее отказаться. Я никогда не сдавалась и не собираюсь сдаваться без боя твоим коварным речам. - Клеопатра, прошу, одумайся. Ты ненавидишь проигрывать, ненавидишь отступать, но сейчас самое время это изменить. Пойми, моя несчастная царица, что иногда стоит признать неудачу и отступить, – Ламоника до того говорившая либо нежно и вкрадчиво, либо спокойно и сухо растерялась. Дочь Ехидны унизилась до уговоров и мольбы, обвиваясь хвостом вокруг алтаря. – Прошу тебя, Клеопатра, не обрекай себя на страдания, которых ты можешь избежать. Глупая гордыня того не стоит. Тебе хочется быть гордой непобедимой царицей, но ее не существует, есть лишь обычная женщина Клеопатра, запуганная и боящаяся саму себя. Но она живая и настоящая, она все равно пробудится в тебе. Но я хочу избавить тебя от страданий и унижений, облегчить тебе путь в новый мир.       Клеопатра переводила взгляд с одной змеи на другую. Она уже поняла, что не выберется и ей лишь предстояло выбрать между унизительной капитуляцией и унизительным поражением. Ее не отпустят и если она и выйдет отсюда, то выйдет другой, она уже обречена и приговорена. Грусть и досада защемили ей грудь, понимая на что она обрекает себя и своего нерожденного ребенка, но затем это ушло, осталась лишь стальная решимость. Она догадывалась, что эти две змеи просто играют с ней, склоняя ее к одинаковому исходу, просто разными способами. Комедия выходила плохой, хотя Ламоника и пыталась сыграть ее убедительно. - Нет, я не поддамся на твои манипуляции, ползучая тварь! Я долго не могла понять, но теперь до меня дошло, что это ваша игра. Ты пытаешься меня убедить, а она запугать, потому что хочешь, чтобы твоя черная совесть не стала еще чернее, – Клеопатра собрав волю в кулак выкрикнула Ламонике все, что думала о ней и ее коварной игре. Ее дыхание стало резким и тяжелым и голос чуть зазвенел, но не было ни мольбы, ни просьб. – Ты не избавительница и не спасительница, Ламоника. Ты палач, что моет руки после казней, стесняясь крови. Твой «выбор» сводится к выбору между пастью крокодила и смертоносным ядом. Если бы ты действительно хотела дать мне выбор, то не пряталась бы за масками, не обманывала. Но тебе не нужно моего счастья, ты хочешь использовать меня в своих целях и целях твоей матери. Тебе все равно, буду я счастлива или буду страдать, главное, чтобы я преклонилась и покорилась вашей воле.       После этих слов все оборвалось. Ламоника нависала над царицей, будто пораженная громом, не двигаясь и не дыша, словно сама обратилась в камень. Даже Меритамон нехотя кивнула, признавая силу воли египетской царицы, но с тем и росло ее предвкушение. Фиолетовый хвост задрожал мелкой нетерпеливой дрожью, а чешуя заблестела ярче, будто покрываясь влажным глянцем возбуждения. Грудь змеи тяжело вздымалась, выдавая её едва сдерживаемую жажду. - Прости, Клеопатра. Я бы сказала, что ты сама выбрала такой путь, но... Я должна была быть убедительнее. Ты предпочла быть героиней трагедии. Я должна была сполна прочувствовать твою боль, подобрать более подходящие слова. Мы все равно увидимся с тобой в новом мире. Ты примешь его, станешь его частью. Хочешь ты того или нет, – после долгого молчания проронила слова Ламоника, в ее голосе не было больше мольб, нежности, ничего. Лишь глубокое разочарование, словно мать укоряла дочь за проступки. Медуза демонстративно обернулась и медленно поползла к выходу, бросив пару слов подруге. – Она твоя. А я пойду, навещу ее служанок и объясню, почему их царица задержится.       С этими словами Ламоника уползла обратно в зал с ладьей, оставив Клеопатру наедине с Меритамон. Царица не знала и не представляла что ее ждет, но все же внутри она хоть и немного торжествовала. Она сумела отстоять свою гордость и не поддаться на манипуляции Ламоники. Но и Меритамон была довольна не меньше. Облизывая губы раздвоенным языком, медленно приблизилась она к царскому ложу. - Теперь мы остались одни, моя маленькая пташка. Эта мечтательная зануда больше не будет ползать под моим хвостом и читать нам всем мораль, – с удовольствием прошептала змея, словно исполнилась заветная мечта. Медленно покачиваясь она подползла к привязанной Клеопатре. – Знаешь, каково это провести тысячу лет в одиночестве, в вечной темнице? Не видеть света луны, не чувствовать чешуей дуновение ветра или мягкого песка. Не ощущать тепла человеческой плоти...       Чешуйчатые пальцы Меритамон – холодные и жёсткие — с нажимом прошлись по бедру царицы. Лишь собрав волю в кулак и сжав зубы удалось Клеопатре не дрогнуть от этого прикосновения, хоть тело ее и напряглось. Как бы ей хотелось сломать эту руку, переломать эти скользкие змеиные пальцы один за одним, дробя самую мелкую кость, как камни в каменоломнях.       Клеопатра сама была готова шипеть от злости и плеваться ядом в грозную кобру. Вновь попыталась царица ослабить путы и выскользнуть из них, но Меритамон лишь усмехнулась и нежно провела пальцем по напрягшейся вене в руке Клеопатры, будто чертя узоры извилистого Нила. - Ты подавишься моей плотью, клянусь Осирисом! – выдавила сквозь зубы Клеопатра, показывая что она не боится змеи, хотя на самом деле в душе, глубоко внутри под маской смелости и стальной оболочкой бесчувствия был спрятан ужас.       Клеопатра понимала, что даже если ей суждено погибнуть здесь, в этом затхлом зале, отказ змеиным созданиям станет её последней победой. Она прожила слишком мало и столько всего не успела. Едва получив трон, она опять теряла его. Нет, она останется царицей, настоящей, а не тряпичной. Она останется человеком и сохранит верность Цезарю — пусть даже ценой этому будет её жизнь и жизнь нерождённого ребёнка. - "Прости меня, малыш, – мысленно шепнула она. – но я не могу позволить этим тварям завладеть и тобой". - М-м, прости, я не могу отказаться. Ты такая теплая, такая живая и сочная. Твоя кожа действительно как у богини или царицы, совсем не такая, как у здешних жриц, – Меритамон нисколько не испугалась, а приняла слова царицы как вызов. Она демонстративно склонилась к ее голове, но в голосе не было нежности или заботы, как у Ламоники, но была подавленная столетиями страсть и жажда. – А ведь надеялась на это. Надеялась, что гордая пташка устоит перед сладкими речами. Ведь теперь ты моя, Клеопатра.       Чуть шипя вожделением выпал из приоткрытого рта раздвоенный змеиный язык. Горячее дыхание обжигало шею пленной царицы. Меритамон не торопилась и медленно, с нескрываемым удовольствием провела языком по шее Клеопатры, оставляя след из обжигающей влаги. Клеопатра, что было сил дернулась в своих оковах, но это походило на трепетание птицы, угодившей в силки. Меритамон издала тихий звук, больше похожий на урчание хищника над добычей, чем на человеческий смех. Её раздвоенный язык медленно скользнул по фиолетовым губам, словно она уже предвкушала вкус царской крови, а золотые глаза на мгновение затуманились от вожделения. - М-м, превосходно... Такая слабая и уязвимая, но такая гордая. Хоть ты и храбришься, но я чувствую, как дрожит твоя кожа, как вздымается твоя грудь. Как жилы дрожат, – шептала Меритамон, смакуя и растягивая каждое слово. Ее рука опустилась на грудь царицы, острыми когтями разрезая царском платье, оголяя ее прекрасное тело. – Какая красота, не зря в твоих жилах течет сила богов. Но как жаль, что маленькая пташка не может ее применить. Но не бойся, я помогу тебе. - Я не поддамся тебе. Хочешь обесчестить меня, опозорить? Мало тебе моей жизни и моего ребенка, ты еще и честью мою отобрать хочешь?! – только с множеством таких очевидных намеков до Клеопатры дошло, что если Меритамон и убьет ее, то далеко не сразу и у нее другие, куда более ужасные планы. Царица чувствовала, как холодеет она от одной мысли об этом, как разум пытается уйти в отказ. Она в очередной раз попыталась порвать путы, но сопротивление лишь больше заводило Меритамон.       Рука змеи обвилась вокруг шеи царицы, легонько царапая ее нежную кожу, другая опустилась на оголенную царскую грудь, легонько покалывая ее коготками. Меритамон чувствовала как дрожит, как извивается ее беспомощная жертва, как она трепещет, как она боится ее. Пока гордость удерживала царицу от мольбы о пощаде, но скоро это изменится. Еще немного и эта надменная правительница склонится и отдастся ей. Чешуйчатый хвост стал обвиваться вокруг уже связанных ног царицы, заставляя ее понапрасну брыкаться. - Я так соскучилась по этому за столетия во тьме, одиночестве, сырости и холоде... Я так давно этого не делала. Боги и фараоны прошлого одолели меня, а теперь пришел мой черед. Насладись этим сполна, маленькая пташка, – с этими словами Меритамон приблизилась к шее царицы и широко раскрыла сочащуюся ядом пасть.       Царица видела стекающий яд с острых клыков, раздвоенный язык, что мучил ее и из горла, из груди Клеопатры вырвался сдавленный, немой крик. Секунда и клыки впились в нежную шею, Жар, великий жар охватил рану царицы, словно бросили ее в раскаленный песок или в гигантскую печь. Крик несчастной разрывал уши, отражался от стен, но некому было его услышать и некому было прийти на помощь несчастной.       Меритамон, видя это, сочно впилась в рану, точно желая испить крови Клеопатры, а глаза горели торжествующим вожделением и похотливой жаждой. Ее рука, до того мявшая грудь медленно заскользила вниз, покалывая возбуждением извивающееся от сладостных пыток тело. - Ах ты... Ты! – сквозь крик пыталась прокричать молитвы или проклятия Клеопатра, она думала, что минута или две остались ей на этом свете перед тем как примет ее в свое царство Осирис. Слова застревали в горле, превращаясь в стоны, но не боли, а чего-то иного. Но не чувствовала она, как течет кровь, как угасает жизнь от смертельной раны. Зато теперь она чувствовала как тело ее горит и пылает изнутри.       Воздух наполнился странным ароматом — сладковатым и терпким, напоминающим одновременно благовония и мускус, дурманящим и пьянящим не хуже самого яда. Каждый вдох этого аромата окутывал сознание Клеопатры ещё одним слоем тумана, размывая границы между болью и наслаждением. - Восхитительно, твой крик, твои стоны, настоящая услада для моих ушей, – отстранившись от шеи царицы, пропела, смакуя слова Меритамон, жадно облизываясь. Действительно, крови не было и царица оставалась жива, но теперь в ее теле был сильнейший яд, пробуждавший потаенные желания и сводивший с ума невыносимой жаждой страсти. И на минутку кобра отстранилась, любуясь своей работой. – Я вижу как ты горишь, маленькая пташка. Ох, какие милые я слышу стоны, что взывают ко мне.       Яд Меритамон ни на что не походил. Вместо остановки сердце забилось, застучало чаще, гоня отраву по жилам. Тело бросило в жар, а кровь, подобная жидкому металлу, плавила царицу изнутри. И извивалась она, желая освободиться от пут и била ногами в сладких конвульсиях. Пыталась царица удержать сжатыми губы, не желая радовать криками змею, но те сами рвались наружу. Все тело пылало, горело и лоно и грудь просили, желали плотской, постыдной ласки.       Её прагматичный, холодный разум теперь растворялся, словно жемчуг в терпком вине. Клеопатра старалась цепляться за мысли, но те уносились прочь, снесенные потоком Ее разум омывало блаженство, пытаясь унести прочь все тревоги, а вместе с ними и мысли. Царица чувствовала, как трудно держаться, как ее воля с каждым мигом гниет от отравы, трещит и надламывается как иссохшее дерево. Зато прорастала жажда, постыдная и похотливая, просящая ласки. - Ты так сладко и призывно извиваешься, что я просто обязана помочь тебе, маленькая царица, – любуясь эффектом яда вновь прошептала Меритамон к самому уху. Чуть лизнула его языком и посмеялась, так извивалась царица, будто раскаленным железом клеймили. Вновь обвивались кольца вокруг Клеопатры, желая впитать ее страсть отравленного тела. – Не стесняйся своих мыслей, я вижу как ты жаждешь моей ласки, моих прикосновений. Ты мечтала втайне о такой страсти и я дам ее тебе. Стоит лишь попросить.       Змея играючи прижалась человеческим торсом к телу пленницы, так, чтобы их груди касались друг друга. - Ни за что...уф... Никогда! – простонала царица, устыдившись собственным звукам. Она пыталась отвести взгляд от змеи, хоть как-то уйти от ее власти, но не могла.       Клеопатра чувствовала себя так, словно в каждую ее жилу залили огонь. Ранее она не чувствовала тела, теперь оно горело. Сжатые до предела, до скрежета зубы старались не пропускать стонов, но те вырывались из ее груди. Она в бессилии напрягала руки, пытаясь освободить их из пут, пыталась она и освободить ноги из змеиного хвоста. Но все было тщетно. Отчаянно собирала она по крупицам мысли в своей голове, гоня прочь страстную похоть. Но та, что стая саранчи вторгалась в ее разум и с каждой секундой чувствовала Клеопатра, как ее остатки ее разума растворяются в блаженстве. - Хм, а ты упрямая, маленькая пташка. Другие бы давно молили меня об удовольствии, об освобождении, но не ты. Маленькая царица подобна прекрасной арфе, которую лишь надо настроить, чтобы пела и играла она по воле арфистки, – заговорила слегка впечатленная Меритамон. Ее яд действовал очень быстро, ломала им жрецов, жриц, храмовых стражей и слуг. Но Клеопатра держалась, хоть и пылала изнутри. – Но теперь петь ты будешь по моей воле, маленькая пташка. Ты будешь прекрасной и сильной, но сила твоя будет служить мне. - Я же сказала... А-ах! Никогда! Я не марионетка и не твоя арфа... – прокричала сквозь стоны царица, выгибаясь на алтаре дугой. Годы испытаний, скитаний, лишений и гордость сломить было непросто, даже столь сильному яду.       Отрава растекалась по венам подобно расплавленному золоту, прожигая каждый нерв, каждое окончание. Он не убивал — он пробуждал, распалял, превращал саму кровь в жидкий огонь, который не сжигал, а разжигал неутолимую жажду. - Ох, моя сладкая царица, у нас впереди много... Да, очень много времени, – страстно заговорила Меритамон, иногда переходя на шепот слегка прикусывая распаленную обнаженную грудь царицы, заставляя несчастную пленницу орать от страсти. – Мой яд не так силен, но он победит тебя. Продержишься ты еще минуту, две, а может быть час? Не противься неизбежному, прими его и насладись, испей этой страсти. Дай волю своим тайным желаниям. А когда ты это сделаешь, ты поможешь италикам познать это наслаждение. - А-ах! Я не сдамся, я не... Предам Цезаря... – кричала царица, так что могла сорвать голос. Все меньше было слов и все больше звуков страсти и стонов похоти. Медленно, но методично Меритамон брала свое. - Тем лучше для меня... Ты такая слабая, уязвимая. Такая беззащитная и беспомощная... Если бы ты согласилась с моей мягкочешучатой подругой, у тебя была бы сила освободиться, избежать этого, – Меритамон снова провела ладонью по округлому животу царицы, чувствуя как наполнил яд царское чрево. А затем вниз, к лону, пылающему жаром скользнули змеиные пальцы. – Но теперь здесь лишь мы, красавица и никто, клянусь песками пустынь, никто не помешает нам.       Жизнь пролетала перед глазами царицы. Неужели все? Неужели такой будет ее конец? Такой жалкий и такой бесславный, в лапах неведомого чудовища. Клеопатра цеплялась за последние островки сознания, но отчаяние, подобно приливу, поглощало их один за другим. Каждый миг сопротивления стоил ей всё больших усилий — словно она пыталась удержать песок между пальцами, но он неумолимо просачивался сквозь них, оставляя лишь пустоту и безысходность. Слезы выступили из фиалковых глаз, не желая принять ужасную судьбу. Тело пылало и переставало подчиняться, а Клеопатра чувствовала, как воспламеняется сама её душа, как обращается в пепел вся её прошлая жизнь. - Ах... Цезарь... Помоги, прошу! Осирис... Амон... Отец... Ха-ах... Помогите мне, – в отчаянии закричала Клеопатра, желая вознести руки к небу. Но ни руки, ни ноги не слушали больше владелицу. Тело царицы больше не слушало её. Оно извивалось и изгибалось, а из горла рвались стоны и крики, когда змея касалась его руками. Извивалась и изгибалась, стонала и кричала когда змея лапала ее руками, рисуя на жарком теле узоры или облизывала раздвоенным языком.       Меритамон только злорадно засмеялась и неторопливо провела раздвоенным языком по пульсирующей шее Клеопатры, пробуя на вкус ее нежную кожу и катившиеся слезы. Да, молящая о помощи гордячка радовала глаз змеи. Издеваясь над ее мольбой она гладила ее пылающее и уже влажное лоно, понемногу вторгаясь в него пальцами. И каждое прикосновение была что острая игра, что ядовитый кинжал, что клеймо раскаленное. - Да, моли их о помощи, маленькая царица. Моли сколько хочешь, скоро начнешь умолять меня, – довольно зашипела Меритамон, видя как ее яд постепенно ломает, казалось стальную волю царицы и как она бессмысленно пытается бороться с удовольствием. Чуяла змея, что победа близка и продолжила играться с пленницей, штурмуя ее лоно своими пальцами. – Я чувствую это. Я вижу как тебя наполняет страх, наполняет отчаяние. Ты боишься, маленькая царица, но когда это закончится ты обретешь невероятную силу, как и твое дитя. Конечно, под моим покровительством. - Ах... Прошу... Пусть это прекратится... – давясь и задыхаясь в своих слезах и стонах продолжала умолять Клеопатра, но ответа не было, ни от богов, ни от слуг, ни от стражи.       Слёзы душили царицу не от телесной боли — она оплакивала собственное сознание, которое ощущала как отдельное существо, беспомощно наблюдающее, как чужеродный яд разъедает её душу, превращая гордую владычицу Египта в дрожащее от вожделения создание. Как искажает и меняет ее, как топит разум и тело в сладком экстазе, который пыталась отвергать царица, но это было уже невозможно. Она думала ее и ее нерожденного ребенка ждет смерть. Царица боролась, надеясь умереть с честью, но ее битва была. Коварная змея уготовила ей и ее будущему чаду постыдную и жалкую жизнь. - Это прекратится, моя красавица... Но прекратится тогда, когда ты будешь молить об этом меня, – не скрывала ликования змея. Ее хвост, обвиваясь вокруг царицы стал растирать и без того возбужденное тело, а другой рукой она ласкала грудь Клеопатры. Иногда и кусала, впрыскивая еще немного яда. – Умоляй Меритамон, дочь великой Каукет, новую богиню Египта. Я буду милосердна к тебе, маленькая царица. Только попроси меня, только признай меня как повелительницу и это закончится. И ты получишь щедрую награду за послушание.       Она попыталась снова сжать зубы, но обнаружила, что уже не помнит, как это делается – сознание, которое всегда было её крепостью, превратилось в осаждённый город, где каждый бастион падал под натиском удовольствия. Мысли уже не формировались в слова, а растекались бессвязными образами, подчинёнными лишь ритму нарастающего экстаза.       Она никогда в своей жизни никого не умоляла и не просила. Царица и живая богиня была выше этого. Это ее должны были умолять и просить, не она. Даже увидев перед собой смерть плюнула бы ей в лицо. Она не боялась ни брата, ни сестры, ни врагов. Но здесь... Здесь ее воля надламывалась, ее затягивала трясина, из которой она не могла выбраться. А главное, некому было прийти на помощь. Отчаянные мольбы оставались без ответа, оставаясь в стенах маленького зала. В разуме теперь понемногу оставалось место наслаждению, что дарила ей змея. - Такая гордая, такая неприступная... Но все же такая слабая, – Меритамон, казалось, сама достигала экстаза, упиваясь метаниями и страданиями перевозбужденной царицы, которую она держала на самом пике.       Ласки не только не прекращались – они нарастали, как волны во время шторма, накрывая пленницу одна за другой. Каждое прикосновение чешуйчатых пальцев вызывало электрические разряды наслаждения, от которых тело царицы выгибалось дугой, а из груди вырывались хриплые стоны, больше похожие на рычание дикого зверя, чем на человеческий голос. – Не отрицай своих желаний, утони в них. Признай мою власть и я помогу тебе править Египтом, как ты всегда хотела. Я сделаю так, что ты обретешь силу богини, – торжествующе шептала Меритамон. Она испытывала экстаз, глядя как правительница Египта превращается в ее покорную и похотливую рабыню. - Я помогу тебе с твоим любимым, чтобы он никогда тебя не покинул. Твое дитя обретет огромную силу и ты с ним будете жить почти целую вечность. Тебе нужно только... Попросить меня.       Она проиграла. Сила, на которую она так полагалась, иссякла, как вода в пустыне. Вся её жизнь, все годы борьбы закончатся так — бесславно, в объятиях чудовищного существа. Даже если эта змея и не убьет ее, то ее ждала бесславная участь марионетки, как было с ее недотепистым братом. Все происходящее казалось запутанным и далеким видением, чужой жизнью, липким кошмаром, от которого хотелось с криком вырваться в явь. Но Клеопатра была здесь в зале божественного рождения, бьющаяся и извивающаяся от переполняющего ее тело удовольствия, хозяйкой которого она уже не была. Она ощущала, как сознание растворяется в кислоте экстаза — ещё мгновение, и последние осколки личности исчезнут, растворятся в ядовитой неге без всякой надежды на возвращение.       Отчаяние хлынуло в неё, подобно волне Нила в сезон разлива, затопляя всё существо. Внутренний стержень — тот самый, что позволил ей пережить изгнание, интриги и предательства — надломился с почти слышимым треском, оставляя после себя лишь осколки былой гордыни. Сотрясаемая рыданиями и непроизвольными стонами наслаждения, Клеопатра наконец сломалась и взмолилась. - А-ах... Моя повелительница... Умоляю... у-уф... пощадите хотя бы моё дитя. Я... я признаю вашу власть над собой! – проглотив гордость, Клеопатра произнесла заветные слова, задыхаясь от наслаждения. Эти слова обжигали язык сильнее раскалённого железа. Если до этого она еще пыталась, пусть и слабо бороться с Меритамон, то теперь все было кончено и ей оставалось лишь исполнить желание змеи-садистки. - М-м, уже хорошо, маленькая царица Клеопатра, я теперь твоя богиня и повелительница, – довольно произнесла Меритамон, смакуя каждое слово и наслаждаясь мольбами Клеопатры, словно хорошим вином. Облизнувшись, она припала губами к щечке поверженной и разбитой царицы, а ее пальцы все глубже и все быстрее пробивались в лоно Клеопатры, а чешуйчатый хвост ласкал ее тело в нескольких местах. – Позволь всем твоим мыслям унестись прочь. Позволь себе отпустить все это. Я дарую тебе и твоему ребенку великую силу, о которой ты и думать не смела и сейчас... Я хочу этим насладиться. - А-ах... Д-да... – только и смогла выдавить из себя несчастная, что взывала от усиления ласк. Клеопатра не хотела этого делать, но пришлось. Пришлось подчиниться и бросить остатки своей гордости в кипящий котел страсти, отдаться ей полностью, не раздумывая. На смену боли и унижению приходило удовольствие и наслаждение, а стоны звучали все более призывно и низменно. Израненная, истерзанная душа ускользала всё дальше, уступая место первобытному экстазу — единственному, что могло теперь заглушить боль унижения и поражения. - Ох, красавица моя, это неправильно. Обращайся ко мне как к повелительнице. Ты же у нас Исида в человеческом теле, богиня, – довольная Меритамон убрала руку с груди Клеопатры, опуская ее к собственному воспаленному лону. Она выполнила свою работу и уже не могла сдерживать собственное наслаждение, заодно даря его Клеопатре. Теперь ее голос несколько смягчился, но оставался властным. – Считай, что мы как сестры, только я буду старшей... Поверь, тебе понравится твоя новая сила и новая жизнь... А-ах... Ты будешь благодарить меня за эту сладкую ночь. - Да... Да, моя повелительница... А-ах! – как только Клеопатра сдалась, не было больше сомнений, наивного и глупого упорства, да ослиного упрямства. Она хотела чтобы терзавшее ее удовольствие наконец получило выход, она полностью отдалась ему. И если на то требовалась воля Меритамон, царица была готова просить ее.       Дочь Каукет не ответила, лишь впилась в губы Клеопатры жарким и страстным поцелуем. Теперь они должны быть вместе, с их общей силой не устоит ни Египет, ни Палестина, ни Нубия. Царица позволила себе утонуть в страсти и теперь наконец приняла свои желания, приняла обрушившееся на нее удовольствие и наслаждение. Тревожные мысли, боль, стыд, унижение были забыты, осталась лишь страсть, с которой она целовалась со своей пленительницей.       Наконец, словно получив милостивое позволение своей новой владычицы, тело Клеопатры выгнулось немыслимой дугой, а внутри взорвался вулкан экстаза, разрывая последние нити прежнего сознания. Наслаждение, не похожее ни на что земное, прокатилось по каждой клетке её существа. Если бы не поцелуй, то ее крики наверное обвалили бы стены зала.       Тело царицы корчилось в судорогах наслаждения, которое превосходило всё когда-либо испытанное смертными. Пытка сладострастием закончилась, оставив Клеопатру опустошённой, как выжатый плод, но одновременно наполненной чем-то новым, чуждым. Но вместе со слабостью появлялось что-то еще. Ее тело наливалось не ощущаемой ранее силой, в бешено бьющемся сердце словно загорелось маленькое солнце. Мир вокруг преобразился — стены храма теперь пульсировали оттенками, недоступными человеческому глазу, воздух обрёл плотность и вкус древних благовоний, а шорохи и звуки стали настолько отчётливыми, что она могла различить биение сердца каждого существа в стенах храма. В путаных мыслях возникали образы и наслаждения, которых ранее стыдилась. Но слишком ослабла царица, чтобы полностью ощутить и осознать силу, которую она обрела столь постыдным образом.       Внутри её утробы что-то менялось — ребёнок, унаследовавший кровь Цезаря, теперь получал новый дар. Кожа Клеопатры на миг засветилась изнутри, проступившие вены вспыхнули фиолетовым свечением, а зрачки на мгновение сузились в вертикальные щели. - Вот так, да моя маленькая царица. Вот видишь, от какого счастья ты так глупо отказывалась. Как боролась, услаждая меня, – с наслаждением и удовлетворением прошептала Меритамон и впервые в ее голосе появилась какая-то покровительственная забота и нежность. Ее рука, вся залитая царским соком теперь нежно гладила измученное наслаждением и ослабленное тело царицы. – А теперь отдохни, наберись сил. Нам с тобой предстоит ещё много славных деяний в нашем новом царстве.       Клеопатра в последний раз взглянула в золотые глаза своей новой повелительницы и остатки ее измученного, разбитого и запутанного разума поглотила тьма.