Последняя война Республики

Город гро­хо­чет. Как пе́тля ему теперь Башен­ная огра­да. Копья сту­чат о копья, валит боец бой­ца, Хрип­ло, захле­бы­ва­ясь в кро­ви, Пла­чут мла­ден­цы, От мате­рин­ской ото­рван­ные груди. Шум сума­то­хи рядом, сест­ры́ раз­боя: Нале­тая друг на дру­га И зовя сво­их на помощь, Чтоб поболь­ше уво­лочь, Хищ­ник хищ­ни­ка опе­ре­дить Норо­вит, урвать спе­шит добы­чу.       Эсхил. Семеро против Фив. I, 345-356;       Центурион Фабий медленно открыл глаза. Тело все еще ныло от пережитого ночью кошмара, который становился привычным. Неделя? Две? Месяц? В палатке Астерии храбрый римлянин терял счет времени. Но хотя бы самой эльфийки сейчас не было. Впервые за долгое время руки и ноги были свободны — Астерия куда-то ушла, не успев привязать его.       С трудом приподнявшись на кровати, Фабий первым делом сковырнул с груди засохший воск, который до сих пор его жег. Нет, вчера страдала не плоть под горячим воском, а гордость. Гордость бравого воина, который сражался с греками и даками. Воина лучшей армии мира, перед которой все трепетали от великого океана до степей Скифии. А ныне простого пленника, над которым каждый день изощренно измывалась остроухая тварь. И ладно бы только тело истязала, но нет — мучила и топтала его гордость, саму душу. - Я очень люблю тебя, Фабий. Это ради нашей любви, ‒ с горечью и злобой прошипел, передразнил Астерию римлянин. Эти измывательства оказываются проявление любви! Оказывается, когда он порол витисом провинившихся солдат — это было такой любовью!       Поднявшись на кровати, он почувствовал, как понемногу возвращаются силы. Да, кормила и поила его эта тварь как надо, да и наверняка еще что-то добавляла для силы и крепости тела. Иначе как он раз за разом удовлетворял её ненасытную похоть, держался под плетью и падал без чувств лишь когда Астерия позволяла. - Ох, Юнона, что я такого плохого в жизни сделал?! За что мне все это?! ‒ простирая руки к вершине шатра, вопрошал Фабий.       В шатре все также витал запах благовоний, которые туманили разум, но пробуждали чувства, усиливали ощущения. С ними и боль и наслаждение становились в разы сильнее. К счастью, сейчас руки и ноги не были связаны, но центурион знал, что это временно. Как только Астерия вернется, он снова будет привязан к кровати и его фестиваль унижения начнется снова.       Ох, как же хотелось вцепиться в это точёное горло и сжимать, сжимать, пока не погаснет насмешливый блеск в её глазах, придушить эльфийку собственной плетью или ошейником. Гай Фабий с трудом сдерживал возмущение и ярость, при этом понимая свое бессилие, слабость перед Астерией. Да, он чувствовал, как постепенно наполняется силой его тело, но как неведомая энергия теперь течет в его жилах. Но она же меняла его, словно приспосабливая его под нужды остроухой садистки. Он стал выносливее, но чувствительнее. Сильнее, но будто слабее внутри. Да и мысли в голове появлялись странные, которых раньше бы римлянин устыдился.       «А может все это было не так плохо?» ‒ промелькнула на мгновение шальная мысль. Если подумать, она, пусть и по-своему заботилась о нем. Еда была всегда и довольно вкусной, уж повкуснее легионерской пищи. Вино, пряное и необычное, которое не хуже фалернского было. Да и удовольствие, постыдное, но все же удовольствие дарить умела. Во всем этом была какая-то странная, извращенная забота. А может даже и любовь. «Нет, она просто издевается над тобой! Не все так плохо? Да хуже и быть не может!» ‒ быстро прогнал пленник шальную мысль, которая пугала даже сильнее, чем все придумки и выходки Астерии. Нельзя было ей поддаваться, нельзя было забывать о том, кто он и кем был. Может не сейчас, но может позже она сполна ответит за весь этот позор. Она должна пожалеть, что не убила его.       Но что он мог сделать? Выступить в открытую? Но сопротивление только веселило Астерию и вело к наказаниям. Сбежать? А куда? Они были посреди лагеря этих чудовищ и его просто поймали бы. Да и как далеко он мог убежать? От бессильной ненависти сжались кулаки. Ох, как же хотелось хоть как-то ей отомстить за все. В скрытой злобе, Фабий в очередной раз осмотрелся.       Сундук, содержимое которого каждый раз мучило центуриона. Там же лежала простенькая броня и оружие. Стол, на котором валялись какие-то расчеты и планы. Астерия ничего не прятала от мужа, прекрасно зная, что тот никому не сможет выдать ее секретов. Не потому, что не захочет, а потому что не выйдет.       Полог шатра зашуршал и внутри все похолодело, замерло. В лучах взошедшего солнца блистали светлые распущенные пряди волос. Силуэт Астерии заслонил солнце — изящный, но несущий в себе такую мощь, что Фабий невольно сглотнул. По лицу Астерии пробежала довольная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. Горло перехватило. Ладони вспотели. Тело, это предательское тело, уже реагировало на её присутствие, помня и боль, и то постыдное наслаждение. - Доброе утро, любимый. У меня сегодня такое прекрасное настроение, ‒ пропела Астерия, словно в танце заходя в шатер. Высокие сапожки грациозно стучали по самодельному настилу. ‒ Вчера твоя сила была такой вкусной! Эх, продержался бы мой слабый италик чуть дольше.       Фабий почувствовал, как сильнее застучало сердце. Не от любви, хотя может и от нее. Он слишком хорошо запомнил эту улыбку. И этот взгляд. И слова тоже. Хорошее настроение для Астерии обычно заканчивалось чем-то нехорошим для самого Фабия. Оставалось лишь судорожно гадать, что извращенный ум эльфийки придумал для него сегодня. - Ох... У тебя всегда прекрасное настроение, любимая. Особенно, когда ты хочешь поиздеваться, ‒ с трудом выговорил центурион, прекрасно зная, что может его ожидать. - Не будь таким мрачным, мой храбрый и послушный италик. Неужели тебе не нравятся наши скромные игры? ‒ с недоумением, наигранным или реальным, промурлыкала Астерия, цокая каблучками по настилу.       Нравилось ли ему то, что она с ним творила? Фабий терялся на этом вопросе. Перед глазами вновь встала прошлая ночь. Со стыдом он видел картину возвышающейся над ним Астерии с зажженной свечой. Чувствовал как сейчас каждый ожог, каждый свой стон. Даже каждый крик. Да, эта сволочь заставляла его кричать от смешанного с болью наслаждения. Такого унижения центурион никогда не испытывал, он был приучен терпеть боль. Но тут она была другая, такая, к которой его никто не готовил.             Было ли удовольствие? Да, очевидно. После изощренных пыток следовало наслаждение, будто награда ручному зверю. Страдания заканчивались и она восседала на его бедрах, как лихая наездница. Каждое движение заставляло биться, задыхаться в экстазе. Ни одна блудница не была способна на такое. Но... Стоило ли оно того? Стоило ли неземное наслаждение всего того позора, новые грани которого снова и снова открывались Фабию. - У тебя весьма... своеобразные представления о семейной близости, любимая. Неужели нельзя как-то... по-нормальному что ли? ‒ с усталостью и какой-то обреченностью спрашивал Фабий. Он думал, что уже весь арсенал Астерии испробовал. Но та раз за разом находила, чем его удивить. - М-м... Я подумаю. В последние дни ты так хорошо себя ведешь. Так сладко стонешь. Это заслуживает поощрения, ‒ улыбнувшись, произнесла Астерия, грациозно вставая перед центурионом, смотря на него сверху вниз. ‒ А сегодня, мой милый италик, предлагаю сыграть в одну игру. Обещаю, тебе очень понравится.       Сердце застыло, пропустив пару ударов. Он не ошибся. Оставалось лишь со страхом гадать, что теперь взбрело в эту извращенную голову. - А у меня есть выбор? ‒ с осторожной и почти бесплодной надеждой поинтересовался пленник. - Конечно есть! Я что, в рабстве тебя держу что ли? Ты можешь отказаться и я очень расстроюсь. Это ведь будет так не по-семейному, ‒ промурлыкала Астерия, смакуя каждое слово. Она наклонилась к своему мужу ласково стала ходить своими коготками по его шее, будто нажимая на какие-то точки и заставляя несчастного центуриона всякий раз вздрагивать. ‒ Мы должны любить друг друга, дарить удовольствие. Неужели ты откажешься исполнять супружеский долг? Я ведь могу сильно, да, очень сильно расстроиться.       Фабий едва сдержался, чтобы не высказать все, что он думает об этом издевательстве. Испытывать гнев Астерии было все же хуже, чем терпеть ее «обычные» игры. Ползать на четвереньках в ошейнике по лагерю монстров было делом не из приятных. - Что ты на этот раз удумала? ‒ обреченно кивнул Фабий, мысленно моля богов дать ему сил вытерпеть это. Или даровать ему избавление от ожидающих его мук. - Ох, обещаю, тебе понравится. Только, тебя нужно немного... подготовить, ‒ обрадованная Астерия хлопнула в ладоши и властно впилась губами в возлюбленного, награждая того за подчинение.       Поцелуи Астерии всегда были страстными, даже грубыми, будто она просто брала то, что причитается ей по праву.       Отстранившись, эльфийка сделала шаг назад. Ее тонкие пальчики зашевелились, будто натягивая невидимые нити, играя с марионеткой. Фабий не успел и двинуться, как его руки и ноги обхватили прочные кожаные ремни, растягивая его на ложе. - Так... Вот так... ‒ приговаривала Астерия, наклонив голову набок. Эльфийка то так, то эдак присматривалась к пленнику. Она хотела поставить Фабия перед собой в подходящую позу. Центурион пробовал освободиться, но каждое движение лишь делало ремни туже, а по лицу эльфийки пробегала довольная ухмылка. - Идеально. А теперь дай мне минутку, только не уходи никуда.       Фабий дернулся в бессильной злобе и ярости, но проклятое ложе и эти плутоновы ремни не поддавались. Астерия захихикала, прикрыв ротик рукой. Эльфийка наслаждалась этой сценой. Она неторопливо залезла в свой любимый сундук. На маленьком столике перед кроватью появлялись знакомые Фабию свечи, плети, иглы... Арсенал палача был обширен и Астерия не стеснялась получше демонстрировать свои орудия обездвиженному пленнику. - Итак, мой милый, правила простые. Я задаю вопросы, а ты на них отвечаешь. Если твой ответ мне понравится, я подумаю как сделать тебе приятно. Если же нет... ‒ в этот момент плеть со свистом рассекла воздух перед лицом Фабия, заставив того вжаться в кровать. - И что же ты будешь спрашивать? Как дела в Риме? Или как попасть в этот город, который так и не взяли? ‒ попытался угадать центурион, не проявляя энтузиазма и стараясь не показывать страха перед «арсеналом» Астерии. - И это спрошу, но не сейчас. Видишь ли, Гай Фабий, я дала клятву не покидать армию Ехидны. И даже когда я обрела тебя, я не отказываюсь от нее. Но из-за тебя я вынуждена меньше заниматься делами и проводить время с тобой, кормить, развлекать тебя, ‒ эльфийка ненадолго отложила плеть и, стуча сапожками по настилу подошла вплотную.       Волна аромата — лаванда, полевые цветы и что-то дурманящее — окутала Фабия, проникая в лёгкие, растворяя остатки воли. Ее гладкая и нежная загорелая кожа приятно обжигала одним прикосновением. Томное, жаждущее дыхание касалось уха центуриона и ее вишневые губы пытались его обхватить. - Мне так нравится с тобой, Гай Фабий. Я не жалею о своем выборе. И надеюсь, однажды ты сам отблагодаришь меня. Языком например или обед приготовишь, ‒ нежно шептала эльфийка в самое ушко, чуть лизнув его горячим язычком так, чтобы пленник заерзал в своих оковах.       Астерия не торопилась задавать вопросы. Ей хотелось чуть подавить, размягчить центуриона страстью, лаской, невыносимым возбуждением. Ее довольный взгляд пал на возбужденного римлянина. Да, Фабий мог бороться разумом, но тело предавало его и жаждало новой ласки или пытки. - Вот еще! Гр-р... ‒ тяжело дыша, центурион нашел в себе силы разорвать морок. Он попытался вырваться из ремней, но это очередная попытка кончилась неудачей. ‒ Ладно, давай свои вопросы уже и кончай эти заигрывания!       Астерия хихикнула и невинно улыбнулась. Она положила руку на грудь Фабия и стала мягко идти по ней своими ноготками. Иногда сильнее, иногда слабее. Иногда быстрее, а порой медленнее. И каждый укол пытался вырвать стоны из бравого воина. - Я знаю, раньше ты был центурионом. Хоть и глупым, подобно другим людям, а все же важным! Сюда идет армия македонского наместника Гортала и я хочу знать о ней все. Скольких железных воинов надо осчастливить, как они вооружены? Когда прибудут в объятия новых жен? ‒ продолжала изощренную игру эльфийка, переходя к вопросам. ‒ Я хочу, чтобы наши игры приносили не только удовольствие, но и пользу делу Великой Матери. Мы же теперь семья. А в семье не должно быть секретов, верно, мой милый муж?       Фабий сжал зубы до противного скрежета и молчал. Ему не хотелось давать этой остроухой бестии и малейшего повода для радости. Не хотелось, чтобы она довольствовалась его возбужденным клинком или похотливыми животными стонами. Воля собрана в кулак, а морок изгнан. Он готов принять ее вызов. - Если ты будешь хорошо себя вести и все мне расскажешь, я подарю тебе такое удовольствие, которому позавидует сама повелительница Исшара, ‒ сладко пообещала приторно-медовым голоском эльфийка. - А если нет? ‒ максимально сухо и коротко отчеканил Фабий. - А если нет... Удовольствие буду получать я, ‒ Астерия демонстративно взяла в руки длинную иглу и осторожно, чуть касаясь провела кончиком по его груди. Она довольно скалилась, глядя на жертву, что была будто в паутине, ожидая когда паук приступит к своей трапезе. ‒ Я очень надеюсь, что ты будешь упрямиться, будешь опять строить из себя героя. Пожалуйста, любимый, ты ведь храбрый, смелый. Ты не сдаешься. Можешь и сейчас побыть героем подольше, ради меня?       Фабий заскрипел, заскрежетал зубами от бессильной злобы. Будь его руки свободны, будь в них верный меч... Эта злодейка упивалась его беспомощностью. Дыхание Астерии стало тяжелее и чаще от сладкого предвкушения.       «Может, сразу все рассказать? Так она хоть удовольствия не получит», ‒ пронеслась в голове Фабия отчаянная мысль, но центурион тут же прогнал ее прочь. Нет, он не имел права сдаваться без борьбы.       Армия Гортала. Фабий подчинялся македонскому наместнику, но знал о его силах лишь приблизительно. Нельзя было давать Астерии эту информацию. Молчать? Это бесполезно, она рано или поздно выдавит, выжмет из него ответы. Солгать? Но обман должен быть умелым, убедительным. И для этой убедительности стоило потерпеть. - О Гортале спрашивай у Харона, как встретишь его! ‒ сухо процедил Фабий сквозь сжатые губы. Он гордо поднял голову, будто бросая Астерии вызов. - Ох, мой милый, мой любимый и храбрый италик, ты не представляешь как я тебе благодарна! ‒ чуть не подпрыгнула от восторга эльфийка, радуясь словно девочка, получившая новую куклу.       В следующий миг тело словно поразила молния. Игла Астерии с фиолетовым отливом вошла в его грудь чуть левее грудины. Центурион захрипел, зашипел, сжав зубы, но тело предательски забилось, задергалось, затрепыхалось. Астерия, мило улыбаясь и, вытирая испарину со лба, глаза её горели вожделением. Размеренно вгоняла тонкими пальцами иглу в грудь римлянина.       Плавные толчки загоняли иглу всё глубже. Астерия, к несчастью Фабия, двигала иглу неравномерно, иногда слабенько, а иногда с силой вбивала в грудь, словно забивая гвоздь. Чередуя темп, она не позволяла привыкнуть к боли и сменяющему боль удовольствию. Из груди вырывались предательские стоны, руки бились в оковах, не подчиняясь центуриону. Они хотели сами вырвать эту иглу и всадить ее Астерии прямо в эти игривые глазки. Новые вспышки боли, а затем удовольствие пронзали грудь, волнами расходясь по всему телу, путая разум и ломая волю. - Все еще не хочешь говорить, мой глупенький италик? Выдержишь еще пару игл? Или запоешь как соловей? ‒ наконец Астерия загнала свою волшебную иглу до упора и слегка покачала её, заставляя двигаться в ране.       Сломаться, закричать, попросить пощады, вот что требовало предательское тело Фабия. Он с ужасом ощущал, как эта боль заставляет налиться силой его единственное орудие. Волна за волной, чередуясь, били его разум наслаждение и боль, смешиваясь друг с другом в жутком экстазе. Но Фабий умел терпеть, хоть видели боги, для этого требовалась сила самого Геркулеса. Сдаться сейчас, сдаться без борьбы было заманчиво и привлекательно, к этому толкала охватившая плоть похоть. Но сдаться ей означало навсегда отдаться в руки этой извращенки. - Я запою на триумфе, когда ты будешь ползать в цепях по Риму! ‒ через стон процедил Фабий, чувствуя, как зубы стираются, стачиваются друг об друга. В висках пульсировала кровь, зрение застилала красная пелена, руки и ноги онемели от смеси боли и удовольствия. Боль клещами сжимала челюсти, стремясь разжать их и вырвать из горла жалкие стоны. - О, а это мысль, мой милый. Представь, как мы будем смотреться вместе, где я буду вести тебя по твоему Риму на поводке, словно дикого зверя. Или еще лучше, я заставлю тебя проползти весь этот ваш «Вечный город» со мной на спине, ‒ Астерия нисколько не обиделась и не расстроилась. Скорее восприняла это как часть игры и решила так своему мужу подыграть.       Фабий содрогнулся от одной мысли об этом, а из груди едва не вырвался беспомощный крик, рев боли и бессильной злости. Астерия, оставив иглу в груди, застучала сапожками по полу. Игла в груди пульсировала в такт её шагам, каждый удар сапожка отзывался взрывом боли. Все обострилось — слух и обоняние стали невыносимо чуткими. Кожа стала чувствительной, словно натянутая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения. - Госпожа Эльрафиен многому научила меня после обращения. Как боль становится удовольствием, а наслаждение оборачивается страданием. Где та тонкая грань, где они сливаются воедино. Можешь жаловаться, но ты, Фабий, не испытал и трети того, что я испытала в руках моей госпожи, ‒ промурлыкала Астерия и каждое её слово отдавалось эхом в измученном разуме римлянина.       Она взяла со стола любимую и верную плеть, что была будто продолжением ее руки. Первый взмах, затем второй разрезали воздух, а третий Астерия приберегла для мужа. Заняв удобную позицию перед растянутым центурионом, она вновь провела плетью у его лица. - Итак, муженек мой, расскажи мне как много войск у твоего наместника? Сколько италиков идут сюда изведать мою плеть? ‒ перешла к делу Астерия, прошептав вопрос на ушко Фабию и слегка коснувшись губами.       В ответ центурион резко качнул головой, слегка заехав виском по носу остроухой. К несчастью, эльфийка надёжно его связала, столь резкий рывок и неожиданный удар заставили её отшатнуться. Секундное раздражение и изумление сменились широкой улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. - Ах, так мой италик решил показать свои зубки без разрешения? Какой же ты варвар, если приходится учить тебя хорошим манерам, ‒ проговорила Астерия, неспешно занимая позицию до удара.       Снова засвистела плеть, и Фабий был готов принять удар. Да, это будет больно, но не больнее витиса, которым его наказывали еще в бытность легионером. Он прикрыл глаза, ожидая, когда новая вспышка боли пронзит его тело. Плеть со свистом приближалась, Хвосты плети пронеслись в миллиметре от груди, обжигая чувствительную кожу потоком воздуха, но не задели ее. Центурион с удивлением открыл глаза, чтобы увидеть смеющуюся эльфийку. - Хихи, ты бы видел своё лицо, Гай! А ты-то думал, я сразу тебя ударю? О нет, мой милый, это убивает весь интерес! Какой смысл бить, когда ты к этому готов и ты этого ждешь! ‒ захихикала Астерия, забавляясь эффектом своего ложного удара. ‒ Ох, я придумала игру на будущее: я буду бить так, чтобы не задеть тебя, и заставлю умолять отшлёпать.       Вот тут Фабий не сдержался и издал рев бессильной злобы так, что наверняка его услышали на пару стадий вокруг. Он был готов выдержать один удар, три, пять, десять. Но терпеть такое издевательство было выше его сил. Он ощущал себя беспомощной мышкой, угодившей в лапы к сытой кошке.       Следом последовал новый взмах, на этот раз чуть опалив самый кончик носа. Затем еще взмах и свист, на сей раз Астерия чуть не попала по рукам. Это было невыносимо, в этом было больше боли, чем в самой плети. Какой удар будет настоящим? Разум Фабия лихорадочно искал закономерность, пытаясь предугадать следующий ход Астерии.       Пять хвостов одновременно полоснули по груди, выжигая раскалённые борозды, едва не вышибая дух. Неимоверным усилием воли пленник подавил готовый вырваться стон, обратив его в невнятное мычание. Грудь горела, будто под кожу насыпали раскалённый песок, который проникал в кровь и растекался по телу ядом. Руки потянулись было к красным полосам, чтобы облегчить боль, но оковы держали их, заставляя его биться в путах как рыбу на берегу. - Уф... И это всё? Моя младшая сестра и та бьёт сильнее! ‒выдавив из себя кривую усмешку, прохрипел Фабий, стараясь не терять присутствия духа. Пусть так, но хотел он уязвить её, вывести из себя, заставить действовать грубо и прямолинейно, без этих изощрённых игр. Чтобы она прекратила издеваться над его разумом, перестала сводить с ума. - Ах, это для разминки, мой дорогой. Ты ведь знаешь, как я люблю долгие... представления, ‒ промурлыкала Астерия, наматывая хвосты плети на тонкие пальцы. Её изумрудные глаза, холодные и расчётливые, изучали каждое изменение на лице пленника.       Она медленно приблизилась, плавно покачивая бедрами, и провела когтистым пальцем по горящим следам на груди Фабия. – Сопротивление только распаляет меня, милый. Это как хороший глоток выдержанного вина — вначале горчит, но послевкусие... ах, какое послевкусие!       Фабий дернулся, когда её острые когти надавили на один из свежих рубцов. Боль растеклась по телу жгучими волнами, вынуждая сжать зубы до скрежета. Астерия наклонилась к его уху, обдавая шею горячим дыханием, и хищно улыбнулась, обнажая острые зубки. Он прекрасно знал эту улыбку — она всегда предшествовала самому худшему. Где-то в глубине её взгляда плясали искры удовольствия, словно болезненные реакции Фабия были для неё изысканным блюдом, которое она смаковала по кусочку, растягивая трапезу. Отстранившись, она резко взмахнула плетью в воздухе — мужчина инстинктивно вздрогнул, ожидая нового удара.       Еще один удар обрушился на Фабия, прочертив раскаленную линию от левого плеча к правому боку. Взмах плетью — и хвосты снова впились в плоть, на этот раз пройдясь по ребрам. Центурион дернулся всем телом, пытаясь уйти от удара, но ремни не позволили сдвинуться даже на дюйм. Пятый удар обрушился с такой силой, что мир на мгновение померк перед глазами пленника. Вспышка сладкой боли была настолько яркой, что затмила все мысли и чувства. Центурион не понимал, как ему ещё удаётся сдерживать крики — его молчание лишь забавляло Астерию. - Ну не надо так скрипеть зубами, милый, это вредно для здоровья. Покричи для меня, дай мне ощутить твой голос! ‒ на пятом ударе Астерия остановилась и снова перешла на сладкий шепот, чувствуя что ее муж держится из последних сил.       Конечно, она могла просто нанести еще удар и вырвать из него и стоны и крики. Но так было неинтересно. В этом не было изящества, эстетики, удовольствия. Она не какая-то орк, минотавр или гончая, почитающие грубую силу. Эльрафиен хорошо обучила ее, показав, как можно сочетать телесные и душевные муки, оборачивая их в постыдное наслаждение.       Астерия аккуратно отложила плеть и приблизилась к распятому мужчине. Её руки, удивительно нежные в контрасте с недавней жестокостью, прошлись по воспаленным следам на коже Фабия. Он вздрогнул, пытаясь уклониться от прикосновений, но оковы держали крепко. - Сопротивляться и молчать — какая прелесть, ‒ прошептала она, наклонившись к самому уху пленника. ‒ Но знаешь, что самое восхитительное? То, как в глубине твоих глаз уже зарождается желание сдаться.       Центурион пытался сдержать стоны, рвущиеся из груди с каждым ударом сердца. Он попробовал собрать волю в кулак и пристукнуть остроухую головой, но та ловко отстранилась в последний миг. - Ах, как нехорошо с твоей стороны, любимый. Я понимаю, тебе хочется причинять боль, а не терпеть ее. Но сейчас плеть в моих руках. И она не замолкнет, пока ты не взмолишься о пощаде! ‒ с торжеством, прерывающимся похотливыми стонами пропела Астерия, вновь взяв в руки излюбленное орудие.       Экзекуция не прекратилась. То действительно была лишь разминка. Шестой удар плети обрушился на спину Фабия неожиданно — Астерия не предупредила, не сделала замах. Просто свист воздуха, и пять хвостов впились в плоть, заставив мышцы судорожно сократиться. Эльфийка умело меняла ритм, не давая пленнику приспособиться, предугадать момент удара.       Плеть плясала по телу центуриона. Иногда это был безудержный хаос, подобный оргиастической пляске вакханки — быстрые, внезапные удары, жалящие несильно, но часто и непрерывно. Порой Астерия была неторопливой, выверенной, грациозной, каждый удар был мощным, четким, точно выверенным. Эльфийка ловко их чередовала, желая выбить из центуриона ответы, но Фабий, через боль, унижение, удовольствие и жгучую ненависть держался.       Восемнадцатый удар — тот самый рубеж, который он преодолел в прошлый раз. Астерия знала это, она помнила каждое число, каждый момент его прошлых сломов. Она нанесла этот удар медленно, почти ласково, позволяя хвостам плети танцевать по коже, продлевая агонию. - Восемнадцать, — промурлыкала Астерия, то ли с издевкой, то ли с уважением. — Уже лучше, чем в прошлый раз. Горжусь тобой, центурион.       Она сделала паузу, позволяя ему ощутить полноту страдания. Огладила его трясущиеся плечи, провела языком по шее. Распробовав нектар боли и унижения, видя что центурион кричит от боли, но не просит пощады, Астерия вернулась к пытке. Двадцать третий удар заставил его выгнуться дугой. Он был так близко к пределу, что каждый нерв, каждая клетка его тела молила о пощаде. Астерия видела это в его глазах — мутных от боли и унижения. - Ау! Хватит уже! Хватит, я все расскажу! ‒ наконец, проглотив гордость, взмолился о пощаде избитый центурион.       Двадцать три. Тело горело, горела кожа, мышцы, горела его душа и гордость. И этот огонь распалял в нем животную, нечеловеческую страсть, заставлял его любить эту боль. Молить о пощаде, о возможности наконец испытать облегчение, погасить это пламя.       В прошлый раз он сдался на восемнадцатом ударе. Если бы разум был ясен, то центурион бы похвалил себя. Но сейчас не время ставить рекорды. Фабий чувствовал, как его разум тает, как воск под солнцем. Еще немного и он сломается и эта остроухая получит свое. Больно и стыдно было поддаваться, но сейчас надо было согнуться, чтобы не сломаться. - Ох, а ведь только начала получать удовольствие. Все гадала, дотянет мой италик до тридцати, ‒ с наигранным или реальным разочарованием произнесла Астерия, растягивая плеть между руками. ‒ Сейчас ты даже краснее своего щита, любимый. Интересно, каким ты будешь если я продолжу! - Я же сказал хватит! Астерия... Уф-ф, прекрати! Какие еще слова ты хочешь от меня услышать, чтобы это закончилось?! ‒ на этом бравый и стойкий центурион дрогнул. Он еле-еле дотерпел эту пытку и даже намек на ее продолжение мог привести в отчаяние. - Спокойно-спокойно, мой милый, не кипятись ты так. Ты должен лишь поблагодарить меня за это, свою госпожу. И молить меня об этом, ‒ очень медленно, распевая и растягивая слова прошептала Астерия, водя плетью по красным полосам, заставляя центуриона извиваться от боли и удовольствия.       Фабий ненавидел это. Ненавидел больше избиений, больше этих поганых иголок. Больше любых насмешек и оскорблений. Больше воска с ее свечей. Недостаточно было ей просто истязаний, не хватало просто поизмываться над ним. Она хотела услышать от него благодарность за это. - Благодарю... ‒ попробовал выдавить из себя слова Фабий, но раздался щелчок, а затем и крик боли. - Нет-нет-нет, это никуда не годится! Ты «благодаришь» меня так, будто я тебя избила или вырвала ногти. Это неискренне, будто ты совсем не получил удовольствия, любимый. Попробуй еще раз. Или может ты втайне хочешь еще моей плетки? ‒ нанеся удар, Астерия чуть наклонилась к лицу Фабия и нежно, любя, погладила его по щеке.       У Фабия от подобного тона перехватило дыхание. Её нежность была страшнее плети — разрушала все барьеры, которые он возводил между своим сознанием и болью. Когда она становилась жестокой, ему было проще — он мог ненавидеть её, сопротивляться. Но эта ласка... она проникала глубже любых игл, растворяла его решимость как кислота. Астерия знала это. Знала, что нежное прикосновение после мучений — самая изощрённая пытка. Центурион сглотнул, собирая остатки достоинства. Во рту пересохло, язык казался чужим, неповоротливым. Каждое произнесённое слово благодарности было для него как удар в собственное сердце — предательство всего, во что он верил. Фабий попытался отвести взгляд, но холодные пальцы эльфийки подхватили его подбородок, заставляя смотреть прямо в эти нечеловеческие глаза, полные торжества. - Благодарю, госпожа Астерия, — наконец выдавил он. В эти слова он вложил всю оставшуюся ненависть, но знал: она услышит лишь желаемую покорность. - Вот видишь, это совсем нетрудно. Надо просто не бояться себя, своих желаний. Нет ничего постыдного в том, что тебе нравится терпеть боль, ‒ Астерия просияла, прочувствовав благодарность мужа и нежно поцеловала его, награждая за игру. ‒ А теперь, Гай Фабий, расскажи мне все.       Мысли в голове перемешались от такой резкой смены настроя. Еще минуту назад она нещадно била и хлестала его плетью, как особо провинившегося раба. А сейчас целовала как скромная юная дева. - Хорошо, я скажу. У Гортала... Есть пять легионов. И фракийская армия, ‒ выдавил из себя ответ центурион, стараясь звучать как можно убедительнее. Он не знал, поверит ли этой ахинее эльфийка или нет, но это был единственный шанс выйти победителем. - Легион это сколько? ‒ поинтересовалась Астерия, чей тон постепенно становился более официальным, как у командира, отдающего приказы или ведущего счет. - Шесть тысяч каждый, ‒ чуть отдышавшись, заговорил было пленник.       Раздался свист, а затем обжигающий удар, но не такой сильный как предыдущие. Центурион не сдержался и снова его надорванное горло разверзлось стоном боли. За что на этот раз? - Сколько-сколько? Прости, Гай, я не расслышала, ‒ демонстративно наклонившись к нему ушком переспросила эльфийка. - Шесть тысяч. Всего дв... Тридцать. И пятнадцать тысяч фракийцев, ‒ переводя дух, ответил Фабий, едва не ошибившись в расчетах.       Это была наглая, ничем не прикрытая ложь. Точной цифры Фабий и сам не знал, да и не сказал бы. Астерия, услышав ответ, стала неожиданно серьезной. С нее слетела гордыня и спесь, вожделение с которым она хлестала центуриона. Впервые за все время в этом кошмаре, Фабий про себя улыбнулся, кажется она ему поверила. Такая большая цифра должна была отпугнуть всю эту орду и вынудить ее отступить восвояси.       Дальше Фабий уже не упрямился и отвечал на вопросы. Отрепетированные слова, цифры, места иногда не сразу, но исходили с уст изможденного центуриона. Эльфийка отложила плеть и, дав мужу глотнуть пряного вина, взялась за табличку и стилус. - Когда его войско будет здесь? ‒ последовал короткий и деловой вопрос. - Не знаю, думаю два месяца, ‒ почти не раздумывая ответил пленник. ‒ «Надеюсь раньше, через месяц». - Откуда они придут, чтобы мы могли оказать им радушный прием? ‒ новый вопрос от остроухой. С подвохом или нет? - С запада. Так незаметнее, ‒ попытался и тут запутать ее центурион. - «Конечно с юга, самый выгодный и короткий путь».       Астерия на мгновение нахмурилась, пожалуй впервые за все время их знакомства, но сделала пометку на дощечке. Поверила или нет? - Почему не с юга? ‒ последовал закономерный вопрос с ноткой подозрения. - Потому что Гортал... считает слишком очевидным. Он непредсказуем, ‒ к счастью ответ на этот вопрос был готов и даже слегка застрял в горле для нужного эффекта. ‒ «Нет, к сожалению, он предсказуем». - Что у Гортала с кораблями? ‒ последовал вопрос, произнесенный тем же деловым тоном, что и предыдущие. - Около сотни боевых, но они на юге, ‒ вот это был нежданный вопрос и Фабий брякнул первое, что пришло в голову. - А точно сотня, не пытаешься ли ты меня обмануть и вкусить еще моей плетки? ‒ словно почувствовав заминку, вцепилась в него Астерия. - Слушай... милая, я легионер, не корабельщик! Я говорю сколько слышал от других, когда был еще на свободе, ‒ быстро попытался выкрутиться Фабий.       Астерия с подозрением посматривала на него сверху вниз, оценивающе наклонив голову набок. Но потом по ее лицу растеклась довольная улыбка, а в глазах заблистал жаждущий огонек, смысл которого Фабий прекрасно знал. - Вот видишь, любимый, это было совсем не трудно. Но я рада, что ты так долго держался, м-м. И ведь все рассказал мне, как миленький, ‒ Астерия будто сама тяготилась своим официальным образом. С радостью уложив на стол табличку и стилус, эльфийка неспешно вернулась к нему.       Он не знал, поверила Астерия его выдумкам или нет. Она тяжело дышала и казалось, едва удерживалась от того, чтобы не запустить свою руку вниз живота. Может она искусно притворяется, а может и дала волю чувствам. Она аккуратно и нежно извлекла иглу из его груди и поцеловала еле заметную ранку.       Вот этого Фабий боялся больше всего. В такие минуты Астерия переставала быть строгой и извращенной садисткой, превращаясь в заботливую и любящую хозяйку. Она не стеснялась награждать его нежностью, лаской за хорошее поведение и это по настоящему пугало, потому что измученное тело предательски жаждало этого. И его изможденный разум, измотанный этими играми, хотел той же ласки. В такие мгновения он словно забывал про то, что она минут десять назад выбивала из него дух плетью. Она представала другой нежной и... любящей.       Избитый и пылающий от возбуждения, он почувствовал, как ложе снова меняет положение, возвращаясь в нормальный вид. Он снова лежал на мягкой кровати, а не был растянут на жесткой дыбе. Грубые кожаные ремни перестали впиваться в кожу, разгладились и теперь лишь нежно обнимали запястья. Затуманенный вожделением разум принимал это с благодарностью. - Мой милый и умный италик. Твои слова спасут сотни жизней, любимый. Они обретут счастье вместо смерти, ‒ вроде бы искренне поблагодарила мужа эльфийка, теперь проводя тонкими пальчиками по алым полосам от плети, притупляя боль. - В рабском ошейнике и на растянутым на ложе пыток? ‒ не удержался от саркастического вопроса центурион, но его жена совсем не обиделась. - Надо же с чего-то начинать, ‒ усмехнулась Астерия, в предвкушении стягивая с себя и без того откровенные одеяния. ‒ А теперь, Гай Фабий, прими свою награду.       Центурион провалился в бездну противоречивых ощущений — экстаз, смешанный с ужасом. Его новая супруга, уже разогретая и жаждущая близости после всех этих игр не церемонилась. С ненасытной жадностью она запрыгнула на него, оседлав его бедра. Это было всегда страстно, всегда ярко и необычно. Эльфийка то ускоряла, то замедляла свои движения, снова и снова подводя пленника к грани удовольствия, экстаза. Но не позволяла перейти ее, пока, наконец, не насытилась сама.       Он будто родился заново. Боль почти прошла, сменившись волной удовольствия и экстаза, переполнившей тело. Фабий чувствовал себя так, будто после года походов и лишений он пришел в лучшие термы Рима. Страдания смылись, принося умиротворение и покой. Реальный ли был этот покой или лишь иллюзия, созданная измождённым разумом? Сейчас это не имело значения.       «Может она и вправду не такая злая», ‒ снова посещали голову постыдные и шальные мысли.       Руки и ноги были свободны, но тело словно налилось свинцом. Грозная эльфийка с плетью теперь безмятежно покоилась в его объятиях — беззащитная, доверчивая. И он не мог пошевелиться. Еще час назад Фабий желал задушить ее, порвать на части голыми руками, но сейчас, когда они были свободны, не мог этого сделать. Хотел ли он её убить? Или просто оправдывал свою слабость перед самим собой?       «Нет, она просто дрессирует тебя, как дикого зверя! Сначала пытает, а потом дарит ласку!» ‒ нашел в себе силы отогнать нашедший на него морок центурион.       Астерия гордилась своей дисциплиной — в отличие от многих дочерей Ехидны, она умела держать себя в руках. Даже с поимкой центуриона, она старалась не забывать о своей клятве и своем долге. Но сейчас... Сейчас она позволила себе просто лежать в обнимку с римлянином после бурной разрядки. Дела, пусть и немного могли подождать. - М-м, мне так нравятся твои объятия любимый. Ни секунды не жалею, что выбрала тебя. Признаться, я думала присмотреть того железного эллина, но ты был таким храбрым. Таким смелым. Поэтому я выбрала тебя, Гай Фабий, ‒ тихо, почти шепотом проговорила Астерия, оглаживая волосы мужа.       От этой мысли живот свело судорогой, а сердце пропустило несколько ударов. Выходит все эти страдания, все эти пытки, иглы, плетки, растяжки, воск были «наградой» за его храбрость и смелость? - Ты выбрала... Потому что я хорошо сражался? ‒ еле-еле выдавил из себя слова Фабий, задыхаясь от возмущения и ужаса. - Конечно, любимый. Если бы ты малодушно бросил оружие и заплакал, прося пощады, разве заинтересовал бы ты меня? Слабаки мне не нужны. С тобой куда интереснее. Ты сильный, смелый. Это огромная честь, что тебя взяла в мужья амазонка, ‒ Астерия, казалось, не заметила волнения мужа и провела рукой по мускулистой груди.       На центуриона накатила волна отчаяния. Он боролся, бился не на жизнь, а на смерть. В Риме храбрость и доблесть всегда ценились и всегда награждались. А тут такая «награда» за храбрость. Вместо героической смерти, которую воспоют потомки унизительное изнасилование на главной площади города. Вместо достойного обращения постоянные унижения и издевательства. Да даже если бы она заставила его крутить жернова или поле пахать он не был бы так зол, как на ее игры.       Почему? Почему такое случилось именно с ним? Почему боги так несправедливо обошлись с тем, кому должно было стать героем или просто достойно уйти? Почему он оказался обречен на позорную жизнь, в которой он понемногу терял самого себя. И что еще хуже, что-то внутри желало, чтобы так оставалось. Чтобы он был вместе с Астерией как можно ближе и как можно дольше. Наслаждался ее насмешками и страданиями, что причиняла эльфийка перед сладкой наградой. - О чем задумался, любимый? ‒ с интересом, но долей волнения произнесла Астерия, проводя рукой по лбу пленника, будто проверяя, здоров он или нет. ‒ Ты скучаешь по своей прежней жизни? По своей семье?       В этих вопросах не было насмешки или издевки, скорее забота и даже... сочувствие? Фабий растерялся, не зная как ответить. Что если это очередная коварная игра? - Да. Моя мать и малая сестра остались в Остии. Они думают, что я погиб смертью храбрых, ‒ последнее произнес он с какой-то особой горечью, словно желал, чтобы это было так. Что они скажут, узнав унизительную правду?       Его младшая сестра всегда гордилась его силой и смелостью. Хвасталась им перед подружками, рассказывая небылицы о том, как он громит огромных и страшных даков. А правдой теперь было то, что он был пленником. Нет, даже хуже, чем пленником. Он был игрушкой в руках остроухой садистки. - Я понимаю, это тяжело, отказаться от прежней жизни, ‒ Астерия приподнялась на локте, задумчиво глядя в потолок. Её обнажённое тело серебрилось в полумраке комнаты, а длинные пальцы рассеянно вычерчивали узоры на его груди. ‒ Я была лучшим воином своего племени, когда Эльрафиен взяла меня под крыло. Думаешь, мне было просто принять новую жизнь? Отказаться от всех почестей, от уважения соплеменниц? Но я обрела новый дом и за него я сражаюсь. Я получила знания, наслаждение, власть над собой и другими... Поверь, оно того стоило.       Астерия неторопливо и нежно водила пальцами по истерзанной плетью груди центуриона. Теперь не было боли, наоборот ее прикосновение дарили покой и умиротворение. Ноющие раны успокаивались, а красные полосы понемногу исчезали. Так хотелось отдаться этому чувству и поддаться Астерии. Но Фабий пытался сохранить твердость, отмечая, что пожалуй впервые за недели общения эльфийка так разоткровенничалась. - Для своей семьи, я, наверное, уже мертв. Может лучше чтобы оно так и было? ‒ мрачно процедил центурион, не в силах выкинуть из головы пережитые страдания и унижения, которые он претерпел. Но что еще хуже, он не мог понять, искренней была теперешняя ласка Астерии или же нет. - Да брось ты, Гай. Может познакомишь меня с ними, как наше воинство дойдет до Остии? Обещаю, как родственницы, они будут под моей защитой. А уж твоя милая сестра... Я научу ее быть настоящей женщиной, настоящей воительницей, а не размазней в тунике, ‒ Астерия улыбнулась с энтузиазмом ребёнка, мечтающего о новой игрушке. Наверное уже предвкушала, как будет воспитывать юную Фабию.       Фабий дернулся, словно от удара. Все его расслабленное тело мгновенно напряглось, а на лице проступила ярость, которая мгновенно потухла. Он чувствовал, как ногти впились в ладони и как хотелось за такие слова сомкнуть руки на шее Астерии, благо они теперь были свободны. Но он не смог этого сделать. - Чтобы моя сестра тоже кого-то била кнутом и жгла воском?! Ну уж нет! ‒ процедил пленник, пытаясь не переходить на крик. он, впервые за всё время позволив себе открыто выплеснуть гнев. ‒ Чтобы она превратилась в такую же садистку, как ты?       Астерия не отпрянула, не разозлилась. Вместо этого она прижалась к нему теснее. Её глаза блестели от возбуждения, словно его гнев только разжигал интерес амазонки. На удивление, не было угроз, не было возражений. Скорее было любопытство и Астерия не пыталась перебить центуриона. - Вы всех так поработить решили что ли? Сделать такими же садистками и мучительницами? А остальных им подать как развлечение в цирке? ‒ не унимался центурион. Фабий тяжело дышал, он хотел пустить руки в дело, но ослабленное и расслабленное тело не хотелось слушаться. Разум кипел от возмущения, а тело будто дремало в сладкой неге. - Не поработить, Фабий. Ты же не раб — ты мой муж. Мы несём людям счастье, освобождение от оков их жалкой морали. И ты поможешь мне в этом своими знаниями, ‒ успокоила пленника Астерия, ласково и неожиданно нежно для нее проведя ладонью по щеке Фабия.       Гай чуть не задохнулся и не посинел от возмущения. Этой остроухой твари мало было побить его плетью, а потом грубо оседлать в своей манере. Нет, теперь она еще изощренно издевалась, прикрывая это лаской и нежностью. - Я не хочу предавать кого-либо из своих соратников и обрекать их на смерть или рабство! ‒ собрав в кулак волю прошипел центурион. Да, он проиграл ей игру в допрос, но полностью покоряться ее воле не собирался. - Так ты это уже сделал, любимый, когда так сладко пел и стонал под моей плеточкой? Я вижу, игра тебе так понравилась, что повторить хочешь, ‒ с усмешкой пропела Астерия, чуть навалившись на пленника своей грудью.       Фабий замолчал, сраженный наповал замечанием Астерии. Да, он наболтал ей всякую чепуху, в которую она, как он надеялся, поверила. А сейчас едва не выдал свою игру. Слишком резко он показал свои искренние намерения и чувства после того, как Астерия картинно его «сломала». - Пойми же наконец, мы не хотим смерти никому из вас, иначе поверь, мы бы давно вас убили. А рабство... Ты же не против такого «рабства»? Можешь это отрицать сколько угодно, но тело... Ох твое тело не лжет, ‒ в голосе Астерии не было злобы и раздражения. Может она считала это частью игры, а может не воспринимала протесты ослабленного пленника всерьез.       Ладонь Астерии скользнула по животу Фабия вниз и, как в подтверждение свой правоты, погладила его возбужденный гладиус. Центурион покраснел от стыда. Как бы не было больно это признавать, но Астерия умела дарить наслаждение, даже через боль, страдания и унижения. Но было и хорошее, похоже эльфийка не обратила внимания на его промашку и позабыла о ней. - И поэтому вы сейчас взяли город в блокаду, чтобы его жители умирали от голода, включая женщин и детей?! ‒ попытался разбить ее ментальные игрища центурион, проглотив вздох удовольствия. - Не драматизируй, милый, я точно знаю, что припасов им хватит до того момента, пока мы их не захватим. К тому же мы с повелительницей Тенебрис поможем вашему городу, если ему станет совсем невмоготу, ‒ эльфийка то ли не поняла слов пленника, то ли не восприняла их всерьез и вальяжно отмахнулась от них как от назойливой мухи. - Это еще что за шутка? Когда это видано, чтобы осаждавшие помогали осажденному городу? ‒ для римского центуриона на первый взгляд эти слова показались полным абсурдом. - Никакой шутки, Фабий, видишь ли, мы совершенно не жадные и если вдруг жителям города и его защитникам будет нечего есть, то мы с радостью поделимся с ними. Точнее, уже понемногу делимся, ‒ многозначительно улыбнулась Астерия. Она устроилась поудобнее, лениво водя ноготками по его груди, и зашептала на ушко. ‒ Мы не позволим жителям погибать из-за глупости и упрямства италиков. Мы «помогаем» городу своими припасами, отправляя их в город.       Тут с объяснениями Астерии, до Фабия наконец-то дошел коварный план его похитительницы по взятию города. Уничтожить всю нормальную еду, а потом заполонить улицы города отравой, обрекая жителей на гибель без всякого вреда для себя. Это выходило за рамки понимания и приличия. А уж для довольно прямолинейного Фабия такое коварство не вызывало ничего кроме тошноты и отторжения. - Так вы же их всех перетравить решили? Воистину, вы твари коварнее Одиссея! ‒ не удержался и воскликнул Фабий, пытаясь подняться. Но ватное тело не слушалось и Астерия легко удержала его на мягком ложе. - Да брось, ты сам ел то же самое и ничего, живой здоровый и более того... Готов сполна меня удовлетворить. Наша пища абсолютно безопасна и более того, даже полезна, наполняет тело силой нашего эфира. Мы не убийцы, Фабий, мы хотим и жителям Одессоса и его защитникам только добра. Вы, люди, дали бы им умереть с голоду, обглодав всех крыс и мышей в городе или отравили бы все колодцы. Вы бы обрекли их на медленную и мучительную смерть. Мы же даруем им приятное и сладкое преображение, за которое они потом будут благодарить нас, ‒ не торопясь излагала Астерия интимным шепотом. Ее это нисколько не раздражало, скорее наоборот ей нравилось поучать несмышленого центуриона. - И как это действует? Почему я должен этому верить? ‒ продолжал сыпать вопросами Фабий, еще не подозревая, куда это его заведет.       Астерия тяжело вздохнула. Ее идея просто полежать в обнимку с любимым накрылась, превратившись в лекцию о дочерях Ехидны. И все же эльфийка, собравшись с силами, решила все объяснить мужу, дабы не слышать более этих тупых вопросов. - Сила Ехидны повсюду, Фабий. Она в воздухе, которым ты дышишь, в воде, что пьёшь, в пище, что ешь. Она меняет всё живое, ‒ теперь свободной рукой Астерия рисовала в воздухе замысловатые узоры из розовой дымки. Силуэты птиц, зверей. Людей и животных преображались, принимая черты друг друга. И все они были прекрасны и соблазнительны, пробуждая самое глубокое вожделение. ‒ Мы называем это темным эфиром. Он пронизывает все, меняет их к лучшему. Вот я раньше была обычной женщиной с одной грудью, как у всех амазонок.       Астерия благодарила Ехидну за дарованную силу, но воспоминание о поражении всё ещё жгло. Она была амазонкой — и осталась ею, несмотря на преображение. Астерия не привыкла проигрывать. Еще до преображения она предпочитала брать свое угрозой и силами и произошедшие метаморфозы мало что изменили. Единственное, о чем она сожалела, так это о том, что она проиграла госпоже Эльрафиен.       Новая богиня охоты двигалась с нечеловеческой грацией. Её меч казался невесомым, каждый выпад — частью смертельного танца. Ее стрелы разили могучих амазонок, попадая в незащищенные части тела, находя бреши в доспехах. Астерия билась с ней копьем, мечом и щитом. Билась долго, но Эльрафиен была сильнее и явно наслаждалась каждым мгновением боя. А потом показала поверженной пленнице такие грани наслаждения, о которых та никогда не догадывалась. Астерия потом благодарила Эльрафиен за это, но единственное в жизни поражение до сих пор жгло душу гордой воительницы, не привыкшей отступать. - Видишь, любимый, разве стала я хуже из-за этого эфира? Так и ты станешь только сильнее и прекраснее, чтобы мы могли прожить вместе сотни, а может и тысячи лет. Мы могли бы жить в бесконечном наслаждении, открыто, в мире, где не нужно скрывать свою сущность, где нет места ненависти и страданиям. Разве это плохо? Разве ты бы не хотел такой жизни? ‒ с некоторым недоумением сыпала вопросами, словно стрелами эльфийка. И каждое из них попадало в цель.       В этот момент Фабий захотел взвыть от отчаяния и ужаса. Сотни лет? Вместе с ней? Со всеми ее извращениями пытками? Легион закалил его, выжег страх из души, но то, что обещала Астерия, превосходило любой кошмар. Будь свободны руки и ноги, он бы прямо сейчас убежал куда-нибудь в Гиперборею, не оглядываясь, от такого «счастья».       Но сейчас он был здесь. И надо было срочно что-то делать. Фабий лихорадочно искал выход, потому что времени оставалось всё меньше. Астерия говорила о своих планах уверенно, как об уже свершившихся фактах и от этого у центуриона крутило живот. Ему обязательно надо было как-то предупредить горожан, разбить планы эльфийки как она до этого разбивала его гордость и честь. - А в городе... Вы хотите это сделать. Вы решили их всех отравить и превратить в таких же чудовищ?! ‒ осторожно высказал вслух опасную догадку Фабий, с опаской ожидая ответа повелительницы.       Астерия чуть сузила глаза и скривила губы. Фабий боялся, что она заподозрила его истинные намерения и планы, но секунду спустя Астерия понимающе улыбнулась и засмеялась. - Всё ещё называешь такую красотку, как я, чудовищем? Да тебе такую, как я, во всей Ойкумене и за её пределами вовек не сыскать, ‒ отсмеявшись произнесла Астерия. Она красовалась своими «чудовищными» формами перед центурионом, наслаждаясь румянцем на его лице.       «Такой злодейки, как ты, во всём мире не сыскать. Ох, Юнона, за что ты меня так наказала?» ‒ обреченно пронеслось в голове у Фабия, которому пришлось выдавить из себя улыбку. - Но ты прав, мой сообразительный италик. Как только жители наедятся этих плодов, они познают истинное удовольствие и истинное счастье. Сначала незаметно, а потом начнут пробуждаться, прорастать их тайные желания, постыдные и сокровенные мечты. И они сами откроют нам ворота как своим сестрам. Отдадут или заберут себе всех глупых италиков и мы покажем им всем настоящую жизнь, настоящее счастье, ‒ спокойно продолжала Астерия, теперь нависая над любимым и разглаживая его волосы ладонью.       Фабий немного успокоился. По крайней мере она не раскусила его. Или лишь делает вид и играется? Не столь важно. Сейчас главное выбраться из этого надушенного и пропахшего развратом и унижением шатра. Побыть наедине, обдумать все, придумать как помочь своим в городе. - Хорошо, повелительница... Возможно вы правы, ‒ после долгих размышлений медленно и сбивчиво заговорил центурион в объятиях «жены». Фабий выдавливал из себя каждое слово, показывая как трудно ему принять «правду» Астерии. - Вот и умница, я знала, что мой италик все поймет. Знаешь... За то, что ты так хорошо себя вел и за то, что подарил мне такое удовольствие, я разрешаю прогуляться до заката, ‒ милосердно и снисходительно пообещала эльфийка, медленно отвязывая центуриона от ложа и одаривая еще одним страстным поцелуем. ‒ Но помни, к закату ты должен быть тут. Вы италики так славитесь своей дисциплиной и порядком, так что не опаздывай. Если конечно не хочешь еще моей плетки.       Пленник на мгновение растерялся, явно не ожидая такого подарка от Астерии. Быть может Фортуна после всех издевательств решила слегка улыбнуться ему и подарить несколько часов покоя, ведь солнце пока было еще высоко. Он поначалу даже не верил в это и опасливо поглядывал на эльфийку, подозревая очередную коварную игру, но е ее глазах читалась искренняя забота и любовь.       Сегодня пожалуй впервые за «хорошее поведение» Фабий мог самостоятельно побродить по лагерю. Шанс проветриться без Астерии дорогого стоил. Так приятно было размять затекшие ноги. Снова почувствовать дуновение прохладного ветерка и раннее весеннее солнце. Но центурион не мог забыть того, что сказала эльфийка во время их последней близости.       Да, лагерь монстров не приснился бы в самом страшном кошмаре любому легионеру. Никакого порядка, никаких выверенных линий. Палатки стояли как попало — по крайней мере, так казалось. Перед Фабием, едва вышедшим от Астерии выросла зеленая палатка, где упражнялась с копьем кентавр. Хотя еще два дня назад тут был синий шатер, в котором на гамаках качались крылатые чертовки. Палатки ставились не ровными квадратами и прямоугольниками, а концентрическими кругами, словно лепестки гигантского цветка. Беспорядок оказался обманчив — в нём угадывался скрытый смысл, чуждый римскому уму.       Воительницы Астерии занимались своими делами, особо не обращая внимания на Фабия. Разве что некоторые особо смелые и могучие орчихи или кентаврицы подмигивали ему и посылали воздушные поцелуи. Чуть дальше на обустроенной площадке эльфийка учила группу суккубов и ящерок владению оружием. Движения римлян с мечами и щитами были простыми, грубыми, но эффективными. Здесь же были замысловатые танцы с клинком в руках, который и сам плясал, выписывая невероятные траектории в воздухе. - Раз и ты готов! ‒ шутливо произнесла эльфийка, демонстративно рассекая клинком зазевавшегося и засмотревшегося на ее танец Фабия под дружный смех учениц. ‒ Видите. Железнобокие италики считают наши движения бесполезными, но не могут отвести от них глаз.       Он видел, как две гоблинши набивали мешки фиолетовыми ягодами доверху, а затем, ворча, совместными усилиями волокли их за ограду. Зная, для чего предназначены эти ягоды, Фабий почувствовал, как сердце пропустило несколько ударов. Если он не придумает, как сорвать коварную диверсию, Одессос будет обречен. - Тащи, лентяйка, нам еще три таких надо до заката набить и принести! ‒ вырвал центуриона из мрачных мыслей окрик одной из мелких монстров, которая словесно пихала подруге за то, что мешок с ее стороны провисал. - А ты не тащи так резко! И вообще, давай отдохнем уже? Час их таскаем, пока сестренки поют и пляшут, да с любимыми милуются! Несправедливо! ‒ возразила ей в ответ вторая гоблинша чуть поменьше ростом. - Несправедливо то, что ты когда одна мешки набивала, половину продуктов слопала. А потом то ко мне лезла, то к пленным ломилась! ‒ попрекнула ее старшая подруга, разворачиваясь для того, чтобы положить мешок.       Фабий корил себя за то, что в его усталую голову не приходили светлые идеи. Он додумался одурачить Астерию ложными данными. Но спасти город от коварства эльфийки и ее повелительниц не мог. Не желая застревать на одном месте, центурион с мрачными мыслями поплелся дальше, надеясь на ходу придумать способ сорвать планы Астерии.       Недели пыток: плеть, иглы, горячий воск. Астерия знала, как сломить гордость. О том, что так вообще можно, бедняга Фабий и не подозревал, а теперь вынужденно привыкал к забавам своей госпожи. А теперь она еще благодаря своему коварству одержит победу над его соратниками. От одной мысли об этом Фабий приходил в ярость. Он не мог сделать многого, но он мог поквитаться, усадив в лужу, разбив ее коварные замыслы.       Но как это сделать? Из лагеря было не убежать, пусть тут не было высоких стен, а охранницы ламии или орчихи зачастую откровенно скучали и часами беседовали друг с другом, наплевав на безопасность. Гай слышал о паре пленных, которые думали, что доберутся до города, но они не могли отойти от лагеря и на полет стрелы, как их ловили стремительные гарпии или кентаврицы. Значит побег отпадает.       Послать сигнал? Это была мысль. Но как это сделать? Написать письмо было не так уж трудно, у Астерии в палатке были таблички из глины, а уж ее иглы были острее любого стилуса, Фабий убедился на себе. Но как его доставить в город? Вот вопрос, над которым поломали бы голову Платон с Аристотелем вместе взятые. Самому Фабию толком ничего на ум не приходило и он бесцельно блуждал по лагерю монстров как путник среди густого тумана, тщетно ищущий выхода.       Так, ходя по своей тюрьме, Фабий вышел к большой площадке между шатрами, которая была отгорожена цветущими гирляндами. В воздухе иногда парили мерцающие сферы, освещавшие лагерь приятным малиновым и фиолетовым цветом. Чуть вдали, на главной площадке, где должны были бы собираться воины на вечернее построение, царило празднество. Десятки монстров, если не сотни предавались радости жизни, словно забывая о близости войны и недавних сражениях. Сатирки с закрученными рогами играли на свирелях незатейливые, но пьянящие мелодии, под которые хотелось пуститься в варварский пляс.       В воздухе над празднеством танцевали гарпии, выписывая какие-то фигуры. На земле веселились и мелкие гоблинши и здоровая зверодева в скифском кафтане. В легионе такую вакханалию не представить даже в самой дикой провинции, среди варварской ауксилии. А тут под стенами вражеского города был праздник жизни. Но этот праздник был не для него. Что делать? Как быть? Эти вопросы терзали центуриона, бесцельно бродившего по лагерю и едва не сталкивавшегося с его обитательницами. Мысли роились, не давая сосредоточиться. Город был обречен из-за коварного плана Астерии, а сам он лишь на краткий миг мог насладиться свободой от нее. - Разрази меня Юпитер, да это же Гай Фабий! ‒ прогремел в голове знакомый голос, разогнавший туман мыслей. - Да, интересно, где наш бравый командир столько времени прохлаждался! ‒ добавил другой знакомый голос с характерной усмешкой. ‒ Рад что ты жив, командир!       Центурион встрепенулся и поднял голову. Это были его старые знакомые, его легионеры ‒ Лукан и Корвин, которых он посчитал погибшими в Калатисе. Он был уверен, что добродушный повар пал под варварским мечом, а грубоватого лесоруба сразила стрела одной из этих тварей. Но они были здесь, живые и здоровые, а Корвин даже позволял себе дерзить в его адрес.       Лукан сидел на мешке, помешивая варево в котелке, пока Корвин позади колол дрова под надзором мускулистой воительницы со свиными ушами. Напротив повара на другом мешке расселся, подперев голову рукой, старый ветеран с идеальной выправкой, философски смотревший куда-то вдаль. Фабий узнал центуриона Цезия из старшей когорты, с которым едва был знаком.       Измученный Астерией Фабий слабо улыбнулся. Даже в плену подчинённые узнали его и соблюли субординацию. Они приветствовали его в первую очередь как командира, подняв руки в знак приветствия, а не как друга к некоторому недоумению со стороны дочерей Ехидны, наблюдавших эту сцену. - О, центурион, присоединяйся! Как раз ужин готовлю, ‒ весело предложил Лукан, по привычке уступив лучшее, как ему казалось, место командиру, перебираясь на какой-то ящик. - Оставь формальности, друг, ‒ устало ответил Фабий, но всё же принял предложение, тяжело опускаясь на мешок. Его мышцы ныли после долгого дня с Астерией, а в голове всё ещё звенели её слова о будущем. ‒ Поверить не могу, что вы все живы. - Эти твари умеют не только убивать, ‒ невесело усмехнулся Цезий. ‒ Многие из нас были просто оглушены или ранены. Они забрали нас с собой. А потом... - А потом все... изменилось, ‒ закончил за него Лукан, странно улыбаясь. ‒ Они не те монстры, что мы воображали. А я уж решил — сейчас меня потрошить начнут, да богам своим принесут.       Центурион не знал, завидовать или сочувствовать своим друзьям. Они попали в плен раньше, хотя ему казалось, что легионеры погибли в неравном бою. Лукана поразил проклятым мечом какой-то варвар и, не будь клинок зачарован, то снес бы повару голову. Корвин получил стрелу в грудь от одной их этих тварей. Фабий с горькой благодарностью подумал, что друзья хотя бы не видели его позора на городской площади.       Вот уж действительно они оказались не тем, кем поначалу казались. Правда сам Фабий не знал, радоваться этому или горевать, особенно когда спина и грудь слабо ныли после плетки Астерии. Его друзья не выглядели замученными, даже чуть отстраненный Цезий. А Лукан, казалось, так и вовсе выглядел умиротворенно. - Оставь мне место! ‒ обернувшись, крикнул Корвин, за что тут же получил нагоняй от орчихи. - Эй, железнобокий мой, ещё три полена расколоть надо! Не ленись! ‒ нестрого и беззлобно напомнила мужу варварская воительница, с удовольствием наблюдая за процессом. - Да погоди ты, Амага! У меня уже руки отваливаются! ‒ не выдержал и огрызнулся, правда без злобы Корвин, целясь по очередному полену.       Фабий с удивлением наблюдал за этой сценой. Корвин, всегда славившийся своим упрямством и порой смевший дерзить Фабию, теперь с каким-то странным удовольствием выполнял указания загорелой дикарки. И в его тоне не было ни злости, ни настоящего раздражения ‒ скорее, привычное ворчание человека, который на самом деле доволен своим положением. - Амага выбрала Корвина, едва увидев, как он владеет топором. Сказала, что таких сильных рук не встречала, ‒ тихо пояснил Лукан, заметив удивлённый взгляд Фабия. - Они покрепче твоих будут, повар! ‒ после характерного хруста дерева раздался оклик Корвина, который каким-то образом услышал слова Лукана.       Цезий явно был погружен в свои мысли и не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Хотя увидев Фабия он молча поприветствовал его и тепло улыбнулся — морщины на лице разгладились. - А с тобой чего приключилось, Фабий? ‒ спросил наконец старый центурион, явно узнав знакомого командира. ‒ Ты выглядишь так, словно тебя трижды объездила моя Ифия.       Фабий помрачнел, не желая говорить об Астерии и её планах на него. Вместо этого он кивнул на котелок, чувствуя аромат трав, специй и вареных грибов. - Тебе лучше не знать, ‒ натянув улыбку бросил в ответ муж Астерии. - Еще бы, не хочет чтобы мы ему завидовали! Быть мужем самой главной из этих... ‒ Корвин явно хотел брякнуть что-то острое, но, словив недовольный взгляд Амаги, прокашлялся и добавил. ‒ Женщин.       Фабий опустил взор, еле сдерживая досаду. Трудно представить человека настолько жалкого, чтобы завидовать его участи — особенно той, о которой стыдно даже говорить. - Что там у вас? Пахнет лучше, чем обычно у тебя на кухне, Лукан? ‒ решил уйти от неприятной темы Фабий, тем более аромат нового варева знакомого повара растворял в себе мрачные мысли и грел душу. - Да, неужели, опять твой суп с грибами? Прям как в тот раз, когда все началось, ‒ с беззлобным сарказмом попробовал угадать ужин Корвин, плюхнувшись на один из мешков, позволяя уставшим рукам отдых. - С грибами и травами, Корвин. С грибами и травами, ‒ поправил друга повар, помешивая суп, от которого исходил приятный аромат смеси грибов и каких-то диких, неведомых горных трав. Фабию на мгновение показалось, что он даже мерцает. - Это которые твоя пернатая женушка приносит? ‒ поинтересовался у друга Корвин, потирая руки от предвкушения необычного ужина. - Моя Гималия приносит лучшие травы с вершин самых высоких гор! ‒ не без гордости ответил Лукан, докидывая в похлебку еще пригоршню каких-то листьев. ‒ Эх, она должна была уже вернуться к ужину и принести их...       Лукан ценился в своей когорте. Сын повара, прислуживавшего знатным патрициям он едва ли не единственный из сотен соратников умел готовить сносную еду. Даже обычная похлебка, как правило, безвкусная, как подошва старой сандалии, превращалась в небольшой праздник. Не только насыщала, но и позволяла суровым воинам вспоминать с теплотой свой дом. И здесь Лукан был в своей стихии. - Ты еще мою Ифию не видел. Если понадобится хорошее мясо, амикус, обращайся. Я уже видеть не могу ее кабаньи и оленьи туши, ‒ наконец подал голос чуть оживившийся Цезий, слегка осматриваясь по сторонам, будто боясь призвать свою жену. - А как она поет, ох Гималия, а как парит! ‒ чуть замечтавшись, продолжил восхвалять новую невесту Лукан, устремив взгляд в небо, будто желая увидеть возлюбленную. От любви он словно парил в небесах и даже не услышал Цезия. - Ага, поет. Поет так, что уши вянут. Мне больше по душе ее «пение», когда она с тобой, ‒ с привычным ерничанием проворчал Корвин, забирая свою долю похлебки. - Она прекрасно поет, просто у тебя нет музыкального слуха, Корвин, ‒ попрекнул друга Лукан, щедро одаривая своим произведением кулинарного искусства всех трех друзей. ‒ Амага, присоединяйся, у меня и для тебя хватит! - Буду я лопать траву с грибами, будто лошадь какая! ‒ грубо и с возмущением, реальным или наигранным брякнула Амага. ‒ Мясо бы лучше приготовил, поваренок худосочный!       Последнее орчиха пробурчала будто обращаясь к старому другу и, несмотря на наигранное раздражение, взяла и себе порцию. Суп действительно был восхитителен. В нем были редкие, экзотические травы, о которых Фабий и не догадывался. Подобные блюда он пробовал лишь на приеме у наместника почти год назад, будто в другой жизни. Он помнил восточные травы и редкие специи, что были по карману богачам, а тут... Тут Лукан щедро изводил травы и соли, что в Риме продавались бы по весу серебра.       Глоток обжигающей похлёбки с лёгкой горчинкой заставил Фабия расслабиться и позабыть о мрачных мыслях, о садистке Астерии — которая вдруг показалась не жестокой, а прекрасной — и о её планах... Центурион мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваждение от стряпни Лукана. Друзья выглядели счастливыми — даже задумчивый Цезий приободрился после пары ложек, а грубая Амага размякла и тискала лесоруба, который охотно поддавался. - Ох и повезло тебе с женушкой, поваренок! Эти травы я видела лишь раз, когда пересекала высокие северные горы. Хех... Буду возвращаться домой с Корвиным, обязательно сорвем! ‒ пообещала орчиха, вспоминая как ее принесло в Дакию и как она здесь на границе Ойкумены отыскала себе мужа. - Да, я не встречал никого прекраснее... Единственное — моя Гималия иногда линяет, и просыпаешься с перьями во рту. Их столько, что подушку набить можно! ‒ чуть покраснев, усмехнулся Лукан, покачивая головой. Видимо на похвалу жены он реагировал так, будто хвалили его самого. - Главное, чтобы не в супе! ‒ привычно поерничал Корвин, за что Лукан не сдержался и слегка пихнул его плечом. - Вообще-то мои перья счастливые! Одно я уронила на него в Калатисе — вот он и выжил и достался мне! ‒ проклекотала и замахала крыльями Гималия. - Не забывай, ты о моей жене говоришь! За опилками своими лучше присматривай, дровосек, чтобы они куда-нибудь не попали! ‒ дал ответ Лукан, от чего Амага засмеялась. - Мне, видимо, на старости лет охотником придется стать с моей Ифией. Или мясником-дубильщиком — еще лучше, ‒ кратко добавил свои пять сестерциев в обсуждение новых семейных занятий Цезий, который с трудом вспомнил бы уже, чем занимался в прошлой жизни. Правда, центурион тут же осёкся, взглянув вправо.       Это действительно была громадная черная глыба из мускулов и шерсти с пылающими глазами. Дикая, неукротимая, словно Цербер из Тартара. Орки, ламии, даже волчицы расступались перед этой громадиной. Цезий нервно сглотнул, но остался на месте, подавляя желание сбежать.       Ифия наслаждалась своим превосходством, поигрывая мускулами перед другими и угрожающе рыча. Фабий невольно поежился, чувствуя как с её приближением воздух раскаляется и тяжелеет, словно в кузне. Амага спокойно посмотрела на нее и кивнула боевой подруге. - Г-р.. Мой храбрый воин. Что ты тратишь время на каких-то сопляков, ‒ проскрежетала грозным голосом чёрная громадина, бесцеремонно затаскивая центуриона в свои объятия, в которых запросто могла переломать Цезия пополам. Но потом ее взгляд упал на Фабия, и тут Ифия прищурилась и принюхалась. ‒ Погоди, от тебя пахнет главной остроухой! - Э, нет, не сейчас и не здесь! Дай мне хоть с людьми поговорить! ‒ взмолился старый ветеран, выглядевший сейчас как смущённый юнец. - Ты забываешься, италик. Ты храбро сражался и ты не удрал. Но ты проиграл мне и теперь должен греть меня. А я так изголодалась по тебе! ‒ Ифия не отпускала мужа, сжимая ещё крепче в своих объятиях. - Это я тебя победил, Ифия! Я пронзил тебя тем мечом и будь он настоящим... ‒ тут Цезий запнулся, сам удивившись своей слабости. Видимо, при всех непростых отношениях старый центурион уже не мог представить её гибель. ‒ В общем, я победил бы тебя и с таким мечом, и с обычным. - И я тебя тоже победила. Я счастлива! Это куда лучше, чем гонять коз по горам и быть жалкой пастушкой! А теперь я охотница, хищница! Я могу взять что захочу и когда захочу! А сейчас я хочу тебя, мой Цезий — прямо здесь и сейчас! ‒ хрипло прорычала Ифия, облизывая пленника. Трое римлян застыли в ужасе.       Фабий сочувственно вздохнул — он понимал старика, к которому так нагло приставала эта громадина. Он сам был в схожем положении. Астерия редко интересовалась его мнением и предпочитала брать свое силой или соблазном. Его друзьям повезло несравненно больше. И всё же Цезий собрался с силами и рывком ослабил хватку нетерпеливой супруги, готовой взять его прямо здесь. - Нет, я же сказал не здесь и не сейчас, Ифия! ‒ твёрдо отрезал Цезий, вновь обретя командирский тон. И его голос возымел действие, заставив гончую остановиться. ‒ Любимая, отпусти и дай побыть с друзьями! Иди в нашу палатку, приготовься. Я скоро приду, обещаю. - Ох, за такое тебя наказывать надо, где твоя хваленая дисциплина, где твоя выдержка, а, железнобокий муженек мой?! Ты не боялся сразиться со мной, а как дать мне свое семя, так сразу хвост поджал?! ‒ прорычала Ифия, но с какой-то игривой теплотой в голосе, явно наслаждаясь смущением пленника. - Ты меня еще обвиняешь в трусости! Ифия, иди и жди меня в нашей палатке. К закату я там буду и, быть может, тебе придется ответить за такие слова! ‒ твердо и на удивление чеканно произнес Цезий, словно он обращался не к жене или повелительнице, а как к назойливому легионеру. Хотя и нотки страсти из голоса никуда не исчезли. - Ах, ты смеешь дерзить и отказывать мне, италик?! ‒ угрожающе, утробно зарычала гончая, чуть ослабив свои объятия, которые потом неохотно, но все же разжала. ‒ Ладно, я буду тебя ждать. И тогда ты ответишь за свое упрямство, муженек!       К удивлению присутствующих, Ифия, которая буквально пылала от жажды и страсти развернулась и ушла, позволив Цезию остаться с новыми знакомыми. Все, даже Амага смотрели разинув рты как старый центурион обратно громилу с черной шерстью. Она бы нисколько не удивилась, если бы громадная гончая взяла своего мужа прямо здесь. Утерев пот и тяжело вздохнув, старый центурион устало опустился на какой-то мешок. - Что же у вас по ночам происходит? ‒ не сдержал любопытства Лукан, хлопая глазами. - Поверь, тебе лучше не знать, ‒ чуть стыдливо отведя взор произнес старый центурион, который далеко не всегда мог сдержать свою новую спутницу жизни.       Цезий с трудом отделался, пусть и ненадолго от своей новой жены, но все же с любовью и каким-то желанием смотрел ей вслед. В отличие от Корвина или Лукана, которые уже свыклись и наслаждались обществом новых жен, ветеран кажется еще не до конца к этому привык. - Ифия... Ох, она конечная дикая, яростная, страстная... Но очень верная, к сожалению или к счастью, ‒ устало вздохнув, принялся рассказывать про собственную супругу Цезий. ‒ С ней трудно договориться! Упрямее нее только ослы, ну или остолоп Кавдин из третий манипулы. С другой стороны... Я уже стар, семьи у меня нет, да и не будет, вернее, не было бы. Я пришел сюда служить Риму и я собирался служить ему до самой смерти, а в Италии меня ждала бы какая-нибудь неверная супруга, вышедшая за меня лишь из-за земли и жалования. А вот Ифия... Она всегда со мной. Да и наедине она не столь груба, как здесь. Четыре года назад я мог уйти, но решил остаться, я с легионом с юности и не хотел покидать его даже в старости. Думал убьет меня какой поганый дак или иной варвар, а оно вон как вышло. Не так я себе представлял конец своей службы. Но с каждым днем... Я все меньше об этом переживаю.       В потихоньку темнеющем небе раздалась звонкая песня, похожая на трель соловья. Лукан тут же встрепенулся и устремил взгляд вверх, без труда узнав голос любимой, которую столько нахваливал. С неба к костру спикировала гарпия с синим оперением и небольшим мешочком на поясе. Без долгих предисловий она нежно обняла легионера-повара и прижалась к нему хрупким тельцем. - Лукан, любимый, она уже шипит. М-м, а какой аромат! Добавь той соли, что я принесла, побольше! ‒ ласково попросила Гималия, обнимая Лукана своим крылом. На лице повара расплылась блаженная улыбка, какой Фабий ни разу не видел у него за все время службы в легионе.       Легионер послушно высыпал какую-то мерцающую в заходящем солнце соль в похлебку, от чего она на мгновение засияла фиолетовым блеском, а в воздухе стал витать пряный аромат каких-то экзотических специй, которые водились лишь у самых богатых купцов. Гималия с нетерпением открыла рот, позволяя Лукану угостить ее варевом. - М-м. Как вкусно. Я словно оказалась на небесах! ‒ пропела гарпия, смакуя стряпню своего мужа, прикрывая сапфировые глаза от блаженства. Пожалуй, еще никогда Фабий не видел такой счастливой пары. - Хех, смотрите-ка, наш повар умудрился найти себе жену, чтобы готовить для нее! ‒ не удержался от очередной грубоватой шутки Корвин, правда Лукан не особо ее оценил и чуть отвел взгляд. ‒ Держись, дружище, теперь она тебя не отпустит. - Конечно, теперь мы с ним вместе и я никому его не отдам! ‒ с гордостью заявила гарпия, обнимая вторым крылом легионера. ‒ А как он готовит! М-м, уже ради таких блюд можно влюбиться! И готовить он будет теперь для нас и для нашей будущей дочурки!       Лукан слегка раскраснелся от такой похвалы, которой лишь иногда удостаивался от друзей в легионе и сейчас нежно гладил перья любимой, параллельно угощая ее своим супом. - Мой любимый столько рассказывал мне о прекрасной Лукании, где зеленые луга уходят в изумрудные холмы, а затем и в великие горы Италии. Нам будет, где свить гнездо, когда все закончится, ‒ жадно и с каким-то детским восторгом рассказывала Гималия, размахивая крыльями, прикрывая глаза от наслаждения. - Когда все закончится? ‒ непонимающе спросил Фабий. - Да, когда Рим примет нас такими, какие мы есть. Увидит в нас не чудовищ, а... существ, достойных любви? Или просто — жён ваших сыновей? ‒ на этом моменте Гималия неловко запнулась и призадумалась, но потом просто махнула крылом. ‒ В общем когда мы сможем жить со своими избранниками и сделаем их дом цветущим садом. А мы победим, Фабий, это неизбежно. Вопрос только в том, как быстро вы перестанете упрямиться! - Верно, италики не так уж сильны. Даже этот лесоруб никак не одолеет меня. Сколько раз мы с ним боролись, сколько состязались в постели, сколько дрова на скорость рубили, везде лучше была я. Да-да, Корвин, я помню как ты храбрился, что был сильнейшим в легионе, а сам и одного-то бревнышка не поднял! ‒ слегка осадила Корвина уже жена, причем острый на язык лесоруб тут не стал шутить или дерзить в ответ, а лишь покраснел и попробовал объясниться. - Да будет тебе, Амага, какое там бревнышко?! Да я отродясь таких огромных деревьев не видал! ‒ развел мозолистыми руками дровосек, чем вызвал улыбку у Лукана и Цезия. Гималия до того молчала, видимо думая над словами подруги и лишь после, набрав побольше воздуха, стала неторопливо излагать свои мысли. - Дело не в силе, Амага. Мы победим не потому, что больше мышц или из-за колдовства. Мы победим, потому что нашей победы неосознанно желают сами люди. Взгляни, Фабий, разве мы несем ужасы, разрушение, смерть? Нет, мы несем то, о чем втайне мечтаете вы, ваши женщины и мужчины. Мы позволяем им быть собой, быть нужными, любимыми. Разве смогут ваши воины сражаться, зная, что победа не даст им столько, сколько поражение? ‒ голос Гималии был серьёзным — не тот ветреный и игривый, каким она обычно говорила с мужем или подругой. Сейчас это был голос северного ветра, что не терпит возражений и заставляет склониться перед неизбежным.       Речь Гималии заставила всех замолчать, даже словоохотливую орчиху. Фабий сидел, пришибленный ее словами. Ведь и вправду, если посмотреть, почти все пленники здесь были довольны своей участью. Они не походили на невольников, не пытались убить своих пленительниц, хотя могли бы. Даже он сам с ужасом признал, что вряд ли смог бы убить Астерию несмотря на то, что он этого хотел, и она того заслуживала. - За нашу победу! За то, чтобы италиков побыстрее сокрушили и мы смогли жить не прячась и не скрываясь. Чтобы могли любить наших мужчин так, как хотим! ‒ предложила тост могучая Амага. - Прости любимая, но я не буду пить за поражение Рима, хоть в бараний рог меня скрути! ‒ отрезал Корвин, стукнув рогом по ладони, с вызовом посматривая на свою жену. - Это можно устроить, слабак, ты проиграл и делаешь как говорят победители. Или хочешь сейчас реванш взять в десятый раз? ‒ прогремела Амага, поднимаясь с места и отбрасывая свои мускулистым телом тень на мужа. - Ладно-ладно, уймитесь! Если наши мужья не желают поражения своему дому, тогда предлагаю выпить за тот день, когда мы и Рим станем единым целым! ‒ предложила выход Гималия. - Да, за то, чтобы стать единым целым! ‒ согласился Лукан, а с ним и Корвин. Даже любящая подраться и побеждать Амага уступила тосту гарпии.       Фабий пока промолчал и без лишних звуков отпил вина. Его не так привлекали эти перспективы. Быть единым целым с Астерией, да еще и до конца своих дней. От одной мысли об этом бравый центурион содрогался всем своим естеством. Он смотрел на своих друзей, которые вряд ли сражались лучше, чем он. Но здесь в лагере монстров их любили и слушались, даже грубая Амага и дикая Ифия. А у него была Астерия с плетью и иглами, отдохнуть от которой уже было счастье. Разгоряченный вином, Фабий не удержался от досадной тирады. - Это какая-то шутка от богов? Или из мира ушла справедливость? Почему вам достались нормальные жены, а я получил эту... ‒ вырвалось из груди Фабия, которая всё ещё ныла после «допроса». Он видел Гималию и Амагу, они совсем не походили на Астерию. Даже своенравная и грубая Ифия и та подчинилась приказу Цезия, хоть и попила из него крови. - Кого получил? ‒ непонимающе переспросил повар-легионер, пытаясь понять к чему клонит его командир. - Эту стерву! Она стерва! О, Юнона, как же я ее ненавижу! ‒ не сдерживался в выражениях Фабий, изливая душу, все что накипело внутри него за эти недели бесконечных унижений и страданий. А хуже всего, что Астерия учила его быть беспомощным, подконтрольным ей. Таким она хотела его видеть, а не каким он был на самом деле. ‒ Вам-то повезло, а ее бы вы видели! Ваши жены готовы вам сопли вытирать, а эта тварь... проклятая стерва!       Выпустив, высказав все, что он думает об Астерии в самой грубой и крепкой форме, центурион с опасением посмотрел на Гималию и Амагу. Ох, что будет, когда они поведают остроухой повелительнице какими словами тут ее крыл Фабий.       Все молчали. Даже Корвин сдерживался от привычных острот, понимая что сейчас не время для них, да и обидно ему было видеть Фабия в таком состоянии. Будто бы чужим он был на этом празднике счастья и жизни. Именно от него отвернулась Фортуна, что улыбнулась всем остальным. Старый Цезий сочувственно кивнул, он хорошо понимал, что пришлось вынести и пережить Фабию, ведь он и сам через это прошел. А вот Лукану и Корвину понять командира было трудно. - Не переживай, Гай, друзья моего Лукана и мои друзья, ‒ игриво подмигнула Гималия, без слов догадавшись, что так встревожило Фабия. ‒ Это будет нашим маленьким секретом! - Конечно! Пусть эта бледная остроухая сама с ним мучается! ‒ добавила Амага, успокоив Фабия.       Фабий сидел, обхватив голову руками. Меньше всего он ждал слов поддержки от новых жен своих друзей. И ведь это не походило на коварную игру или жестокий обман, их слова, их желание помочь были вполне искренними, пусть и несколько специфическими. - Но она ваша предводительница. Неужели вы позволяете такое говорить о ней? ‒ разинул рот от удивления центурион, даже толком не веря двум воительницам. - Да, Астерия такая, странная. Но она на самом деле любит тебя, сильный италик. Просто она родом из таких женщин, которые толком и не знали, что такое любовь! ‒ покачав головой, без грубости прогремела Амага, вспоминая, что об эльфийке рассказывали другие воительницы. - Быть может она так привязалась к тебе и просто боится тебя упустить? ‒ предположила от себя Гималия, пригладив волосы крылом. ‒ Она не злая, но слишком гордая. Она боится, что ее сочтут слабой. И что ты посчитаешь ее такой. Я слышала ее историю, что она родом из племени амазонок. Амага права, она жила без любви и не знает как ее выразить.       Эти слова укололи Фабия в самую душу, самое сердце. Как он должен это воспринять? Астерия называла свои издевательские игры любовью и заботой. Действительно оно было так или она просто изощренно мучила его? А может правы были Амага и Гималия и эта остроухая просто не умела нормально любить и стоило дать ей шанс? Все эти мысли занимали голову Фабия и он не замечал, как отведенное ему время медленно уплывает, как солнце за горизонт.       Лукан напоследок снова понежился в крыльях Гималии, шепча ей тихие обещания и какие-то признания в любви. Корвин не был так сентиментален, но когда Амага затащила его в свои объятия слегка разомлел и поддался удовольствию. Цезий, чуть с завистью смотрел на эти пары, явно предвкушая очередную бурную ночь, которая станет для него новой битвой с Ифией.       Такая идиллия продолжалась недолго, Амага и Гималия расстались со своими любимыми, дабы дать им побыть вместе без лишних глаз, как в старые добрые времена. Корвин и Лукан думали о многом поговорить со своим командиром, который словно стеснялся лишних ушей.       Теперь друзья остались одни, без присмотра жен. Редкая возможность здесь побыть вместе как в старые добрые времена. Они так сидели несколько недель назад на берегу Истра, но теперь та жизнь казалась прошлой и будто чужой. - Странная штука эта жизнь. Не думал, что на старости лет со мной приключится такая история. Думал сгину где-то в этих лесах от меча или топора поганого дака. А оно вон как обернулось. И не сказать, чтобы это было плохо, ‒ наконец, когда пленники остались наедине стал рассуждать Цезий, вороша палкой угли в затухающем костре. - Ты же не хочешь сказать, что ты наслушался их сказок и этого легиона-предателей и решил к ним перейти? ‒ с опаской спросил Фабий, помня Цезия более твердым и суровым и отнюдь не склонного к таким мечтательным суждениям. - Нет, Фабий, я не собираюсь помогать им. Но эта Ифия... Признаюсь, друг мой, не знаю, смог бы я теперь причинить ей вред, даже будь такой приказ. Все же, я вижу в ней преданность, привязанность. Даже любовь, которой не видел ни в Риме, ни здесь в провинции. Странно, но во мне все видели опытного и грозного, мудрого и опытного командира. Но Ифия, несмотря на всю грубость, видит во мне человека, того самого Цезия без лорики и витиса. А я вижу в ней не просто огромное чудище из Тартара, а существо, которому тоже нужно немного любви и верности. Но еще я переживаю за Курия. Я хочу помочь ему, чтобы он достойно занял мое место, ‒ рассуждения Цезия были слегка туманны, будто бы старый центурион начитался каких-то греческих философов, особенно это проявилось в конце, когда он вспомнил про Курия. Он словно не хотел показывать истинных мыслей.       Все трое так и уставились на старого центуриона, пытаясь понять сказанное им. Фабий такого раньше не видел, обычно легионеры либо сдавались, либо держались, либо просто пытались освоиться в новой жизни не пытаясь помочь врагу. В его сердце, в его душе забрезжила слабенькая надежда, что он не один. Быть может, Цезий сам просил помощи и поддержки, но не хотел говорить этого напрямую. - А что твоя Амага, Корвин, как тебе с ней живется? ‒ попробовал прощупать лесоруба Фабий. Быть может он тоже еще не до конца сдался. - А что Амага? А что Амага? С ней я чувствую себя защищённым, словно за крепостным валом. С ней никогда не скучно. Да, она грубовата и ругается порой крепче самых падших женщин. Но в постели все они бревна по сравнению с ней. А уж как мне не хватало кого-то с кем можно помериться силой! ‒ с нескрываемым удовольствием прогрохотал Корвин, демонстрируя с гордостью свои мозоли и мускулы, которые он в плену, кажется, только сильнее накачал. - И той, кто хоть иногда смеется над твоими шутками, ‒ добавил с долей ехидства Лукан, вызвав улыбку у Корвина. - Да, ты прав, повар. Завтра закончим новый стол делать. Хех, никогда не подозревал, что у меня руки к столярному делу приспособлены. Она уже мечтает о доме, который мы вместе возведём, когда всё закончится, ‒ сентиментально и несколько романтично пробасил Корвин, глядя на склоняющееся к горизонту солнце.       Фабий сидел молча, не зная что сказать и добавить. Он видел Корвина и Лукана, которых знал давно и Цезия, с ним пленник обменялся до того лишь парой фраз. Но никто из них здесь не чувствовал себя пленником, не испытывал унижений или позора. Не было мыслей броситься на свой меч или проклинать несправедливую долю. Они были, пусть и по-своему, но... счастливы? Такими раньше Фабий их не видел. В легионе они были прежде всего воинами и редко когда разговоры заходили так далеко и нечасто легионеры давали волю чувствам. А сейчас, они словно забыли об этом, будто и не были они римскими воинами, а обычными людьми. - То есть? Вы не хотите вернуться? Вы не хотите... сражаться, отомстить? Разве не должны мы продолжить борьбу? ‒ Фабий с трудом выдавил из себя эти слова. Он не хотел об этом думать, но он чувствовал, будто остается единственным, кто еще не принял эту новую «жизнь» и не смирился с замашками своей жены. И с тем, что ему, скорее всего, придется действовать в одиночку.       Ответом стала долгая, напряженная, гудящая тишина. Благо их жен здесь уже не было, а то неизвестно, стала бы страстная Ифия или Амага терпеть такие слова центуриона. Лукан несколько растерянно и озадаченно посмотрел на командира, не понимая к чему тот клонит. Корвин на миг задумался и в его глазах пролетела искра сомнения. Цезий, особо не участвовавший в разговоре, опустил голову, схватившись за нее рукой. - Отомстить кому, Фабий? Прости, командир, но тут уж ты без меня. Мне теперь надо об Амаге думать и о нашем будущем. В Риме оно, будем честны, было туманным. А здесь... Здесь с ней я чувствую себя собой. Во мне, пожалуй, впервые кто-то увидел не просто воина, машущего топором и опускающим глупые и грубые шутки, а нечто большее, ‒ развел могучими руками в стороны Корвин, демонстративно оглядываясь по сторонам. То был редкий момент, когда он говорил без обычных насмешек и острот, серьёзно и прямо. ‒ Нет, не подумай, Фабий. Я не хочу и не буду предателем, но... Положа руку на сердце, я уже не так сожалею, что проиграл им.       Фабий промолчал, сраженный речью Корвина. Он видел, как тот смотрел на свою пленительницу, слышал каким тоном он с ней разговаривал. Но все же, неужели он уже поддался ее чарам и поддался настолько сильно, что и не помышлял о сопротивлении, борьбе, возвращении в строй. Разочарованно покачав головой, центурион обернулся к повару. - А ты, Лукан, что скажешь? ‒ с тающей надеждой вопрошал Фабий, уже предчувствуя, какой получит ответ. Если уж грубиян Корвин поддался Амаге, то страшно было даже представить, что было в голове и в сердце у повара.       Лукан призадумался и опустил взгляд в пустеющий котел.Лукан тяжело вздохнул, почесал лоб и посмотрел прямо в глаза Фабию. - Понимаешь какое дело, Фабий. Ты был моим лучшим командиром и даже больше. Но Гималия... Она может дать мне то, чего не даст никто из вас, да и из римлянок тоже. Ты был моим лучшим другом и командиром, Фабий, но моя жена... Она тоже видит во мне кого-то большего, чем простого легионера и хорошего повара. С ней я будто парю в облаках, в небесах. С ней я позволяю себе забыть тяготы и отдаться удовольствию, которое мне никто и никогда не способен бы был подарить. Я знаю, что это нелегко принять, но мстить Гималии. О таком я даже помыслить не могу, ‒ честно признался и изложил свои мысли повар, перебирая в руках перья своей крылатой супруги. - К чему ты клонишь, Лукан? ‒ осторожно, словно прощупывая зыбкую почву спросил Фабий. Он хотел продолжить мысль, напомнить этому повару про его долг, его клятву, которую он давал при вступлении в легион. Что они пленники, которых обесчестили эти твари. Но видя выражение лица Лукана и то, с каким нежным трепетом он поглаживает перья, доставшиеся от Гималии эти слова просто застряли в горле. - К тому, что может быть с нас хватит? Мы свой долг выполнили. Мы сражались с честью и не отреклись от клятвы. Но, может быть, стоит признаться, что мы отвоевались? Я не ругаю нашу прошлую жизнь, мне нравилось в легионе. Но я всегда боялся того дня, когда срок выйдет и я окажусь с котомкой на плечах, а за мной навсегда закроются ворота каструма. А сейчас... сейчас у нас есть будущее. Да, оно не такое, как мы себя представляли и не о таком мы мечтали. Но положа руку на сердце, хуже ли это будущее? Может, стоит дать ему шанс? ‒ впервые за весь разговор в голосе Лукана слышалась тоска и грусть, которые причудливо перемешивались с нотками надежды. - Предателей тут нет, Фабий. Мы слышали про этот легион, в который всех наших заманивают — пусть маршируют куда подальше! ‒ поспешил дополнить Корвин, честно и прямо, как он это и любил, для убедительности стукнув себя кулаком в грудь. ‒ Но Лукан прав, командир, наша битва окончена, а для Рима мы скорее всего мертвы. Может наша прошлая жизнь кончилась, но у нас есть шанс на новую жизнь. И я бы хотел использовать его, Фабий.       Старый Цезий коротко кивнул в знак согласия. Корвин что-то пробурчал себе под нос, но судя по тому, что не было привычных поддевок и острот он где-то в глубине души признавал правоту Лукана. И даже Фабию было трудно поспорить с такими словами. На минуту он даже позабыл о промелькнувшей в голове мысли о послании в город. Может стоит все бросить и просто искать удовольствие в новом статусе и новой жизни? Как-никак эти монстры, кроме пожалуй Астерии, действительно проявляли любовь и заботу к пленникам, их чувства были искренни. А дома их наверняка считают погибшими. Да, должна была явиться армия Гортала, но впервые за все время в плену Фабий засомневался. Останется ли он собой или поддастся на дрессировку эльфийки и когда македонский наместник явится, он будет таким же, как его друзья.       Стоило ли рушить эту новую, только зарождающуюся новую жизнь ради возвращения к старой? Он видел как были довольны и счастливы его воины в этом плену, даже в легионе они были более скованными, сдержанными, а сейчас они будто жили полной жизнью. И он мог бы также... Но Фабий сжал кулаки. Он вспоминал все страдания, все унижения, которым подвергала его Астерия. Каждую минуту того сладкого, но все же позора. Вспомнил и то, как признавалась она в коварных планах по захвату Одессоса. Сердце центуриона снова наполнилось смелостью и решимостью, но вместе с ними — и горечью. - Что же...Я не могу принять или осудить ваш выбор, ‒ наконец произнес Фабий, чувствуя горечь и зависть, которые слипались в его горле в один большой ком. Он понимал, что не смогут они помочь в его замыслах и планах. Да и сам центурион не был уверен, что хотел их в это впутывать. ‒ Для меня было честью сражаться с вами плечом к плечу. И я рад, что вы нашли себя в этом новом мире. - Не надо тут таких речей, Фабий, увидимся еще! Не на похоронах же! ‒ попытался сгладить серьезность и легкую горечь момента Корвин, впервые обнимая Гая Фабия как друга. В такой момент субординация испарилась как утренняя роса. ‒ А насчет твоей стервы... Ты победишь ее, Фабий, я верю. Нам с Амагой тоже не всегда легко. Мы и не из таких передряг выбирались, неужели с новой семьей не справимся! - Конечно, мы пока здесь, а если моя Гималия унесет в свое гнездо, попрошу навестить тебя, мой командир! ‒ добавил от себя чуть просиявший Лукан, по-дружески обнявший своего командира на прощание.       Лукан и Корвин перебросились еще несколькими словами с Фабием дабы подбодрить своего командира, а затем стали собираться. Их ждала новая и, вроде бы, счастливая жизнь. А вот у Фабия осталось неоконченное дело. И времени на его исполнение оставалось все меньше. Солнце уже скребло вершины восточных лесов, а значит скоро ему предстояла встреча с Астерией.       К удивлению пленника, старый Цезий не торопился к своей жене, как Корвин или Лукан. Опытный командир задумчиво смотрел на заходящее солнце, думая о чем-то своем и иногда косился в сторону города. Он крутил в ладони потертый, потускневший медальон, оставшийся напоминанием о его прошлой жизни в легионе. Старый воин будто и не знал другой жизни кроме как на войне и теперь с трудом привыкал к новым реалиям. Фабий тяжело вздохнул, понимая, что времени у него осталось мало, да и разговор оставил какой-то горький укол на душе. Собрав волю в кулак, он обернулся к Цезию и еле слышно зашептал, не желая, чтобы это долетело до чьих либо ушей. - Все еще не можешь отпустить прошлое, как и я? ‒ полюбопытствовал Фабий. Он толком не знал, зачем заговорил с соратником, но что-то внутри подсказывало ему, что именно в старом командире кроется его шанс на отмщение. - Да, Фабий. Я помню плен даков, я помню десятки битв и сотни врагов, которые приняли смерть от моих рук и моих воинов. Вспоминаю все свои шрамы, лишения и тяготы походов. А теперь... А теперь мне будто воздалось за все годы таким необычным способом. Ифия говорит, что мы теперь вместе до конца наших дней, если не времен, что теперь она моя новая семья, ‒ философски затянул в ответ Цезий, подперев голову рукой. Он и сам не до конца разобрался в своих чувствах и своем месте в новом мире. ‒ Но у меня есть другая семья. И она сейчас там.       Цезий указал рукой в сторону осажденного города. Его держали остатки когорты, которым повезло не попасться в ту лесную засаду. Его воины отбили атаку этих чудовищ, а теперь они морили их голодом, надеясь сломить дух. И несмотря на всю страсть, все ласки Ифии, старый центурион не мог забыть своих солдат, в особенности опциона Курия, который был ему словно сын, что у Цезия никогда не было. - Мой Курий молодец, не сдался и до сих пор держится, как и мои воины, ‒ в словах Цезия сквозила неприкрытая, почти отеческая гордость за стойких легионеров. ‒ Твои воины в плену, Фабий, а мои сражаются. И я должен как-нибудь им помочь. Я бы хотел взбодрить их, дать советы, напутствия, приказы. Но после моей выходки у стены, меня из лагеря-то не выпускают.       Глаза Фабия расширились и засияли от восторга. Цезий сам говорил все то, что боялся у него спрашивать молодой центурион. Наконец-то за все время плена он нашел родственную душу, которая не спешила принимать новые порядки и новые правила, которая несмотря ни на что оставалась верна своим принципам. Чувствуя, как утекает время, как вода сквозь ладони, Фабий осмотрелся и подсел ближе к Цезию. - Тогда я просто обязан рассказать тебе об их замыслах. Эти твари собираются потравить город каким-то своим ядом, от которого все начнут сходить с ума. Понимаешь что произойдет, если они и дальше будут распространить в городе эту дрянь? ‒ стал быстро излагать Фабий все, что услышал от Астерии. Наконец-то он мог с кем-то поделиться своими планами, своим негодованием от подлости этой остроухой твари. И наконец он нашел того, кто поможет отомстить. ‒ Мы обязаны это остановить, дать нашим какой-нибудь сигнал. - Да? Порази меня Юпитер, если они додумались до такого коварства. Ты точно в этом уверен, Фабий? ‒ пришел черед Цезию подивиться. Как только услышал он про замыслы Астерии, так вся задумчивость улетучилась, уступив место изумлению и легкому шоку. - Уверен, как в том, что Луперкалии я проведу в постели этой стервы! Цезий, мне нужна твоя помощь в этом деле. Одному мне не справиться, а вместе... Вместе мы поможем Одессосу выстоять до прибытия армии Гортала, ‒ торопливо стал объяснять Фабий, торопливо тараторя вполголоса, чтобы их случайно не услышала какая-нибудь из этих тварей. - Эх, я наверное пожалею об этом. Но еще больше я буду жалеть, если не помогу своим воинам. От Ифии я все равно никуда не денусь, она меня даже из царства Плутона вытащит. Вот только, что ты предлагаешь, Фабий? Я бы рад тебе помочь, да вот что я могу сделать? И что можем сделать мы вместе? ‒ чуть недоверчиво спросил Цезий. Отказываться от своего замысла он не хотел, но от того он не перестал быть менее безумным. - Я думал отправить записку в город, предупредить их о том, что затеяла эта стерва Астерия. Я ничего не могу с ней поделать, а это шанс, Цезий. Мне надоело терпеть ее надменность, ее коварство и жестокость. Я хочу увидеть, как рухнут все ее замыслы, все планы. Пусть эта стерва до последнего будет думать, что контроль у нее, ‒ поделился своими пожеланиями и планами мести Фабий с нескрываемой ненавистью и желанием в голосе. ‒ Но для этого нужно предупредить жителей.       Цезий осмотрелся по сторонам. Солнце уже садилось и времени у них обоих было в обрез, их ждали жены и отнюдь не самые терпеливые в этом лагере. Старый центурион устало вздохнул и выпрямился, полный решимости как в дни своего командования. В нём проснулось то, что прежде усыпила своей страстью Ифия. Тот самый несгибаемый и несдающийся дух настоящего римского воина. - Ладно, что от меня требуется, Фабий? Я бы с радостью их предупредил, но я же говорил, к стенам меня снова не подпустят, а убежать из лагеря невозможно, ‒ быстро поинтересовался опытный командир, расправляя плечи. - Я пока толком не придумал, но надо написать послание. Ты говорил, что знаешь Курия. Ты можешь написать его так, что он поймет, что это от друзей? ‒ Фабий и сам мог написать письмо, но опасался, что в городе это могут посчитать хитростью и провокацией со стороны осаждающих. Учитывая, как красочно Астерия описывала охватившую город паранойю это было вероятно. ‒ Напиши, что те странные ягоды опасны, что торговцы ими заодно с чудовищами! - Написать послание? Написать-то я напишу, но как ты собираешься его доставить, Фабий? До города не добежишь, до моря тоже не доберешься, стрелу с запиской не пустишь, ‒ покачал головой Цезий, выражая всем своим видом скепсис благородной, но как казалось бесполезной и бесплодной задумке Фабия.       Вопрос поставил молодого центуриона в неприятный тупик. Он действительно не раздумывал над этим. Все эти разговоры с бывшими друзьями, мысли о собственном будущем и Астерии никак не давали сконцентрироваться, сосредоточиться на действительно важном.       Действительно, как можно было предупредить Одессос? Ох, если бы у него на денек выросли крылья или Астерия проболталась про какой-нибудь тайный ход, смену караулов у берега он бы придумал способ. Но по морю посланию в Одессос было не попасть, течение унесло бы его в бескрайний Эвксинский Понт. По воздуху? Был бы тут голубь из города он бы привязал к нему послание в надежде на зоркость горожан. Добежать до стены? Совсем не вариант? Передать через кого-то? Но через кого? - Да хватит уже, давай оставшееся притащим завтра? ‒ раздался откуда-то справа знакомый Фабию голос. Он обернулся и увидел снова тех же гоблинш с мешками, что и пару часов назад.       Они ничуть не изменились. Одна, как всегда, ленилась и желала побыстрее сбросить тяжелую ношу и как следует повеселиться. А вторая, та что постарше, ее подгоняла. Примерно как центурион нерадивого легионера или надсмотрщик отлынивающего раба. - Молчи, лентяйка или я тебе завтра так притащу, что потом неделю не разогнешься! ‒ грубо отрезала старшая гоблинша, таща свою ношу к остальным мешкам. ‒ Нам надо еще десять мешков притащить! - Ой, ну ты же не будешь таскать их в темноте? ‒ с надеждой спросила младшая носильщица. - Нет, а вот ты будешь! Тащи быстрее! Завтра их уже заберут! ‒ едко отрезала старшая гоблинша, для надежности шлепнув младшую по заднице для ускорения.       Опять эти мелкие гоблинши ворочавшие мешки с отравой для отправки в город стали препираться между собой. Их болтовни Фабию хватило еще в прошлый раз, но если тогда она показалась пустой и бессвязной, то теперь в его голове они обретали неожиданный смысл и неожиданную возможность. - Для отправки в город... ‒ шепотом пробубнил себе под нос Фабий, наблюдая эту странную сцену.       Вот оно! Наверное, так и выглядит озарение. Та самая эврика, которая осенила великого Архимеда. Да, это было безумием, граничащим с самоубийством, но других вариантов у Фабия не было. - Цезий, напиши записку до завтрашнего вечера, обязательно напиши. Если не найдешь пергамент, я возьму его у Астерии. Главное успей, а как доставить письмо в город я придумаю, ‒ торопливо проинструктировал своего пособника Фабий. - Хорошо, тогда жди меня здесь, когда колесница Аполлона поднимется выше всего, ‒ Цезий недоверчиво покачал головой, прямо показывая что сомневается в успехе этой затеи. Но отказываться от шанса спасти своих солдат не стал. После этого Цезий и Фабий коротко попрощались и поспешили по своим палаткам.       Фабия не переставали терзать, одолевать тревожные мысли. План был прост и сложен одновременно. Он отдавал бредом, безумием, чушью, а уж риск провала превышал допустимые значения. Да, написать письмо не было проблемой, в том что Цезий это сделает сомнений не было. Закинуть письмо в мешок с ягодами тоже было не трудно, они особо не охранялись, да и вряд ли монстры ожидали такого трюка. Но дойдет ли письмо куда надо? Не затеряется ли? Не попадется на глаза какой-нибудь въедливой твари? Все эти вопросы крутились в голове, пока Фабий торопливо шагал в сторону шатра Астерии. Центурион не знал, раскроется его хитрость или нет, но он был рад, что хоть немного мог помочь осажденным соратникам. Если повезет, то Астерия и остальные ничего не поймут и будут думать, что держат все под контролем. Если же нет... Фабий постарался не думать об этом. В любом случае он рискнет, он попробует нарушить планы надменной эльфийки и заставит ее пожалеть о таком отношении к себе. Впервые, готовясь к встрече с эльфийкой, центурион чувствовал себя уверенно.

*****

      Дни в Пантикапее текли своим чередом для его жителей. Горожане наслаждались наступившим миром и порядком, которые даровал новый царь. Дела у торговцев потихоньку налаживались, прежде всего у тех, что имели дело с римскими клиентами. Храмы наполнялись жертвами и подношениями. Но в последние недели по улицам и площадям шепотом передавались тревожные слухи. Жители наперебой рассказывали истории, над которыми еще год назад большинство посмеялось бы, приняв за пьяные выдумки. Но после встречи с детьми Ехидны, рассказы моряков о женщинах с щупальцами кальмара, толщиной с могучее дерево или рыбьими хвостами воспринимались иначе.       Вот и сегодня Гермий, как обычно, возился в лавке недавно почившего отца. Небогатые виноделы, что раньше торговали со скифами, теперь давно не получали из северной степи ни вестей, ни поставок. Расставляя немногочисленные амфоры, разбавляя вино по всем правилам, новоиспеченный лавочник по привычке слушал, о чем говорили, шептались соседи и прохожие. - А вчера говорили, в Херсонесе уродился двуглавый теленок, да еще и черной масти! ‒ встревоженным шепотом передавал последние слухи путник в стоптанных сандалиях и котомкой на плечах. - Ужас-то какой, защити нас Гера, ‒ сжав двумя руками оберег на шее, прошептал гончар за прилавком. - Это еще что. Говорят в Горгиппии видели женщин с рыбьими хвостами, что песнями манили людей в пучину, ‒ добавил от себя седой рыбак, готовясь разделывать очередную рыбу. ‒ О, Посейдон, что же творится в твоих владениях. - Какое счастье, что мудрый Асандр вышвырнул их из города, и особенно этих проклятых дочерей надменной Арахны. Да будет долгим его царство! ‒ с благодарностью произнес портной, радуясь избавлению от ненужных конкуренток.       Гермий, поставив очередную амфору, вытер пот со лба и поправил черные непослушные кудри. Да, давно он уже не видел этих странных чудищ в городе. Раньше тут по соседству с ним была лавка козлоногой дивы, торговавшей пряным и дешевым вином, которую его старик-отец не мог терпеть. В продуктовых рядах змеехвостые девы торговали диковинными фиолетовыми и розовыми плодами из далеких земель, от которых, по слухам, люди сходили с ума, превращаясь в животных или чудовищ. Правда то было или же нет, Гермий не знал, но молва такая ходила, месяцев пять назад они все разом исчезли, словно их и не бывало. - Недавно сказывали, что видели их близ Неаполя Скифского, ‒ продолжал делиться слухами усталый путник с мешком за плечами. - Это всё сказки! Этих тварей выгнали и они больше не вернутся. Не допустят Зевс и Аполлон, чтобы эти твари ползали или ходили по нашей земле! ‒ решительно перебил его молодой служитель храма Зевса в белоснежном одеянии. - Они придут, клянусь! Гермес, даруй мне быстрые ноги, а Посейдон — попутный ветер! Как корабль найду, так и уплыву подальше в глушь какую-нибудь, где не настигнут меня, ‒ вступил в спор путник, озираясь по сторонам, будто боясь одну из тварей увидеть. - Удрать собрался? ‒ с усмешкой бросил скучавший страж, следивший за порядком. - А что нам остается? Из Феодосии сестра с мужем прибежали вчера, говорят, надвигается тьма! Грохот копыт, облака, плывущие против ветра, и безлунная, беззвездная ночь опустились на город! ‒ добавил ювелир, забирая товары с прилавка.       Гермий не воспринимал эти разговоры всерьез. В свои тридцать лет он уже привык к тому, что на агоре, особенно у торговых рядов толпятся любители потрепать языком и жадные до всяких слушков скучающие горожане. Ох, каких только небылиц он наслушался за пятнадцать лет работы в лавке отца, которой теперь управлял сам. Про загадочных южных чудовищ он поначалу думал также, пока дочери Ехидны не заявились в Пантикапей со своими товарами. Теперь существование монстров не было тайной. Гермий вспоминал, как поглядывал на лавку по соседству, где пышногрудая дева с большими рогами продавала молоко и всякую утварь. К счастью, теперь ее там не было, и без этих монстров дела шли куда лучше.       День обещал быть скучным, томным и однообразным. Разливая вино покупателям, отдавая амфоры и считая оболы, Гермий и не заметил, как на площади рассеялась толпа, а к центру агоры пробился высокий худощавый юноша — местный глашатай. - Слушайте, жители Пантикапея. Слушайте царское слово! ‒ громогласно возвестил он, заставив Гермия и других лавочников мигом забыть про повседневные дела.       Повод переполошиться был. Нечасто царь снисходил до простого люда. Со времен Митридата владыки Боспора предпочитали сидеть в твердыне на вершине горы, взирая свысока на город и копошащихся в нем людей. Фарнака же Гермий видел и вовсе раза два за всю жизнь, да и Асандр со времени возвращения попадался ему на глаза лишь раз.       Вот показались блестящие в лучах заходящего солнца острия копий. Грозные стражи цитадели мерно чеканили шаг, вынуждая любопытствующих расступаться перед их колонной. Люди теснились назад. Отовсюду доносилась ругань и проклятия — кто-то отдавил ногу, у кого-то свалились сандалии. Площадь гудела, как растревоженный улей, когда на возвышение поднялись три фигуры. Гермию пришлось оставить лавку и локтями протискиваться сквозь толпу, чтобы хоть немного расслышать Асандра, который вместе с царевной Динамией и верным стратегом Неоптолемом обращался к народу. - Жители Пантикапея, подданные Понта и Боспора! С тревогой и болью обращаюсь я к вам сегодня. Я уже стар, но злой рок решил испытать меня на старости лет. Орды степных варваров снова стоят у нашего порога, как сто лет назад. Мой дед рассказывал мне об ужасах, смерти, страданиях, что несли с собой воины Савмака в те дни. Эти варвары не знают пощады, их голод может утолить лишь плоть, а жажду — кровь. Они готовы сровнять наш город с землей, дабы на месте домов и могил наших отцов осталось лишь мертвое, дикое поле! ‒ Асандр говорил неторопливо, его голос слегка дрожал, но с каждым новым словом он наливался силой. Его покрытая морщинами рука с царскими перстнями взметнулась в воздух. ‒ Не как царь говорю с вами, но как гражданин Пантикапея, и зову вас вместе защитить нашу родину! - Жители Боспора! Я обращаюсь к вам не как наследница великого царя Митридата, но как дочь этого города, моего родного дома. Я прошу и вас вспомнить о своих домах, своих семьях. Если вам дорог ваш дом, ваши дети и родители — встаньте вместе со мной на его защиту! ‒ речь Динамии на фоне Асандра звучала просто, без излишнего пафоса и взмахов кулаками. Рука молодой царевны лежала на сердце и голос шел из самой души. - Нам нужны все, кто может держать оружие. Все кто знает как сражаться, кто не боится встретиться с судьбой лицом к лицу. Вы все помните тех чудовищ, что изгнал царь Асандр, помните, сколько несчастий и страданий они принесли вам! Как они вызвали на наши головы гнев богов! ‒ жестко и сухо выступил Неоптолем, даже не жестикулируя. Его тон больше напоминал лекаря, объявляющего диагноз.       Гермий стоял, точно сраженный громом, как и сотни, даже тысячи людей вокруг. Неужто пришла война, которой Пантикапей не видел почти сотню лет? Да, много было врагов у Боспора, но мало кто доходил до самого сердца царства, угрожая столице. А сейчас лица Асандра, Динамии и Неоптолема говорили сами за себя. - И как же мы остановим такую орду вместе с чудовищами Тартара?! ‒ раздался из возбужденный толпы робкий, подрагивающий крик. - Я видел их колдовство! А если с ними еще и скифы... ‒ прошептал стареющий кожевник, белея от ужаса, своему другу неподалеку от Гермия. - Я знаю, что враг силен, мы этого не отрицаем. Но мы можем выстоять. Скоро прибудет флот карийских наемников и орда царя Абеака! Нужно лишь продержаться, не пускать врага в город и не поддаваться страху — он нам не союзник! ‒ словно поймав панический ропот в толпе, снова взял слово Асандр, положив вторую руку на меч. ‒ Клянусь всеми богами и предками — город не падет, пока я жив!       Клятва Асандра немного отрезвила паникеров и заставила их замолкнуть. Слова царя не давали большой твердости и решимости, но по крайней мере давали шанс, надежду защитить город. А сейчас даже ее было достаточно. - Царь Асандр прав. Как я говорила, неважно, что было между нами прежде. Но сегодня не тот день, когда вспоминаются старые обиды и распри. Сегодня мы должны вспомнить, кто мы — боспорцы, греки, что принесли на край Ойкумены факел цивилизации! И он будет гореть, пока стоит наша твердыня! Давайте восславим богов, попросим у них заступничества и защиты, как просили в самые тяжелые дни, пусть мужчины возьмут в руки копья и щиты своих отцов, а женщины помогут укрепить город и попросят богов о милосердии, не скупясь на дары, ‒ с этими словами Динамия сняла с руки золотой браслет, усеянный рубинами. Мгновение она колебалась, но затем положила его на поднос в дар богам. ‒ В случае победы нам достанется их золото, их богатства. А если проиграем, никакие драгоценности нам не понадобятся.       Речь Динамии — живая, сильная, пышущая юностью и любовью к родному дому впечатлила горожан куда больше, чем сухие слова Неоптолема или красивые клятвы Асандра. Юная царевна подавала пример другим, зажигая сердца защитников города. Со всех сторон раздались голоса одобрения и поддержки. Сначала робкие, одинокие, как мелкие струйки воды, но постепенно они сливались в один могучий поток. Все больше и больше людей, что боялись, сомневались, думали как уйти от битвы, откупиться или договориться присоединялись к соратникам, что вскидывали руки в знак уважения и решимости.       Гермий стоял посреди этого моря ремесленников, торговцев, моряков и крестьян, что готовились к битве, принося клятвы верности и поддержки царю и Пантикапею. А как быть ему? Да, винодел был не беден, было и оружие с доспехами, доставшееся от почившего отца. Но сражаться? Он никогда не был в бою, всегда его миновала война, о которой ему доводилось слышать лишь в базарных сплетнях, да байках моряков. - Нам нужны все, кто может сражаться. Все, кто не боится сразиться и отдать жизнь за наш дом! Идите к Неоптолему, идите к Тимосфену со своим оружием и доспехами. Разбирайте копья, мечи и щиты! Покажите, что настоящие стены Пантикапея это не бездушные камни, а вы его жители! ‒ продолжала подбадривать людей Динамия, которая стала направлять первых энтузиастов к нужным командирам.       Гермий колебался. В этой суматохе некоторые наверняка постараются раствориться в крупнейшем городе Эвксинского понта. Или же добраться до гавани к своему кораблю или лодке, чтобы уплыть подальше от приближающегося кошмара. Тяжелое молчание, изредка прерываемое робким шепотом, теперь царило над главной торговой площадью. Все думали, все решали для себя, кем они будут в предстоящей битве.       Винодел молчал, ибо сказать ему было нечего. Он не был воином, да и не планировал им быть. Для него война, подвиги всегда были чем-то далеким, загадочным, почти мифическим. "Это были воспоминания покойного отца, что любил за кубком доброго вина вспоминать бои с Помпеем и Лукуллом, хвалясь тем, как бежали от него гордые италики. Или то были рассказы в портовой таверне обветренных наемников, что исходили всю Ойкумену за звонкие драхмы, сражаясь то за варваров, то за греков, то за римлян. Но чтобы самому взять в руки копье и сразиться — такого он себе не представлял. - Я пойду! ‒ взметнулась вверх старая морщинистая и крепкая рука рыбака справа от Гермия. - Я тоже! ‒ поднялась в воздух рука юноши слева от винодела. - Коль уж погибать, то всем вместе! Кто-то должен за всеми вами присмотреть, ‒ с долей усталости произнес плотник-гоплит, только недавно вернувшийся из похода и сиявший рубцом на шее. - Я... Я пойду! ‒ неуверенно, чуть подрагивая поднялась вверх и рука винодела, сжатая в кулак.       Он не знал, зачем поднял руку и тут же оказался под пристальным взором одного из десятников. Быть может, перед внутренним взором возник образ отца, молча укоряющего недостойного сына за трусость? Или то была его жена и малая дочь, которых некому было защитить кроме него? Или друзья, знакомые, что один за другим вздымали вверх мозолистые руки. И ведь то были руки ни воинов, ни убийц, а ремесленников и торговцев, что привыкли обходиться со счетами, да инструментами, а не щитами и копьями. - Берите оружие! Берите оружие ваших отцов или ступайте в арсенал! Первая и вторая филы ‒ сбор у северных ворот на рассвете! Третья и четвертая — у южных! ‒ командовал молодой стратег Тимосфен, который кажется сам не ожидал такого потока энтузиастов.       Гермий внял приказу и направился домой, иногда проталкиваясь локтями через толпу. Весть об угрозе и грядущей битве расходилась по улицам подобно степному пожару. Пришлось свернуть с главных улиц между площадью и портом на узкие переулочки, где и лошади с телегой было не проехать. Десять-пятнадцать минут толканий и вот он перед небольшим, довольно скромным домом, который повидал, кажется, даже царей прошлых династий и мятеж Савмака. Скромный дом с небольшой винодельней, но такой уютный и привычный. А теперь на его месте могла оказаться груда развалин.       Винодел быстро вошел в дом. Жена и малая дочь еще были в гинекее, а может и вышли куда по делам. Винодел торопливо забежал в свою комнату, где на стене угрюмым напоминанием, фантомом прошлого висело оружие.       Старый доспех отца, который принадлежал еще деду. Потускневшая медь на щите и панцире помнила славу и падение Митридата. Помнила тиранию Фарнака, выигравшего двадцать битв, но проигравшего главное сражение в жизни. Вмятины и царапины покрывали уже давно не блиставший щит. Вмятина от пилума, оставшаяся после Херонеи, царапины от гладиуса по краям напоминали о победе при Халкидоне. Это была живая память не только его семьи — в этом щите хранилась история самого Боспора, его побед и поражений, периодов славы и забвения. Молодой Гермий с трепетом примерял отцовский щит на руку. Тяжела была медь, но куда тяжелее была слава и честь, которую он должен был отстоять и преумножить. «Интересно, переживешь ли ты эту битву?» ‒ мысленно обратился к щиту винодел. ‒ «Быть может, и меня ты переживешь...»       В момент размышлений послышались шаги в доме. Наверняка вернулась домой Гликария и их малая дочурка ‒ кудрявая Никея. Они планировали провести день на рынке и встретиться с ним лишь вечером, когда закроются лавки. Но слухи уже метались по городу быстрее зайцев, удирающих от охотника. Тяжело вздохнув, Гермий, затянул панцирь потуже, чтобы не болтался и вышел к родным.       Темноволосая, худощавая Гликария смотрела на мужа со смесью страха и уважения. Она никогда не видела его в доспехах и со щитом в руках. В ее глазах он был похож на древнего героя из театральных постановок. И это пугало ее больше всего, ведь финал у героев трагедий был всегда один, неважно, Софокл их писал или Еврипид. Маленькая Никея, которой недавно исполнилось семь, смотрела на отца с восхищением, приоткрыв ротик. В этих доспехах, выглядевших на нем несколько нелепо, трудно было узнать миролюбивого винодела. Но выбора у него не было. - Гликария, Никея, собирайтесь поскорее и уходите в порт на корабль, ‒ спешно заговорил Гермий, опускаясь на одно колено перед ними так, чтобы видеть зеленые глаза дочери. Лишние пояснения были не нужны. Город уже переполнился слухами о предстоящей битве. Были те, кто торопился сбежать, покинуть как им казалось обреченный Боспор. Но таких, как Гермий тоже было немало, тех кто был готов взять оружие и погибнуть за город предков. Но тревога рвала сердце винодела на куски. Что будет при штурме с его семьей? А если эти варвары ворвутся сюда? Такие мысли Гермий гнал прочь, как отсылал сейчас своих близких подальше от опасного Пантикапея. - Гермий, а как же ты? ‒ с тревогой и непониманием прошептала Гликария, которая никогда не замечала за мужем склонности к войне. Да, он был крепким, отец еще научил паре приемов с копьем. Но этого было слишком мало и Гликария это знала. - Я... Я остаюсь. Я должен защитить свой город. Все мои друзья и знакомые остались и пошли по царскому призыву в ополчение. А как мне быть? Не могу же я убежать и бросить их? Да и за Меотидой у меня никого нет, а тут дом моих предков и их прах. Тут моя лавка и винодельня. Не могу же я бросить все, ради чего жили мой отец и дед. Если я сбегу, мне незачем будет возвращаться — здесь не останется ничего, ‒ развел руками Гермий. Ох, как ему хотелось забыть обо всем и уйти вместе с Гликарией и Никеей как можно дальше от приближающейся войны. Но что бы сказал его покойный отец? Или покойная мать? Как он посмотрит в глаза друзьям — удалому кожевнику Павсанию и остальным? Или родственники жены из Танаиса, куда он поначалу думал бежать? - Гермий, пожалуйста... Не стоит погибать из-за Асандра или Динамии. Их власть не стоит твоей жизни, любимый, ‒ Гликария чуть ли не падала на колени, умоляя мужа не покидать ее и идти, как ей казалось, на смертный бой. ‒ Гермий, не надо, останься со мной, останься с нашей дочерью. Кто защитит нас, если ты погибнешь? - Они не пройдут, Гликария. Мы остановим их. Я остановлю их. Не ради Асандра и его короны или Динамии. Я сделаю это ради тебя и нашей девочки, ради твоих родичей и наших друзей, ‒ слова давались Гермию с огромным трудом, столь велик был соблазн остаться с женой и малой дочерью, сбежать или запереться здесь и понадеяться на сограждан... Сограждан, которые отдадут жизни, пока он будет прятаться здесь как поганый трус. - А если все же... Они ворвутся сюда? Я слышала рассказы людей, Гермий! Клянусь Герой, я своими глазами видела этих тварей, видела, на что они способны... Что если... Что если вы не справитесь? ‒ вырвался страшный вопрос из груди несчастной Гликарии. Она хотела верить в победу Гермия, в победу Пантикапея. Но также она видела мощь дочерей Ехидны и их колдовство. Да и слышала немало о зверствах сарматов и скифов. - Тогда ты должна будешь позаботиться о нашей девочке. Возьмешь ее на один из кораблей. Бери все мое золото и наследство моего отца и плыви в Танаис к своим родичам. Мне плыть некуда — здесь дом моего деда, его лавка, доставшаяся от отца. А заявляться к твоим родичам на порог как беглец... ‒ Гермий ничего не смог добавить, понимая как постыдно это будет выглядеть для него и Гликарии.       Гликария подавленно замолчала и опустилась на колени, осознавая собственное бессилие. Она бы хотела помочь любимому супругу, что всегда был с ней обходителен и добр по меркам других горожан. Она связала с ним свою жизнь десять лет назад и всё это время они были неразлучны. И теперь ее прежнему миру настал конец. Даже если он уцелеет и Пантикапей выстоит, им предстояла разлука на месяц, а может и более. Никея молча наблюдала эту сцену, не зная, что сказать, и лишь дрожь, пробегавшая по её маленькому телу, выдавала страх. Гликария замолчала, сжав губы. Она понимала, что спорить бесполезно — решение принято. Оставалось лишь смириться с этой вынужденной разлукой. - Любимый, умоляю, будь осторожен. Возьми это, ‒ произнесла жена взволнованным голосом и дрожащей рукой потянулась к столу, где лежал простенький медный медальон. Она бы и рада была отговорить Гермия от глупого, как ей казалось героизма. Но выбор был сделан и она могла лишь принять его. - Что это? ‒ с интересом и недоумением спросил Гермий, крутя в руках простенький медальон из дешевой меди. - Талисман. Он поможет тебе в бою и защитит тебя. В нем... Локон моих волос и локон волос нашей девочки, ‒ испуганно, но с надеждой произнесла Гликария. Ее дрожащие тонкие пальчики щелкнули, и медальон с изображением Геры открылся, явив по локону волос, которые Гермий узнал бы из тысячи. - Спасибо. Я вернусь, вот увидишь. Обещаю тебе, любимая. И к тебе, Никея, тоже, ‒ Гермий сам опустился на колени перед женой, чтобы тепло и нежно обнять ее. Быть может в последний раз, но он старался об этом не думать. - Папа, ты же обязательно вернешься? ‒ наивно спросила юная Никея, такая крошечная, что даже на коленях Гермий умудрялся возвышаться над ней. Для маленькой девочки он был подобен героям древних легенд и она смотрела на него большими глазами, в которых смешались восхищение и страх. ‒ Мне так грустно, когда ты уходишь. - Обязательно, солнышко. Я вернусь, когда всё закончится, ‒ последнее слово Гермий насилу выдавил сквозь ком в горле. Он хотел, чтобы это была правда, чтобы ему удалось сдержать слово. Он тепло обнял и Никею, поцеловав ее лоб и прижав ближе к себе. Вот ради кого стоит сражаться, вот ради кого он не раздумывая отдал бы свою жизнь.       С этими мыслями Гермий попрощался с семьей и решительно зашагал к воротам, где уже собирались ополченцы и солдаты. Сотни пельтастов с легкими щитами готовили копья, пращники собирали мелкие камни в корзины, а гоплиты точили мечи и копья, готовясь встретить врага во всеоружии. Энергичный стратег Тимосфен с надрывом выкрикивал команды, подгоняя солдат на стены, а рабов и каменщиков к воротам для их укрепления. Юный стратег носился по улице, размахивая руками, указывая, кому какую позицию занимать. - Так, ты, будешь дежурить между второй и третьей башней у северных ворот. Живее-живее, вы хотите, чтобы эти твари сожрали вас и ваши семьи?! ‒ орал молодой стратег, просто отмахнувшись от Гермия как от назойливой мухи и отправив его на пост. ‒ Как только солнце взойдет, Арес снизойдет сюда на кровавый пир, не разочаруйте его! Заставьте Харона проклинать этот день, отправив к нему всех этих тварей и их лошадников!       Пост достался не самый лучший, на стене между башнями, на равном удалении от ворот. Гермий не знал, благодарить ему богов и богинь за это или проклинать. На это место поставили таких же неопытных новобранцев, да седых стариков, которые едва могли держать копье. Самое бесполезное место на стене — ни славы, ни подвигов. Но и выжить тут должно быть проще.       Гермий устроился на своей части стены, подложил под спину плащ и устремил взгляд на звезды. Его черед еще не пришел. Он хотел уснуть, завернуться с головой в потрепанную шерсть, но со всех сторон неслись неразборчивые команды, обрывки молитв тревожного шепота, стук молотков и скрип дерева. Подготовка к обороне шла полным ходом всю ночь."Гермий и рад был бы провести ночь дома, но молодой стратег Тимосфен, ожидая нападения от коварных скифов и чудовищ посреди ночи, приказал защитникам ночевать здесь, чтобы не тратить время на сборы.       Все мысли были лишь о предстоящей схватке, да о Гликарии с Никеей. Последовали ли они его совету? Успели сесть на корабль и уйти из Пантикапея подальше? Или все еще в городе ждут его возвращения? В эти минуты винодел молча смотрел на медальон, поглаживая грубую медь, которая для него была важнее панциря и прочнее щита. А что ждало его завтра? Бесславная гибель, героическая победа или же не менее героическая смерть? А может вообще никто не явится на бой? Все эти мысли мучили молодого гоплита, а воображение и фантазия рисовали сцены, которые он видел в местном театре, где славные герои прошлого разили неведомых тварей при поддержке богов. В этих размышлениях, разбавленных полудремом незаметно прошла долгая, прохладная ночь. Ночь тихая, спокойная, которую звуком наполняли лишь переклички часовых и их шаги, да сопение нескольких воинов поблизости.

*****

      Рассвет не застал повелительницу врасплох. Подремав несколько часов, эльфийка чувствовала себя полной сил и уверенности. В лагере всю ночь кипела работа. Скифы и сарматы точили копья, мечи, наконечники стрел, смазывая их особым ядом, который не убивал, но лишал воли к сопротивлению. Минотавры готовили еще один огромный таран из ближайших деревьев, вызывая усмешки змеи-переростка Аристоны, которая давеча обещала сама снести ворота без всякого тарана. Арахны перебирались вдоль рядов раздавая плетеные лестницы и арканы из своего прочного шелка.       Даже отсюда, из-за холмов, долетал шум недальнего моря. Сегодня море взволновалось, возмутилось, будто сама природа протестовала против грядущего боя. Вихрь, поднимавший волны в море, свистел и кружил над холмами, шатая деревни и пытаясь сорвать знамена Эльрафиен. Кружившие над Пантикапеем гарпии едва держались в воздухе, лавируя в потоках ветра, который словно пытался отогнать их прочь. Эльфийка после своей грозной речи смотрела на разбушевавшееся небо, пытаясь понять, добрый это знак или плохой. - Папайос гневается, дочь великой змеи! Старик я, много видал, но такого ветра не упомню. Дурной знак - переждать надо! ‒ пытаясь перекричать свистящий вихрь скрипел могучий голос Скилура. - Проклятье! Сколько прожил на свете, сколько рек одолел и пастбищ сменил, а такой бури не видывал! ‒ выругался сармат Инисмей, глядя как одно из знамен с головой лошади сорвала небывалая буря.       Знамя подхватило потоком и закружило в воздухе. Скифы и сарматы опасливо переглядывались, сжимая обереги и талисманы и с надеждой смотря на Эльрафиен. Дети Ехидны тоже притихли, если вчера их рев заставлял дрожать землю и воздух, то теперь буря словно остудила их, и они поглядывали то на Пантикапей вдалеке, то на свою предводительницу, словно ожидая что сейчас она успокоит, утихомирит этот шторм. Гарпии еле лавировали в потоках вихря, пытаясь поймать его крыльями, но вскоре сдавались и опускались на землю.       Эльрафиен недовольно смотрела в небеса и на далекий город, акрополь, что над ним возвышался. Ох, сколько она ждала, сколько она терпела. Там, всего в паре сотен паршивых стадий был ключ к ее триумфу, к ее величию. И сейчас, когда стоило лишь пройти эти стадии, снести древние стены и сесть на трон в акрополе могучий вихрь развеивал ее мечты, словно утренний туман. - Госпожа! Слушать степняков, может? Город - плохо! Ветер - сильный! Крылья не держат! Тут такой шквал, а море... Там волны! Там столько пены! Неужто сама Критола, владычица пучин, так разбушевалась? ‒ торопливо клекотала гарпия-разведчица, пытаясь пересилить свистящий, завывающий вихрь.       Эльрафиен в ярости сплюнула на землю. Что же пошло не так? Все было готово, все рассчитано у нее и Эфиры. Сегодня Пантикапей должен был пасть. Ее крылатые воительницы обрушились бы на город сверху, сея ужас и страх, а сейчас они дрожали здесь, переминаясь на своих птичьих лапах. А уж море... Но это было неважно - Эльрафиен и так рассчитывала лишь на свои силы, не желая делить триумф ни с кем. - Защитники уже на стенах, повелительница. Много молодых и старых, вооруженных слабо. Знамен нет, все сорвало этим треклятым вихрем! ‒ добавила еще одна гарпия, взъерошенная словно после хорошей взбучки. - Может разумно будет подождать, прекрасное дитя могучей змеи? ‒ осторожно осмелился высказать прямо свои опасения юный царь Спаргалис. Ему пыла было не занимать и горячая кровь бурлила в жилах. Но даже она не могла устоять перед ледяным дыханием стихии. - Нет, атакуем сейчас, как и обещали. Попробуем застать их врасплох. Заберетесь на стены, захватывайте башни. Главное прикройте таран. Расшибем их ворота и никакая буря страшна не будет! ‒ зло огрызнулась Эльрафиен. Все было готово, она хотела показать этим эллинам, что такое настоящее сила. И она не позволит какому-то ветру выставить ее пустомелей. Если Эльрафиен пообещала страдания и ненастья трусливым эллинам они нахлебаются ими. Сполна. - Но госпожа, мои сестренки не смогут вам помочь! Я полетала немного и уже чувствую себя ощипанной курицей! ‒ возразила гарпия с зеленым оперением, которая отвечала за разведчиц. Ее перья, как и волосы действительно были растрепаны и взъерошены, а сама она сжимала копье, вжавшись в землю.       Сотни три гарпий и еще две сотни суккубов. С такими силами лишь в одном воздухе Эльрафиен чувствовала себя непобедимой. У топчущих землю трусливых эллинов не было и шанса защититься от спускавшихся с небес воительниц. Но теперь будто сами небеса, сами боги ветров выступили против ее замыслов. Все это казалось досадной оплошностью и Эльрафиен злилась все сильнее, а ее пальцы до боли впивались в рукоять клинка. - Нет, атакуем. Летайте на небольшой высоте, ловите ветер! Вы, наши степные братья стреляйте по стенам, стреляйте по башням, разите эллинов своими стрелами! Ваши луки туги, стрелы остры, а руки сильны! Не позволяйте этим трусам и головы поднять, пусть сидят в своих башнях, дрожа от страха и боясь нос высунуть! А вы, мои могучие воительницы, не стесняйтесь, не бойтесь показать свою силу! Ваши будущие мужья, ваши будущие рабы знают лишь язык силы, так покажите им ее, чтобы потом на супружеском ложе они знали свое место! ‒ проревела и прокричала Эльрафиен, вкладывая всю досаду, всю злость в голос, дабы он не утонул в свистящем вихре.       Ее светлые волосы были растрепаны, а плащ так и норовил улететь куда-нибудь в Эвксинский Понт, но она стояла твердо, не сгибаясь, не закрывая лица. Словно могучий дуб или великая гора, которым плевать как ярится и резвиться перед ними ветер. Твердость и ярость ее голоса разжигали малость потухшие угли в душах ее воинов. Она бросила яростный взгляд в небеса, там где причудливо закручивался вихрь, словно бросая вызов капризам природы. Сегодня ее ничто не остановит. - Корикия! Возьми своих сестер и давай ко мне! Нам надо показать капризной стихии, кто отныне правит этими землями! ‒ крикнула Эльрафиен своей синекожей посланнице, взбираясь на осадную башню.       Эльфийка позвала к себе нескольких подруг, что были мастерами темного эфира и в совершенстве познали его способности. Дочери Ехидны выстроились в круг подле осадной башни двадцать рук взмыли в небо, словно пытаясь ухватить, приструнить сам ветер. Потоки энергии, вырываясь из кончиков пальцев сплетались в единое целое. Ветер пытался развеять этот столб темной силы, но Корикия и ее сестры с трудом, но удерживали его. Вихрь не исчез, но притих, вызвав радостный и довольный клекот и щебет сотен гарпий, что предвкушали легкую битву после которой они все обзаведутся мужчинами.       По словам разведчицы северные и южные ворота города были наспех укреплены и охранялись лучше всего. А вот стены между ними уже не слишком. Фарнак поведал ей о тех местах, где она была послабее, где уже состарилась и обветшала. Рассказал и про башни между ними, которые были идеальной мишенью для ее воинов при штурме. Оставалось лишь построить свою орду, свою яростную свору и отпустить цепь. - Атакуйте, мои сестры и мои друзья! Не бойтесь капризной стихии! Сила моей матери поможет утихомирить ее! Штурмуйте Пантикапей, штурмуйте сейчас, покажите его защитникам всю свою силу, свою ненависть. Отомстите за века гордыни и угнетения! ‒ отдала приказ Эльрафиен, чей голос гремел над долиной и холмами, усиленный магией. Он пробивал, разрывал завывания ветра, долетая до всех командиров.       Штурм начался точно, как и было запланировано. Эльрафиен не особо верила в планы мудрой сестры. Разгоряченные, распаленные ее обещаниями и речами и монстры и степняки рвались в бой как псы, готовые сорваться с цепи. Их было много, очень много. Может даже слишком много для всех длинных Пантикапейский стен. Но это была не проблема.       Она могла атаковать защитников бесконечно долго, постоянно давя и изматывая их пока они не сдадутся. И вот первая волна была готова к натиску. Гордые скифы на степных лошадях, ее собственные воительницы - ящерки, ламии, гоблинши, что несли лестницы. У могучего тарана был добрый десяток минотавров и огров, под ногами которых дрожала земля. Но главное у нее были они - крылатые воительницы, непобедимые для простых смертных людей. - Вот увидишь, сестрица, мы можем победить и без тебя. Без твоих занудных советов, ‒ прошептала под нос Эльрафиен, не скрывая предвкушения. Один взмах ее руки и вся могучая орда пришла в движение.       Рев тысяч труб разорвал утреннюю тишину. Казалось, от силы варварских рожков, свирелей и флейт ее воительниц, рева и клекота чудовищ задрожал сам воздух, а с ним и стены. Ее войско помчалось к стенам, как огромная волна неслась на берег. Они кричали, ревели, били мечами о щиты, рождая на поле брани невыносимую и жуткую какофонию. Эльрафиен удовлетворенно слушала этот хаос, грубый и неэстетичный, но прекрасный в своей дикости. - Атакуйте их, не жалейте стрел! Пусть даже головы поднять не смеют! ‒ отдала новую команду эльфийка, обращаясь на сей раз к скифам.       Они быстро подчинились приказу, который разнесли над рядами несколько крылатых воительниц и на защитников посыпался смертоносный ливень. Под его покровом к стенам неумолимо и быстро приближались воительницы с лестницами, а к воротам неторопливо катился гигантский таран. Эльрафиен понимала, что защитники видят это, но ничего не могут сделать против ее силы и мощи.       Бой шел как надо. Да, эти людишки на стенах пытались сыпать стрелами, пытались метать копья в приближающихся врагов. Иногда летели камни и лилось масло на тех, кто рискнул подойти слишком близко. Как забавно эти несчастные пытались сражаться, пытались спастись в обреченной схватке! Их первый порыв быстро сник и улетучился после того как запели тетивы скифов и сарматов и в стены Пантикапея полетели сотни, если не тысячи стрел, которые или с хрустом ломались о древние стены, либо смачно, сочно впивались в плоть их защитников, разя наповал. Благо скифы использовали отравленные стрелы, что погружали врагов в транс, а не убивали - пленники нужны были живыми.       На стены залетели первые сети арахн, по которым как муравьи ползли наверх ее воительницы. Первые лестницы скифов зацепились за зубцы, по которым с ревом и кличем поднимались степные воины. Эльфийке было достаточно забраться на высокую осадную башню, на которой развевался ее стяг, чтобы насладиться зрелищем. Храброе, отчаянное, но беспомощное и бесполезное сопротивление цивилизованных людишек. Они были подобны кораблю, угодившему в шторм. Со всех сторон их били волны, а паруса разрывал ветер. Они пытались спастись, отчаянно борясь с силой, которую им не под силу было одолеть. - Давите их! Давите смелее и они дрогнут! Их отвага ничто против вашей ярости! Дети Ехидны, хватайте их и уводите в тыл! Покажите им всю прелесть нашего нового мира и нового порядка! ‒ подбадривала своих воительниц Эльрафиен усиленным голосом. Она не боялась, что греки услышат ее. Пусть слышат. Пусть боятся.       Да, тут не было особого замысла ил особой тактики, но такой силе она была не нужна. Вот на стенах уже кипела битва. Ловкие ящерки виртуозно танцевали на стенах, разя мечами неповоротливых эллинов, которые сбивались в кучу у башен и лестниц.       Все шло как было задумано. По крайней мере так ей казалось. Победа была близка. На одной из башен ламия уже водружала знамя Эльрафиен, и защитники дрогнули, отступая к внутренним укреплениям. Еще мгновение - и стены падут. Но в этот миг вихрь, что притих под натиском темной магии, вновь взревел с удвоенной яростью. Стяг, который знаменовал успех, вылетел из рук змеедевы, чуть не утащив ее вниз со стены и закружился в потоке вихря. Погода стремительно портилась, даже слишком стремительно для этих мест. Ветер, до того не на шутку разгулявшийся становился все сильнее, нагоняя к сражению тяжелые тучи. Свист превращался в жуткий рев стихии, заставивший уже праздновавших успех гарпий спускаться ниже к земле, где поток воздуха был слабее. Что-то пошло не так.       Эльрафиен злобно выругалась и обратила взор в небеса, там где ее воительницы вели неравный бой со стихией, пытаясь планировать на крыльях в потоках ветра. Для дочерей неба это не составляло труда, наоборот буря, бывало помогала им. Но здесь было что-то не так, не как обычно. Ветер словно дул во все стороны, превращаясь в хаотичный вихрь. Она ощущала как причудливо сплетались в нем и холод и зной и, словно приятный бриз. И тут Эльрафиен осенило. - Ах вот как! Трусливые олимпийцы не явились сами, но прислали своих мальчиков на побегушках! Хватит вам прятаться, дети Астрея, покажитесь, сразитесь с нами! ‒ прокричала Эльрафиен в небеса голосом, что был подобен раскату грома благодаря темному эфиру.       В небесах возникли расплывчатые, едва заметные очертания, которые однако уловил зоркий глаз новой богини охоты. Четыре потока ветра кружились высоко над городом в странном танце, понемногу приобретая силуэты, которые Эльрафиен никогда не видела, но которые без труда узнала. Вот из потока холодного ветра, что нес с собой дыхание северной зимы, стала проступать фигура - могучий бородатый царь, подобный скифским вождям. Напротив него парила другая фигура - зыбкая и расплывчатая, как марево над раскаленной пустыней. От нее веяло духотой и жаром южных песков, а в туманных очертаниях то и дело вспыхивали беззвучные зарницы.       Слева и справа из бушующих стихий материализовались еще две фигуры. Западная принадлежала юноше, красивому, с венком цветов на золотых кудрях, завидный жених для любой дочери Ехидны. От него веяло легким бризом, что приносил желанную прохладу в жаркий полдень. Но в стужу тот же ветер согревал, не душа, но даря тепло. С противоположной стороны бушевал неистовый смерч, вбиравший в себя сухие листья и обрывки туч, который нес разрушения и бури, смеясь над замыслами недальновидных смертных. Да, это определенно были они, четыре ветра, четыре брата: Борей, Нот, Зефир и Эвр. И они явились сюда не просто так.       Эльрафиен почувствовала, как гнев поднимается откуда-то из самых глубин, закипая в венах. Кулаки сжались, острые ногти впились в ладони до крови. Только не здесь, только не сейчас, когда все идет как надо, когда она так близка к триумфу. Этого она не предусмотрела, не готовилась она к схватке с такой необычной дичью. Она думала, что четверо братьев будут резвиться где-то вдали, ожидая своего часа и неминуемого падения, а не явятся к стенам Пантикапея.       Четверо братьев были едва уловимы для глаза смертных, но отчетливо видны детям Ехидны. Они не видели физических тел, но ощущали ауру божественного эфира, что выжигал силу их праматери. Крылатые воительницы, что мгновение назад играючи таскали людей со стен, вдруг притихли. Они в недоумении смотрели в небеса на своих еле видимых палачей. Скифы и сарматы, видя как усиливается, нарастает буря, уносящая в сторону стрелы, стали взывать к своим духам и предкам и с опаской поглядывали на Эльрафиен, подозревая ее в этом колдовстве. - Ах, так вы четверо явились, чтобы отнять мой триумф?! Да, мы с сестрой не ждали вас здесь, но что ж - тем слаще будет победа над олимпийскими выродками! ‒ с вызовом прокричала в небеса Эльрафиен, хватая лук, будто желая поразить им сам ветер, который закрутился в ураган.       Ответом стали не слова, но рев бури. Четверо братьев закружили в своем хороводе, поднимая всю пыль, весь песок Тавриды и обрушивая его со спины, с флангов на воинство Эльрафиен. Ветер срывал с голов воительниц повязки, распускал косы, застилая глаза. Гарпий и их развратных подруг суккубов сносило вихрем прочь со стен. Нити арахн, закинутые на стены, натянулись до предела и загудели, как туго натянутые струны гигантской арфы.       Братья действовали вместе и слаженно, как и привыкли. Для них это была словно игра длинною в жизнь, которой они всегда занимались, когда по воле богов Олимпа или собственной прихоти топили корабли в морях, несли ураганы и бури, губя посевы и срывая крыши домов. Поднятый ими шторм кусал воинов Эльрафиен, терзая их то жаром, то холодом, то ослабляя бдительность легким ветерком, то разрывая бурей. Летящий в вихре песок был миллионом мелких осколков, который впивался в чешую и кожу, заслоняя простор, забиваясь в глаза и уши, дезориентируя и ослепляя как и скифов, так и их чудовищных подруг.       Эльрафиен простерла руки к небу. Она не могла этого больше терпеть, не могла больше позволить этим младшим божкам, которых никогда не позовут на Олимп рушить ее замысел. Сжимая зубы, напрягая каждую мышцу своего идеального тела, собирая в кончиках пальцев силу темного эфира она попыталась схватить сам ветер за хвост. Приручить бурю своей воле, заставить их стихнуть, замолчать и покориться ей, как до того покорялись ей гордые степные варвары.       Глаз новой богини охоты видел то, что было недоступно даже самым зорким гарпиям, что растерянно хлопали крыльями, словно пытаясь перебить, взбить, покорить поток ветра, вновь заставить его слушать себя, не видя истинных виновников торжества. Воздух окутала фиолетовая дымка, подобная густому утреннему туману, позволяя выловить четкие силуэты фигур четырех братьев-ветров. - Вот они! Разделайтесь с ними, покажите, кому на самом деле служит ветер! Покажите этим старикам, что их время ушло! ‒ прогремел в небе приказ Эльрафиен, которая указала своим крылатым воительницам на четкие силуэты в небе.       Увидев виновников своих неудач, гарпии и суккубы, преодолевая яростную бурю, устремились к четырем полупрозрачным фигурам, разбиваясь на хаотичные группы. Тут не было тактики, не было стратегии, как сделала бы Эфира. Тут было все просто, добраться до ближайшего врага и обезвредить его. Эльрафиен попробовала натянуть тетиву тугого лука из черного дерева, который никогда не покидал ее, но бросила эту затею, понимая что даже ее стрела не попадет в цель при таком шторме. - Борей, гляди ‒ пернатые твари жаждут боя! ‒ проскрежетал знойный голос Нота. Он свысока взирал на приближающуюся угрозу, демонстративно скучая. - Не зазнавайся, Нот. Эти твари несут яд Ехидны ‒ берегись их жал! ‒ серьезно отрезал Борей, который стал раздавать указания братьям. ‒ Нот, ты к берегу, Эвр, ты со стороны города. Мы с Зефиром со стороны лагеря! - Смотри не захлебнись их перьями, когда буду их молотить, братец! ‒ бросил напоследок Эвр, после чего мигом оказался на своей позиции.       Казалось, тактика бессмысленная и бесполезная, разбиться и поодиночке сражаться с многочисленными врагами. Но они были быстры, слишком быстры для своих врагов. Они создали круг, идеальную розу ветров, которую можно было пробить лишь снаружи. Но главное они были богами, что видели рождение и гибель империй, помнили прошлых гарпий и прошлую Ехидну. Они не боялись ее отродий, пусть эти твари сотнями парили в воздухе.       Гарпии с новыми силами взмыли в небо, пока Эльрафиен и ее подруги своими чарами сдерживали бушующий шторм. У них было мало времени, вряд ли больше получаса на то, чтобы справиться с гордыми повелителями ветра, что доставили им столько проблем. Они были слабее, им трудно было ловить ветер крыльями и планировать по нему, но решимости и ярости им было не занимать. Они обрели крылья не для того, чтобы покоряться капризной воле ветряных божеств.       Десятки гарпий в кожаных доспехах с копьями помчались прямиком на старшего брата Борея, рассчитывая поразить повелителя холодного северного ветра издалека. К южному богу Ноту, от которого веяло жаркой духотой, смешанной с озоном помчалась десятка крылатых воительниц, выстраиваясь воздушной каруселью, дабы не попасть в его вихрь. Против ураганного и непокорного Эвра выдвинулись крылатые лучницы, попросту боявшиеся приблизиться к богу, что запросто поднимал пылевые бури, где песок впивался в нежную кожу больнее острой иглы. - Старик, тебе надо быть помягче, как твой младший братик! Мы тебе в этом поможем! ‒ проклекотала сквозь северную бурю гарпия с длинным копьем, начиненным энергией Ехидны, целясь точно в грудь могучему Борею. Ее подруги выстроились полумесяцем, рассчитывая на одновременную атаку, дабы пронзить старшего бога копьями.       Ответом им было молчание, суровое, холодное, веющее смертью, а затем рев, рев ледяного шторма, который спускает лавины с вершин великих гор. Гарпия, помчавшаяся прямиком на Борея, вмиг покрылась коркой инея. Крылья задубели, отказались слушаться, и воительница камнем рухнула вниз. Вихрь льда окружил Борея, словно щит, не позволяя копейщицам приблизиться. Две смелые воительницы попытались обойти его - одна взмыла выше, другая нырнула ниже, но спустя мгновение с криком рухнули вниз, посеченные сотнями ледяных кристаллов призванных Бореем.       С боевым кличем пернатые воительницы вновь и вновь бросались на ледяную стену, но Борей был неумолим. Ветер был чересчур холодным, слишком грубым для воительниц, привыкших к спокойным ветрам, но не бурям, к теплу, а не ледяному аду. Сам Борей молчал, и его суровое, ледяное молчание, изредка прерывавшееся ревом бури, было страшнее всего для неподготовленных гарпий. - Этот помоложе братьев! Наверняка и опыта меньше ‒ с ним справимся! ‒ проклекотала в небесах гарпия-десятница, указывая острием своего копья на закутанного в пустынные одеяния бога южного, жаркого ветра. - Зря вы сюда явились! Очень зря! ‒ дал краткую отповедь Нот. Он не был Зевсом, не был громовержцем, но это было и не нужно. Нот взмахнул рукой, и небо над городом затянуло чернотой. Тучи налились свинцовой тяжестью, опустились так низко, что казалось - можно коснуться рукой. Яркое зимнее утро в одно мгновение превратилось в непроглядную ночь. Нот не боялся, что его окружат и атакуют с разных сторон, он просто растворился среди черных туч, вынуждая охотниц искать его в них.       Искать врага в кромешной, непроглядной тьме? Глупая затея, пусть и крайне смелая. Гарпии устремились в черное облако, разя тучи копьями, но Нот словно издеваясь над ними появлялся из ниоткуда, чтобы нанести удар своим кривым мечом и вновь уйти в никуда. Острия пронзали тучи снова и снова, но находили лишь воздух и влагу. Гарпии с яростным кличем врывались в черноту, пытаясь выволочь трусливого бога на свет, но лишь натыкались друг на друга. Сквозь их крики пробивался смех Нота - тихий, удушливый, словно жаркий полдень в пустыне.       Сам Нот не торопился, он спокойно летал внутри своих черных туч, разя попавшихся в ловушку гарпий. Один взмах, визг боли разрезал уши и вот одна из птичек камнем падает вниз с разрубленным крылом. Второй взмах и тут уже нет криков, так как кривой клинок южного бога снес одной из летающих куриц голову. Крылатых бестий было много, но Нот будто наслаждался этим, неторопливо кромсая тех гарпий, которым хватило глупости или смелости атаковать его.       В бога восточного ветра летел град стрел. В него стреляли со всех сторон, и справа и слева и сверху и снизу. Гарпии, подобно парфянам не жалели стрел с темным эфиром, пытаясь расстрелять, пробить брешь в самой буре. Это казалось глупым, казалось бессмысленным, но только так был шанс хоть как-то проникнуть за стену песка, листьев и пыли, поднятую Эвром. Десятки, сотни стрел исчезали в песчаной воронке, словно камни, брошенные в бездну. Эвр успевал защититься от каждой атаки, от каждого выстрела, насылая в ответ пылевые потоки. В какой-то момент вихрь стих ‒ и тут же взорвался с удвоенной яростью. В глаза, в перья, в клювы впились тысячи песчинок, полностью дезориентировав смелых пернатых воительниц.       Суккубы избрали иную тактику ‒ они не бросились в атаку, но плавно, почти лениво поплыли к младшему из братьев. В отличие от братьев, бог западного ветра не прятал лица за шлемом, смотрелся моложе и добродушнее их. Он не был грозен как Борей, непредсказуем как Эвр или яростен как Нот. От него веяло приятной прохладой, и суккубам показалось хорошей идеей обрушить на него не силу копий и стрел, но силу соблазна. К Зефиру было легко приблизиться ‒ его ветер был ласков, позволял красоваться и кружиться в воздухе. - Ах, какой прекрасный юноша! ‒ воскликнула одна из крылатых бестий с рыжими волосами, что осмелилась подлететь ближе всех к Зефиру. Прозрачные ткани едва скрывали тело, а движения были нарочито соблазнительны. Она красиво и плавно демонстрировала себя перед самым спокойным и безобидным из братьев. Суккуб приближалась к нему в медленном танце, где каждый взмах крыльев, каждый изгиб был обещанием наслаждения. - Верно! К чему тебе эти скучные суровые братья? Мы покажем тебе такую красоту и нежность, что будет приятнее твоего бриза! ‒ пропела другая суккуб, на сей раз с черными как смоль волосами. Она подлетала к Зефиру чуть сбоку, стараясь не угодить под ледяной шторм Борея. - Такой прекрасный юноша должен быть лучшим, самым сильным ветром. Позволь нам потанцевать с тобой. Позволь нам открыть тебе новую силу! ‒ заигрывающим, томным голоском прощебетала третья бестия, зажимавшая западный ветер с третьей стороны.       Зефир чуть отвел взгляд и покраснел, выдавив из себя смущенную улыбку, очевидно не ждал ласковых слов и комплиментов от окружающих его суккубов. Наверное думал, что накинутся на него да растерзают, как пытались это сделать пернатые воительницы с тремя его братьями, да безуспешно. - Простите, красавицы, но Хлорида навсегда в моем сердце. А вы, сколько бы ни старались, сколько бы ни красовались, не заставите меня забыть жену, ‒ смущенно и вежливо ответил Зефир, стеснительно опуская глаза как юноша перед зрелой красавицей. - Твоя Хлорида далеко, милый. А мы здесь. Позволь лишь коснуться тебя ‒ и ты сам захочешь большего, ‒ настаивала главная соблазнительница, уже переходя на шепот. - Да, позволь нам вместе улететь на крыльях ветра в мир удовольствия, где ты забудешь обо всем. Даже о своей женушке! ‒ не удержалась вторая бестия, забыв об изяществе и подлетев слишком близко.       Лицо Зефира окаменело. Смущенный юноша исчез, уступив место суровому воину. Ласковый бриз сменился ледяным дыханием гнева. Крылатые соблазнительницы почувствовали, как ветер вокруг них, бывший до того спокойным и мягким, стал грозной бурей ‒ той самой, что разбивает о скалы корабли и вздымает волны до небес. Поняв ошибку, суккубы обнажили клинки, а некоторые призвали из воздуха темные копья, сотканные из эфира тьмы. Зефир лишь покачал головой, глядя на их жалкие приготовления с разочарованием. - Вы прекрасны, спору нет. Но мое сердце принадлежит Хлориде! А вы... Убирайтесь отсюда, пока целы, ‒ холодно произнес Зефир, в чьем голосе не было никаких эмоций, никакой свежести или тепла.       В то же мгновение западный ветер взорвался ураганом - тем самым, что топит корабли и сметает с палуб моряков. Короткий взмах руки и из тонких пальчиков юноши вырвались тысячи крошечных лезвий, которые словно рой пчел устремились на растерявшихся соблазнительниц. Уколы были несильные, не смертоносные клинки Борея или Нота, но их было много, слишком много. Суккубы старались закрыться крыльями, пробовали вытянуть вперед нежные ладони и сформировать щит из своего эфира.       Наконец терпение лопнуло у рыжеволосой бестии, той, что первой пыталась заигрывать с богом. Чуть поднявшись над своими подругами, она сложила руки в один мощный кулак. По жилам понеслась энергия и сконцентрировалась в кончиках её пальцев, на которых заплясало темное пламя. - Почему ты был так холоден с нами? Может тебя просто нужно согреть нашей страстью? ‒ съязвила воительница, в руках которой уже клубился шар огня, готовый сжечь Зефира дотла. - Огонь? Неплохо. Но что питает любое пламя? ‒ Зефир лишь усмехнулся и сделал легкий взмах руки, сомкнув пальцы в хватательном движении.       Воздух вокруг предводительницы, желавшей метнуть огненный шар, будто бы сжался и испарился. Пламя, начиненное темным эфиром, погасло без остатка, задохнувшись без воздуха, а сама соблазнительница ухватилась за шею тонкими пальчиками, царапая шею длинными ногтями. Воздух вокруг нее будто исчез, оставив суккубу задыхаться, пока обмякшее тело не полетело вниз. Две подруги метнулись вниз за предводительницей, позабыв о строе и защите.       Этого Зефир и ждал. Строй распался, щит, что защищал от лезвий, превратился в решето. Мгновенно бог ветра послал еще тысячи и тысячи мелких осколков в растерявшихся суккубов. Они забыли о красоте и изяществе, позабыли про свои соблазны и хаотично пытались закрыться щитами из темного эфира от его лезвий. Но клинков было много, слишком много. Клинки резали руки, царапали ноги до крови, впивались в нежную плоть. Крик не менее десяти изрезанных бестий ласкал слух Зефира.       Ответом ему стали шары тьмы, которые обозленные соблазнительницы стали метать один за одним и со всех сторон. Они забыли о защите, видя что она бесполезна и решили отомстить за своих сестер как следует поджарив бога ветра. Зефир взмахом руки гасил часть шаров в воздухе, часть отклонял порывами ветра, от некоторых приходилось увёртываться. Раз или два проклятое пламя облизало нежную кожу бога ветра. Один шар обжёг ему ноги, другой полоснул по лицу, но защитные чары уберегли кожу от ожогов. Но это лишь распаляло Зефира, злило еще сильнее и шквал его лезвий лишь усиливался, разя нерасторопных метательниц огня.       Эльрафиен с бессильной яростью смотрела на разбушевавшуюся битву в небесах. Она хотела бы помочь своим подругам, она могла бы натянуть тугой лук и вогнать стрелу каждому из четырех братьев точно в глаз, но вихрь был слишком силен. Она могла лишь немного сдержать, урезать их силу, но этого было мало. Гарпии, которых швыряло воздушными потоками, чьи крылья рвали ледяные кристаллы, продолжали сражаться, отважно и смело. Но результата не было. Каждую минуту с небес с криком падала одна или две беспомощных воительницы с пробитыми, изрезанными крыльями, покрытые кровавой пылью или холодным инеем. Кому-то везло и колдуньи Эльрафиен успевали поймать их в магическую сеть у самой земли. А остальные камнями падали в холмы позади, в город или в бушующие воды Эвксинского Понта с жадностью пожиравшие любую добычу. - Дело сделано, нам надо уходить, ‒ прогремел в небе сухой, скрипучий голос, от которого стыла кровь в жилах и тело бросало в мелкую дрожь. - Эй, брат, мы только разгулялись! ‒ в недоумении бросил распаленный Нот из своих черных как ночь туч. - Верно, эти крылатки совсем обнаглели! Давай до конца ощиплем этих куриц! ‒ добавил от себя Эвр, который только-только вошел во вкус. - Брат, их еще вон сколько! ‒ указал Зефир на отступавшие разрозненные группки суккубов и гарпий, которых осталось от силы несколько десятков. - Это приказ! Надо успокоить море! ‒ проскрипел в ответ немногословный Борей, четко давая понять, что на этом их бой окончен.       Побурчав, Эвр и Нот всё же унялись и ужасающий шторм с черными тучами, побивший большую часть крылатых воительниц, стал успокаиваться и стихать. Зефир же, успокоившись и выплеснув весь накопившийся гнев, вновь стал веять прохладой и легким бризом. У них очевидно был какой-то замысел, который Эльрафиен не видела и не понимала. Она разглядела несколько легких ран на теле Борея, видела как Зефир потирал плечо, которое пожгло огненным шаром одной из суккубов. Да, её воительницы потрепали богов, но цена оказалась чудовищной. Из почти сотни крылатых воительниц и соблазнительниц в строю остались от силы десятка два, остальные либо погибли, либо были серьезно ранены. А боги... боги лишь посмеялись над Эльрафиен, развеяв её замыслы как дым.       Братья ушли победителями, с гордо поднятой головой, показав, что лишь они властны над ветром. И всё же крылатки изрядно потрепали их, выпили немало крови и отняли много сил. По крайней мере Эльрафиен надеялась, что в ближайшее время они ее снова не побеспокоят.       «Была бы здесь эта дура Исшара... Или эта заучка Эфира...» ‒ пронеслись на миг в голове Эльрафиен мрачные мысли, которые она тут же поспешила выбросить подальше. Нет, она достаточно сильна и без них. Ей не нужны старшие сёстры, чтобы победить, чтобы доказать свою силу. Да, она лишилась воздушной поддержки, но на земле битва шла успешно. Ошеломленные бурей скифы и дочери Ехидны, штурмовавшие стены воспряли духом и продолжили теснить слабаков эллинов вниз со стен.       Эльфийка, довольная временным успехом, окинула взглядом поле брани. Повсюду в небе кружили вырванные перья, на земле за стеной лежали десятки разбившихся, истерзанных, изорванных ветром гарпий или суккубов с перебитыми крыльями. Завывание бури и шторма сменилось стонами раненых и умирающих воительниц. Еще час назад они самоуверенно порхали в воздухе, играючи пикируя на ничего не подозревающих врагов, но битва продолжалась, она не была проиграна, нет. Эльрафиен и не собиралась ее заканчивать. Люди, до того скованные страхом, после избавления от гарпий и суккубов воспряли духом и сражались с утроенным усердием. Но и этого было мало. Что могли сделать люди, пусть даже и сильные, против такой свирепой злобы, против первобытной степной ярости и животной страстной похоти дочерей Ехидны, в чьих жилах пульсировал тёмный эфир?       Вот уже над одной из башен ящерка в панцире, с торчащей из плеча стрелой, гордо размахивала потрепанным стягом Эльрафиен, сбросив с бастиона знамя Асандра. На другой башне бой кипел уже на самой вершине, где несколько ламий с саблями и копьями окружили плотным кольцом десяток пельтастов и гоплитов, что были отрезаны от других защитников. Новые волны сарматов и скифов, выпустив стрелы по боспорцам, ползли на стены, обнажив клинки. Слух резали крики раненых и стоны умирающих, а порой и стоны страсти — некоторые дочери Ехидны уже предавались утехам под стенами. Они тут же принялись делить пленников.       Эфира наладила хитрую систему, дабы снизить потери со стороны своих врагов. При штурме дети Ехидны переправляли павших, раненых и сдавшихся врагов в тыл, где их уводили подальше от битвы. По правилам дележ трофеев начинался после победы, но некоторые нетерпеливые твари принялись выбирать себе пленников прямо в разгар битвы. До ушей Эльрафиен долетел гулкий звук удара железа о дерево, сладостный для слуха хруст и треск, с которым огромный таран бил в ворота. Пока защитники были скованы боем, десяток огриц и минотавров дотащил огромный таран до ворот. Один удар, два, три... На четвертый удар вековые врата Пантикапея с треском раскрылись и по рядам атакующих прокатился победный клич, а Эльрафиен позволила себе довольную улыбку, предвкушая триумф. - Ха! Видишь, Эфира? Я и без тебя справилась! ‒ самодовольно произнесла эльфийка, неторопливо спускаясь с одной из башен. Стоило лишь дойти до ворот и вступить в Пантикапей как победительница и новая правительница.       Тут с юга, со стороны моря, которое успокоилось после игрищ братьев-ветров, показалось несколько точек. Их можно было принять за огромных птиц, но Эльрафиен без труда узнала знакомых гарпий. Сначала ей показалось, что возвращаются её воительницы, унесённые бурей к Эвксинскому Понту. Но, присмотревшись получше, она не узнала ни одной из пяти крылатых воительниц. Летели они быстро, словно боясь, что снова вернется Борей со своими братьями, держа путь прямо к Эльрафиен.       Бой продолжался, а эльфийка замедлила шаг, наблюдая, как торопливо машущие крыльями гарпии опускаются перед ней. - Что вам нужно? Неужто Эфира решила узнать об успехах младшей сестры? Передайте ей: даже вмешательство Борея с братьями меня не остановит! ‒ надменно задрав голову, отчеканила Эльрафиен, словно принимала доклад от каких-то мелких чиновников. - Эльрафиен, немедленно отводи войска от стен! Это приказ Эфиры, прекращай эту бойню! ‒ срывая голос, проклекотала изможденная гарпия. - Что за чушь?! Мы продолжаем — они вот-вот дрогнут! Мы уже почти в городе! ‒ резко и грубо ответила Эльрафиен, смеряя посланницу недовольным взглядом. ‒ Это все потому, что моя сестра хочет забрать мои лавры и не верит в мои силы?       От этих мыслей в теле эльфийки закипала кровь, а ее руки сжимались в кулаки, да так, что белели костяшки пальцев, а длинные ногти впивались в плоть. Эльрафиен закусила губу от возмущения, переходящего в бессильную ярость. Сначала эти проклятые боги, затем невесть откуда взявшиеся свежие силы у защитников, которые должны были уже дрогнуть и сдаться. А теперь еще и приказ от старшей сестрицы, которая сама же предложила этот вариант. А ведь город вот он, протяни руку, возьми, да схватись покрепче и он признает ее. - Нет, я останусь тут и продолжу штурм. Вот увидишь, мое знамя к закату будет развеваться над Пантикапеем — хочет того Эфира или нет!! ‒ в ярости выпалила Эльрафиен, размахивая кулаками. Она не желала с позором отступать, не сегодня, не в день который должен был принести ей триумф. И этот триумф отделяли от нее лишь несколько часов жестокой схватки — новые реки крови детей степи и дочерей Ехидны. - Госпожа Эльрафиен, это приказ! Эфира не может оказать помощь! Над южным морем бушует шторм, которого я в жизни не видела, наши корабли не могут подойти к берегу! ‒ не без раздражения и ярости в голосе кричала гарпия, удивляясь упрямству Эльрафиен, которая была готова продолжать эту бойню и мясорубку в невыгодных для себя условиях. - И что? Если моя сестра добровольно отказывается разделить мой триумф я что, должна тоже уйти вместе с ней? Нет уж, я долго этого ждала, мы взяли стены, взяли башни. Ворота превратились в груду щепок. Еще немного и падет сам город. Силы этих жалких мужчин на исходе, они уже дрожат, чувствуют приближение своей судьбы! ‒ заключила Эльрафиен, не желая и думать, мыслить об отступлении, когда победа казалась так близка. - Но госпожа Эльрафиен. В Меотиде... В спокойной Меотиде там корабли, десятки кораблей, идущих к Пантикапею. К ним плывут сотни, сотни железнобоких людей! ‒ затараторила гарпия, яростно размахивая крыльями, словно пытаясь остудить пыл эльфийки, чтобы та думала на холодную голову.       Эльфийка не сдержалась и от раздражения топнула ногой, сжав зубы до скрипа. Она была в нескольких часах от главного триумфа в своей жизни. Оставалось лишь чуть-чуть поднажать, добавить сил. Но с другой стороны... Этот проклятый ветер, эти проклятые божки, что развеяли в прах ее план. Эти поганые фанагорийцы и их друзья, явившиеся так вовремя, будто сама Тюхэ решила посмеяться над Эльрафиен. Если час или два назад, защитники Пантикапея готовы были дрогнуть, то теперь... Теперь бой обещал затянуться до ночи и вряд ли мудрейшая Эфира предсказала бы его исход. - Сигнальте отступление. Отходим с боем в лагерь! Пусть эти людишки порадуются победе в недолгое отпущенное им время. Пусть думают, что победили нас. Тем больнее им будет, когда мы вернемся и и сотрем в порошок их стены, втопчем их самих в грязь! ‒ плюясь злобой и яростью отдала столь нежелательный приказ Эльрафиен.       Раздался длинный, звучный сигнал рога, заставивший эльфийку затрястись от гнева. В такт этому унижению забили барабаны — словно отбивая похоронную поступь ее амбициям, посылая четкий приказ отступать. Раненые и обозленные, как сама Эльрафиен скифы, сарматы, дочери Ехидны стали отступать лицом к стенам. Не было бегства или паники, были ярость, неудовлетворенность, жажда мести. Как и Эльрафиен ее воины были готовы и дальше ломать зубы о стены Пантикапея, рубить и кромсать его защитников, прокладывая дорогу к акрополю.       Вожди варваров, что гнали своих воинов на залитые кровью стены, застыли в недоумении. Не ждали они, что наполнявшая их гневом и яростью Эльрафиен сама откажется от битвы. Дочери Ехидны, прогрызавшие и прорубавшие себе путь через ряды защитников, уже готовившиеся делить пленных мужей и приступать к долгожданному пиршеству, недовольно зашипели, выражая свое недовольство. Казалось, еще чуть-чуть — и даже подкрепления с другого берега Понта станут пленниками, присоединившись к тем, кого уже стащили со стен. Однако ослушаться приказа повелительницы Эльрафиен не осмелился никто, ни гордые скифы с сарматами, ни заведенные дочери Ехидны.       Бой не был проигран, но был окончен для орды, что уже готовилась пировать на руинах столицы Боспора. Но несмотря на всю злобу, всю ярость, всю ненависть, позор и унижение, Эльрафиен отступила. Пусть людишки пируют и радуются тому, что выиграли себе день или два свободы. Настоящий охотник готов ждать. Даже упустив дичь, он не бросит погони — пойдет по кровавому следу, пока не загонит добычу в угол. Ее охота не закончится после одной неудачи, ее охота только начинается. И в следующий раз, через день или два она загонит добычу и с удовольствием спустит с нее шкуру.

******

      Лучи солнца потихоньку падали на дома за стеной, затем на саму стену, а после насыщали своим светом степь. Рассвет. Тот миг, когда по словам стратега Тимосфена началась бы атака, первый натиск врагов. Усталые глаза уже битый час высматривали в однообразной траве, опостылевшей тропе хоть какое-то движение. Весеннее солнце совсем не грело, поэтому закутавшись поплотнее в шерстяной плащ Гермий смотрел вдаль. Солдаты начинали уже откровенно скучать, пытаясь больше согреться и укрыться от шквального ветра, превращавшегося в настоящую бурю, которая, однако, скоро унялась. - Струсили небось? Не ждали, что мы будем готовы? ‒ послышался юношеский голосок откуда-то справа. Молодой пельтаст с набором копий в руке постукивал ими по стене, явно желая всадить их в какого-нибудь страшного варвара или неведомое чудище, чтобы потом хвастать перед друзьями. - Дурак, не испытывай богов и моли их, чтобы они струсили! ‒ шикнул на него старый пращник, сжимавший морщинистой рукой амулет, совсем не разделявший настроя юного соратника. ‒ О, Афина, Зевс и Гера защитите нас...       По ушам ударил рев тысячи труб. Сигналы рога взорвали рассветную тишину так, что Гермию показалось, что он оглох. Разгоряченные юноши, до того потрясавшие копьями, размахивавшие щитами, мечами и дубинами оцепенели. Румянец испарился, словно его и не было, уступив место мертвенной бледности. Началось.       Из-за холмов в успокоившееся небо взмыли сотни, если не тысячи мелких точек, которые Гермий бы принял за птиц, до ужаса перепуганных. В эти же минуты угрожающе завыл ветер, что едва не сорвал знамя с древка старого воина. Воздух крутился, кружил в безумном вихре. Крик, рев самой стихии закладывал уши, разрывая их изнутри, будто бы сама природа решила явить свой гнев и свою мощь жителям осажденного города. С каждым мгновением крылатые силуэты вырастали из точек в чудовищ — женщины с хищными лицами и размахом крыльев в три человеческих роста. Кожаные доспехи едва прикрывали их тела, а когти на ногах поблёскивали, как отточенные кинжалы.       Но вихрь... Вихрь был силен, как ни пытались лавировать гарпии и их подруги, ловя крыльями капризный ветер, он все равно уносил их в сторону, заставлял лететь ниже, пригнувшись, подстроившись под стихию, которая была неподвластна даже чудовищам. - Боги... Сколько их? ‒ прошептал побелевший от ужаса юноша. - Не считай сколько их, мальчик, считай скольких ты убьешь! ‒ попробовал приободрить его опытный вояка, но даже ему стало не по себе от того, что на них надвигалось.       Сквозь рев стихии долетал яростный клич тысяч глоток. Орущие скифы с гиканьем неслись к стенам на быстроногих конях, пока над ними с жутким клекотом парили гарпии, словно пытаясь перепеть, перекричать ветер. Где-то вдали через холм медленно и неуклюже переползал большой таран с бараньей головой.       Гермий почувствовал, как его желудок холодеет изнутри, как крутит в жутком танце. Руки, впервые державшие оружие всерьез задрожали и даже отцовский шлем стал теснее, будто желая раздавить голову недостойного наследника.       Каждое мгновение казалось вечностью, а орда чудовищ и варваров неумолимо приближалась, яростные крики, клич уже долетал до стен вместе с первыми стрелами. Пусть природа плясала и ярилась, стрелы скифов неумолимо сыпались на стены. Глухой стук о камень, треск сломанного древка, свист тех стрел, что все же перелетели стену, наполнили уши. Воины инстинктивно подняли щиты, закрываясь от скифского дождя и могли лишь благодарить богов за то, что сильный ветер не дал этому опасному дождю перерасти в смертоносный ливень. - Они утыкают нас как подушку для игл! ‒ возопил молоденький пельтаст, уронивший копье и теперь державший свой хлипкий щит двумя руками. - Не переживай, не утыкают, у них другая задача, ‒ быстро определился опытный гоплит, косясь из-под массивного щита вниз.       И действительно, опустив взгляд Гермию предстала картина, от которой он чуть не выронил тяжелый щит. Пока скифы осыпали защитников градом стрел, внизу к стенам подбирались эти чудовища. В ответ в них летели лишь редкие дротики и камни от немногочисленных смельчаков, которые не боялись подставиться под скифские стрелы. Со звоном одна из стрел сломалась о щит Гермия. Краем глаза он увидел, как на сбитом наконечнике сочилась какая-то фиолетовая дрянь с чуть сладковатым и едва дурманящем ароматом. Стрелы, казалось, были готовы затмить небо, а скифы и сарматы припасли их на три войны вперед. Один за другим падали защитники, подкошенные стрелами в шею, ноги и руки. С криком, быстро перешедшим в хрип свалился юноша рядом с Гермием, пытаясь вытащить стрелу, впившуюся ему в шею, из которой однако не хлестала обильная кровь. Но даже такого обстрела этим тварям было мало, чтобы сломить защитников. Выглядывая из-за массивного щита, об который уже сломалось не меньше пяти стрел степняков, Гермий задрожал от ужаса. Он хотел призвать на помощь всех известных ему богов и богинь, но слова предательски застряли в горле, трансформируясь, сжимаясь в беспомощный крик ужаса и отчаяния.       В небо взметнулись десятки паутинных нитей — где-то внизу, у подножия стен, девы-пауки раскидывали свои сети. Липкая паутина сплеталась в огромный невод, который, казалось, пытался поймать сам ветер. Буря, что ревела и бушевала над головами воинов потихоньку стихала, замедлялась и замирала. А потом настал их черед и небо разорвал визг первобытной ярости и желания. - О, Зевс, Аполлон, спасите... ‒ прошептал старик-ветеран, устремив взгляд в небо.       Там, едва не задевая крыльями зубцы башен, с торжествующим клёкотом кружили гарпии. Их когти — длинные, изогнутые, как серпы — сверкали в утреннем свете. Они кружили в смертоносном хороводе, небесной карусели, уклоняясь от стрел и копий, что тщетно метали в них защитники. А затем, выждав миг, пикировали вниз на беспомощных против такой силы воинов и утаскивали их с собой в небеса как пушинки. Вот одна из гарпий с зеленым оперением схватила когтями стрелка на башне и тут же взмыла под облака. А другая тварь с синими перьями, широко расправив крылья полетела прямо на Гермия. Страх, предательский страх пронзил руки и ноги, что перестали слушаться и торговец вином рухнул на колени, как подкошенный, позволив острым когтям просвистеть над головой и оцарапать шлем.       Птицедевы безнаказанно витали над стенами, упиваясь своим могуществом. Для них это была, детская забава, в которой им даже не могли толком дать сдачи. Это было больно и досадно вдвойне, вызывало отчаяние и рождало бессилие. Какой смысл сражаться с тем, кому ты даже не можешь нанести вред, по кому даже и попасть-то толком нельзя? Гермий чувствовал, как страх и это отчаянное бессилие медленно течет по жилам, сковывая все тело. - Эй, красавчик, бросай оружие, все равно не попадешь! ‒ проворковала одна из птиц, зависнув над Гермием, распахнув свои крылья.       Гермий хотел закричать, но слова застряли в горле, душа его страхом. Хотелось убежать, но ноги словно окаменели и вросли в стену. Хотелось ткнуть эту наглую тварь копьем, но руки онемели и гоплит застыл словно в трансе, глядя на медленно опускавшуюся хищницу. Та даже особо себя не скрывала и с гордостью, вызовом демонстрировала едва прикрытое тело. И к своему стыду, Гермий даже на пороге гибели не мог отрицать его кошмарной красоты. Эта тварь завораживала, словно танцуя в воздухе, маня своими изгибами и ломая волю к борьбе. - Опусти оружие, мой милый. Позволь мне унести тебя... туда, где нет боли, нет страха. Только я... и ты! ‒ сладким шепотом обещала птицедева, как будто позабыв о происходящей вокруг битве. Себе главное блюдо дня она уже выбрала.       Гермий едва не поддался наваждению, когда его пальцы нащупали медальон, который вывалился из-под панциря. Перед глазами вновь предстали прекрасная Гликария и невинная Никея. Они протягивали ему свои тонкие руки, которые он пытался ухватить, словно утопающий. Он вспомнил. Он вспомнил за что он пошел сражаться и ради чего. И эта крылатая бестия не сможет одурачить или обмануть его. - Бейте их копьями, укройтесь щитами! ‒ раздался словно издалека окрик старого ветерана.       Крик прямо над ухом привел Гермия в чувство. Мимо просвистело копье, которое лишь чиркнуло воздух рядом с крылатой бестией и та без труда от него уклонилась, злобно зашипев в ответ. Пришедший в себя Гермий поднял тяжелый щит и подрагивающей рукой выставил копье. - Проклятье! Аид тебя побери! ‒ стал сыпать проклятиями и угрозами ювелир Клеон с другого конца стены, да так, что его брань, вероятно, слышали даже в акрополе. ‒ Внизу! Посмотрите вниз, ротезеи!       Пользуясь хаосом в небесах, эти твари вплотную подошли к стенам и спешно карабкались на них. Косматые скифы с дикими воплями, от которых стыла кровь даже у закаленных воинов. Следом шли накачанные мускулами воительницы с огромными топорами, все они неумолимо поднимались наверх. Лестницы, арканы из липкого паучьего шелка, все это годилось, чтобы забраться на древние стены. По тонким белым лианам, что казались прочнее железа, подбирались девы-пауки с восьмью ногами. На их спинах гордо восседали ящерки в железной броне. Но гарпий и крылатых соблазнительниц оказалось недостаточно — на штурм пошла грубая сила, с которой человеку было не под силу справиться. - О боги, спасите нас... ‒ прошептал побелевший от ужаса юный пельтаст из семьи рыбака, выронив копье из оцепеневших рук. - Не моли богов о помощи, малец! Бери копье и бей! Сколько раз увидишь, столько раз и бей! Мольба тут не поможет! ‒ привел его в чувство старый ветеран, который отвесил юнцу затрещину.       Враг упорно приближался. Вот первые скифы-великаны запрыгнули на стену, размахивая огромными мечами и топорами. С другой стороны стены по лестницам поднялись несколько грубоватых тварей с дубинами и секирами. С третьей, возле ворот явились сами восьминогие ткачихи с наездницами. О фаланге, каком либо строе приходилось забыть. На этой стене теперь каждый был сам по себе.       Эта сеча была страшнее худших ночных кошмаров. Гермию повезло, опытный ветеран Фаларис успел закрыть его щитом и встать между испуганным виноделом и рослой чешуйчатой воительницей. Старый воин еле успевал отбивать быстрые выпады ящерки, что виртуозно выписывала в воздухе сложные фигуры клинком, словно танцуя. Гермий быстро прижался спиной к опытному воину и выставил щит. Как раз вовремя, чтобы отвести в сторону шипастую орочью дубину. - Гр-р! Чешуйчатая, вали отсюда, они — моя добыча! ‒ рявкнула на змеехвостую подругу здоровенная женщина, усеянная мускулами не хуже Геракла. - Да ты и с одним еле справишься, грубиянка! Ты дерешься, как скотина, без грации! ‒ оскалившись, зашипела в ответ ламия, заползшая на стену. Одной рукой она держала простенький щит, а другой копье, которым виртуозно описывала замысловатые фигуры, стараясь найти слабое место в броне молодого гоплита. - Хватит грызться, здесь мужчин на всех хватит! ‒ пропела томным и сладким как мед голоском воительница с крыльями нетопыря, паря с коротким клинком в одной руке, а другой посыпала защитников какой-то дрянью.       Гермий понятия не имел, чего они хотят, как и Фаларис. Но их жадные, жаждущие ухмылки, странные намеки и насмешки не обещали ничего хорошего. Их оружие было легким и притом смертоносным. Один удар и даже могучего гоплита покидали силы. Но хуже то, что всех, кого они поражали, стаскивали вниз со стен. Гермий не хотел даже думать о том, что происходило с телами несчастных и отчаянно прятался за щитом, отвлекая на себя разъяренную орчиху с шипастой дубиной. - Их вообще возможно убить?! ‒ в бессильной злобе выпалил в небо Фаларис, только что резанувший клинком мускулистую громадину. Густая фиолетовая кровь брызнула на клинок, но орчиха лишь оскалилась, не замечая раны.       И небеса разверзлись. Могучий ветер загудел и заревел так, что заставил пригнуться грозных орчих и скифов. С древка срывались, разлетались в клочья знамена, а фиолетовый невод, что охватил небо, сгинул в поднявшемся шторме, словно ветхая паутина. Гарпии, что до того терзали солдат, в недоумении и панике смотрели в небеса, которые перестали быть им домом. Это был шанс. Слабенький, ничтожный, но шанс спасти и защитить свой город. - О боги, вы услышали нас! ‒ прокричал юный пельтаст, которого едва не унесла в своих объятиях коварная суккуб, но ветер отшвырнул ее куда-то за стену. - Не радуйся, как услышали, так и забудут! Наше дело в наших руках! ‒ поумерил пыл ликующих воинов ветеран, зная капризную природу Тюхэ.       Но даже вмешательство богов не позволяло людям выиграть битву. Олимпийцы и сыновья Эос лишь помогли боспорцам уравнять шансы, избавив их от воздушных атак, да бесконечного ливня стрел. Можно было бы этому порадоваться, но внизу, под стенами была армия этих тварей, которая без проблем добралась до укреплений, пользуясь беспомощностью защитников. Да, вихрь отвлек, удивил атакующих, но не убавил их пыла. Защитники воспряли духом. Пользуясь заминкой орчихи, что в очередной раз замахнулась дубиной и посмотрела на бушующее небо, Гермий рубанул ее по руке клинком, заставив отступить назад. Над стенами теперь гремели не только яростные вопли, клекот и визги варваров, а знакомые боевые кличи Боспора, с которыми столетиями шли на смерть и добывали победы воины Пантикапея. Гермий видел, как падшие духом гоплиты и пельтасты уверенно сжимали копья и щиты, как стали держаться друг друга, стараясь выстроить непреодолимую ощетинившуюся лезвиями стену против захватчиков. А те, похоже, слегка растерялись, не ожидая такого исхода. - Что за... Берегись! ‒ еле успел крикнуть пельтаст, указывая на взмывшую вверх белую петлю.       Гермий обернулся в сторону восточной башни. Прямо на его глазах сквозь зубцы пролетела белая петля, подобно тем, что используют степняки, перегоняя свой скот. Нить быстро нашла свою цель и, как змея, обвила тело гоплита. Легкий рывок и воин в тяжелых доспехах выронил и копье и щит, а сам плюхнулся на стену. А петля неумолимо потянула его вниз, к самым зубцам. - Спасите! На помощь! ‒ отчаянно звал на помощь один из гоплитов, на руку которого налетел паучий аркан.       Гермий, собрал волю в кулак и, выхватив меч, что было сил рубанул по нити, что тащила гоплита к краю стены. Меч с сочным, чавкающим звуком впился в липкую, вязкую паучью нить. Как будто винодел решил перерубить смолу. Нить, натянутая почти до предела лопнула, освободив бедолагу от захвата, который тотчас пополз в сторону башни, не желая снова стать мишенью какой-нибудь арахны.       Сеча продолжалась. Монстры не ослабляли напор. Наоборот с новыми силами и растущей яростью набрасывались они на защитников при поддержке своих степных союзников. Один за другим вокруг Гермия падали молодые пельтасты и опытные гоплиты, что старались утянуть за собой к Харону как можно больше врагов. Вот стрела впилась в лицо юному пращнику, что как подкошенный упал со стены в город. Или скиф с топором, смазанным ядом срубил, словно дерево закованного в медь воина у башни. - Отступайте! Отходите со стены, живо! Спиной к городу, щитами к врагам! Запритесь в башнях и на бастионах! Не дайте им спуститься в город! ‒ долетели сквозь лязг и крики слова Тимосфена, что руководил обороной стен.       Молодой стратег, стоя на самых воротах у оборванных штандартов отчаянно жестикулировал, выражая все, что он думал о происходящем. Его голос, надрывающийся и прерывистый тонул в шуме сражения и хаосе боя. Флейтисты рядом пытались перекрыть его сигналами, но и они были бессильны. Организация, что так выгодно отличала жителей Боспора от их врагов практически рассыпалась.       А скифы с дочерями хаоса продолжали карабкаться на стены. На место каждого павшего степняка поднимался новый, на место каждой раненой твари являлась еще одна. С неба на защитников и штурмующих щедро сыпались перья и какие-то осколки, подобные граду, что стучали по стенам, шлемам и головам. Порой с жутким клекотом камнем падали изувеченные птицедевы и крылатые соблазнительницы, расшибаясь о землю или крыши домов.       Перед Гермием разверзлась картина страшного хаоса. Воины Боспора едва успевали отходить в башни или к лестницам, ведущим в город, рассчитывая задержать врагов там. На стенах оставаться было невозможно, вихрь, хаотичный град стрел, бесконечные атаки неубиваемых тварей против простых людей, многие из которых впервые держали оружие в руках. Они сражались храбро, отчаянно, самозабвенно, казалось даже не хуже легендарных героев прошлого. Но они были всего лишь людьми. Людьми, которые ничего не могли поделать против такой свирепой злобы, яростной силы и черного колдовства, что было неведомо даже жрецам Гекаты.       Снизу, с города и с крыш в монстров и скифов полетели камни, стрелы, копья, куски черепицы, дабы те не смели даже думать о том, чтобы спуститься вниз. В ответ на стены стали подниматься скифы и остроухие лучницы, отвечавшие боспорцам своими стрелами. Оборона трещала по швам, но Гермий, как и Фаларис продолжали стоять, прикрыв щитами спуск и выставив вперед копья. - Гермий, бегом к воротам! Приказано было отступать, значит отходим! ‒ донесся из-за спины крик десятника, который надрываясь, все же перекричал вихрь. ‒ Мы с гончарами прикроем эту лестницу! Тимосфен приказал железным и бронзовым бежать к воротам!       Вместе с несколькими счастливчиками Гермию удалось спуститься по влажным от крови ступенькам. О боги, как тяжело было в этом шлеме, панцире, с этим щитом. Страх и ярость, вот все что удерживало гоплита на ногах после долгой схватки. Он чувствовал как ноет все его тело, как в каждую клеточку его тела впивались иглы усталости, утомления, как пылали спина и руки. В бою он этого не замечал, но сейчас, улучив момент, когда один враг остался позади, а тот что ждал его, еще не показался, на Гермия разом накатила волна изнеможения, что он едва мог стоять на ногах. Могучий Фаларис, что своим опытом и советами спас немало жизней, включая неопытного винодела, без сил прислонился к стене, жадно хватая и осушая залпом до дна поднесенную фляжку. - Проклятье... Они не заканчиваются... ‒ прохрипел старый гоплит, осушая флягу. Гермий не видел его глаз, но по голосу чувствовал, что даже такая глыба как Фаларис чувствует страх. Еще одна или две таких волны и кончатся защитники великого города.       Из улочек Пантикапея вывались к стенам наспех подготовленные и собранные отряды из легких пельтастов, вперемешку с редкими гоплитами. Они бросались к башням, поднимались на стены, лишь бы сдержать неприятеля и не дать ему закрепиться. Гермий окинул глазами под запотевшим шлемом укрепления. На одной башне справа и двух слева развевались знамена со змеями и лошадями, а заодно оттуда же сыпались стрелы и копья на головы защитников. На северной стене кипел ожесточенный бой между степняками и греками и варвары своей яростью гнали, сталкивали врагов вниз, в город. На стене чуть южнее в смертоносном танце кружили ламии, сбивая боспорских воинов своими хвостами. Ну хоть гарпии и нетопырки больше не беспокоили.       Могучий удар заставил древние створы Пантикапея дрогнуть, но они выстояли. Гермий, тяжело дыша под душным и тяжелым шлемом, все же собрал волю в кулак и сжал влажное древко копья, которому мало было еще нечистой варварской крови. Новый удар, а затем еще и ворота понемногу прогнулись, осыпая щепками столпившихся защитников.       И вот первые створы раскрылись под ударом сверкающей бараньей головы огромного тарана, который оставил им на память солидную дыру. В проломе стояли эти чудовища и редкие скифские воины-великаны. Гермий уже насмотрелся на этих чудищ со стен, но видеть их вблизи перед собой, на расстоянии пяти-шести копий... Это вызывало страх. Огромные мускулистые тела, покрытые рубцами и шрамами, массивные дубины и топоры. Ростом эти твари превосходили людей. И особенно ухмылки этих чудищ ‒ голодные и жаждущие. Они будто смотрели не на врагов, а на щедро накрытый стол, к которому их приглашали. - Прощай, Гликерия... Прощай, Никея... ‒ прошептал себе под нос Гермий, застыв от ужаса. Он не питал иллюзий или надежд. Он уже чудом выжил в схватке на стенах, но видимо мойрам было угодно отправить его сегодня к Харону.       Сверху, с галерей внутренних стен и вершин башен в тварей летели камни, копья, некоторые пытались лить масло и смолу из котла, но в последний момент были остановлены молодым Тимосфеном. Для пробивших древние врата громил - минотаврих и огриц летевшие сверху камни были не опаснее капель дождя. Потрясая топорами и дубинами, призывно рыча они готовились к последнему натиску. - Эй, мы спасены, смотрите! ‒ прокричал, срывая голос, юноша-пельтаст с залитым чужой кровью лицом. Его тонкая рука, которая казалась тоньше его дротиков указывала назад в город.       Гермий не удержался и обернулся. В лучах солнца блистали и сверкали острые шлемы и наконечники копий. Тяжелая броня звенела с каждым шагом, что отбивали воины с огромными щитами. Но кто? Откуда? Присмотревшись получше сквозь щели тяжелого, удушающего шлема разглядел воин символы голов лошадей, рыб и птиц. Глаз торговца сразу распознал символы городов с другого берега Эвксинского Понта. Фанагорийцы, гермонасцы и горгиппийцы шагали по улицам города словно на торжественном параде, не сбивая шаг и держа строй. Копья еще вздымались вверх, но понемногу клонились вниз, требуя крови чудовищ и варваров. Они двигались неспешно, неумолимо, точно красовались на торжественном параде, а не шли на смертный бой.       Первые линии уже миновали узкие улочки и выстраивались у стен. Вид у заморских воинов был усталый, но решительный, их настрой был боевой. А опыт и выучка виднелись в каждом движении и в каждом четком шаге. Это не вчерашние виноделы и рыбаки, наспех схватившие оружие. Это воины, давно и прекрасно знавшие свое дело и отточившие его в бесчисленных войнах с варварами и даже с самим Пантикапеем. А главное — их было много: сотни, возможно, даже тысячи. Гермию было не до точных подсчетов. - В бой, сыны Фанагории! В бой, горгиппийцы! В бой, гермонассцы! За нашу законную царицу! За Митридата! За наш дом, нашу свободу! За наших богов! ‒ проревел седой гоплит, стоявший во главе первой линии новообразовавшейся фаланги. - За наших богов! ‒ хором ответили сотни, если не тысячи глоток, одобрительным ревом.       Нежданная помощь ободрила уже подавленных было защитников. Со всех сторон слышались возгласы, благодарившие богов за помощь. Собравшись с силами соратники Гермия плотнее сжались в узком проходе, ощетинившись копьями. А вот степняки и их союзницы выглядели удивленными и даже растерянными. Явно не ждали такой помощи, да еще так скоро. Теперь они стояли в воротах, прикрывая головы щитами от летящих стрел, камней и копий перед новой линией. - Ну теперь мы вам покажем! ‒ угрожающе прошипел гоплит с запекшейся красной и фиолетовой кровью на шлеме. - Прогоним варваров из нашего города! ‒ ободряюще закричал юный пельтаст и ответом ему были сотни, тысячи возгласов соратников. - В бой! В атаку! Гоните их обратно в степь! ‒ раздался приказ сверху от стратега Тимосфена. Теперь это был не усталый и надрывистый голос, а твердый и полный уверенности тон признанного командира.       Наверняка захватчикам казалось, что еще немного, и они победят. Что стоит лишь слегка поднажать, додавить и пантикапейцы дрогнут, сдадутся, побегут. Но жители сражались отчаянно, нарушив все их планы и замыслы. А с подкреплением они казались непобедимыми. Из-под тяжелого шлема, где пот заливал глаза, Гермий видел недоумение и растерянность на лице исполинского сармата с огромным мечом. Как и на лице ламии с длинным копьем, что ранее довольно облизывалась, а теперь злобно шипела, обернув назад свою морду.       Фаланга медленно, неуклонно, неумолимо начала свое движение к воротам, выставляя вперед длинные копья. С некоторых копий еще стекала густая кровь, на других висели ошметки плоти — сердца и кишки павших врагов и они требовали большего. Шаг за шагом на вторженцев надвигалась стальная, медная, бронзовая стена ‒ самая прочная стена Пантикапея. Правильно говорила царевна Динамия ‒ главная твердыня Боспора была не в каменных укреплениях, а в сердцах людей, готовых умереть за него.       И враг дрогнул. Внезапно и неожиданно бравые скифы и их союзницы, выставив вперед оружие, торопливо попятились назад, спотыкаясь и запинаясь. Из-за стен доносились тревожные звуки рога, а вверху, на холме, где возвышалась осадная башня, какая-то фигурка размахивала знаменем. Гермий все понял. Враг решил отступить. Он пытался победить, взять штурмом его город, но сломал зубы об прочные стены, о стальные ряды людей, что вышли защищать свой дом. Скифы и сарматы торопливо отходили, сталкиваясь с медлительными ламиями, прикрываясь щитами и мечами. Их диковинные подруги тоже стали отходить, изредка посылая в защитников какие-то шары из огня и льда или посыпая их стрелами. - Гоните их из нашего города! Прекратить преследование! Не покидать стен! ‒ раздалась сверху команда Тимосфена и, судя по всему, последняя на сегодня.       Как же хотелось Гермию и всем, кто был рядом, побежать на врага. Помчаться на него, затоптать, раздавить своей стальной массой. Насадить на свои длинные копья. Но приказ стратега был четким и ясным - не покидать города. Опытные фанагорийцы тут же замедлили, а затем прекратили шаг. Живя близко с коварными степняками, они прекрасно знали все их фокусы и хитрости. Нередко враг делал вид, что бежал, заставлял фалангу рассыпаться в попытке его догнать, а потом неожиданно атаковал. Гермий и другие защитники, нехотя, но вняли приказу, остановившись у брошенного тарана и разбитых врат.       Со стен раздавался тот же ликующий клик. Гермонассцы на левой, а горгиппийцы на правой от ворот стенах радостными воплями сообщали о своей победе. Они поднимали щиты с гербами своих городов, размахивали знаменами, празднуя победу. Кричали в спину бегущему врагу оскорбления и насмешки, ударяя копьями и мечами о щиты. Ликующий Тимосфен спускался по ступеням, подхватив изорванное знамя, что кто-то из воинов сорвал со стены. Но не все разделяли ликование. Опытный Неоптолем мрачно посматривал вдаль. - И это все что эти твари смогли наколдовать? ‒ с не очень уместным ехидством подытожил Тимосфен, тяжело опускаясь на один из отколотых камней. Для молодого стратега это была первая подобная битва с неизведанным. И он, благодаря мужеству воинов и милости богов, одержал в ней верх. ‒ Будут знать, из чего мы сделаны! Будут знать, как соваться к стенам нашего города! - Не радуйся, Тимосфен! Они вернутся. Степь всегда возвращается... ‒ с меньшим энтузиазмом осадил младшего коллегу опытный Неоптолем, мрачно посматривая вдаль, в щель разбитых ворот. В уме он наверняка уже подсчитал потери и прикидывал, сколько еще таких штурмов Пантикапей сумеет отбить.       А потеряли защитники немало. Из обрывков фраз, кратких докладов, еле различимых в общем победном гуле, Гермий слышал, что пала одна из башен и стена со всем своим гарнизоном. Они просто исчезли, испарились, словно и не было этих полутора тысяч бойцов, опытных вояк и добровольцев, таких как Гермий, что впервые вышли на бой с врагом не ради царей или цариц, а ради своего дома и своих родных. Их более не видели, ни убитыми, ни ранеными и мысли об их участи омрачали ликование после боя. И все же... И все же Пантикапей устоял в этот день назло всем врагам.       Гермий рухнул и прислонился к стене. Первый бой дался нелегко, тело все еще ныло от странной раны, которую ему нанесла эта тварь. Но главное бой был выигран. И Гермий натянул улыбку, он все же не ударил в грязь лицом, не посрамил свою честь и память отца. Но война еще не была окончена, даже ликующие юноши понимали, что скоро враг ударит снова. Завтра на рассвете или через день, но он не успокоится пока город стоит. Но теперь его встретят не дрожащие юноши, впервые взявшие оружие в руки, а настоящие воины, закалившиеся в первой же схватке. А вскоре прибудут союзники с южных берегов и из далеких степей.