the greedy boy talk

Утром в метро — отвратительно. Много народу, все в костюмах, серьезные, морды недовольными кирпичами, и пялятся в телефоны, — ничего интересного день ото дня. Сидят либо счастливчики, либо сморщенные китайские старушки, и на них смотреть иногда еще противнее: половина спит, слюнявя воротник рубашки и напудренную щеку, остальные в телефоне или своем каком-нибудь сонном мире: пялятся в никуда, рот приоткрыт, брови чуть-чуть нахмурены. Может, все-таки и не сонный это мир. Чжинёну не нравится в любом случае. Возможно, он тоже один из этих взрослых, что выпустились пару лет назад из вуза, где пропили четыре года вместо того, чтобы действительно заниматься учебой, а потом бросились искать работу либо по старому школьному хобби, либо в банке. Сейчас все в банках работают, — выгодно. Это Чжинёну тоже не нравится. Ему нравится рисовать. Брать кисти, палитру в руки, перед руками — холст, перед глазами — муза. Да только музы нет уже достаточно давно. В школе, кажется, была одна: две крохотные близняшки-родинки, темные волосы, грубый взгляд, красивый голос, сильная личность. Разошлись. Хуже, чем Чжинёну бы хотелось. В колледже тоже были, две: оба худые, один длиннее другого, воробьиный смех и проделки уровня детского сада, но Чжинён любил это. Тогда. Птица улетела, ребенок вырос. Художнику не везет. Поезд мчится быстрее, а потом вдруг тормозит посреди туннеля, и машинист объявляет сухое "пробка, задержимся на 5-7". Чжинён выразительно втягивает носом воздух и оборачивается оценить карту — сколько еще осталось, — только до карты глаза не доходят. Светлые волосы, хрустальная кожа, белая рубашка, туго обтягивающая грудь, темные выглаженные брюки, сумка в ногах. В руках стакан с кофе. (Наверное, Чжинён не уверен, — взрослые, обычно, пьют свое горькое, без сахара и доли полезности, но не все взрослые одинаковые, правда?) На глазах тёмные очки. Модник, — пытается фыркнуть Чжинён про себя, но глотает эти слова, когда мужчина подносит к губам стаканчик и глотает. Мягкие темные губы целуют крышечку, Адамово яблоко дергается раз- ... дважды, три раза, и он возвращает стакан обратно на колено. А потом хмурится, — глаз не видно, но лоб напрягается, — и оборачивается в сторону Чжинёна. Почти. Пак моментально отворачивается. Пак следующие полтора месяца рисует только его. Видит его в прохожих, в архитектуре, слышит в нотах, что играются в светлой пыли его дома, чувствует в порывах ветра, — таинственный парень в очках у него везде, новая муза, да только на этот раз — неизвестная. Потерянная, скорее всего, навсегда. Полтора месяца и один день, он жалеет, что не подошел познакомиться; вылетел на следующей же станции, как только поезд снова двинулся, и ни разу не обернулся. Такой же взрослый, как и остальные. Полтора месяца и два дня, он снова садится с утра в метро после долгого творческого запоя, снова едет куда-то в центр, — к галерее, возможно, — на этот раз легче, возвышеннее, на этот раз не смотрит ни на кого — только этот полу-призрачный образ в голове. Память подтачивает его, краски смазывают точные границы, и Чжинён знает, что если вдохновение не уйдет — уйдет муза. А художник не хочет терять её. Пак не хочет терять его. И он оборачивается снова. И он натыкается на него глазами. Сегодня рубашка зеленоватая, волосы каштановые, на губах улыбка, а на носу — те же темные очки; сегодня в вагоне меньше народу — предпраздничные дни, все дела, — и Чжинён подсаживается к нему моментально. Садится, бьется копчиком о седенье, крестцом о спинку, сердцем о незнакомца, и молчит. Мнется, источает, наверное, неловкость и ожидание, и это, наверное, чувствуется, потому что парень рядом чуть-чуть елозит на месте. Даже косит на соседа голову. Чжинён отвлекается на эти знакомые губы, и с языка слетает: — Хэй. Я Чжинён, ты... ты очень красивый, ты не против, если я нарисую тебя? Он смотрит немного на свои пальцы, немного на чужие волосы, — не всегда приятно разговаривать с людьми в очках, даже в обычных, нёрдовских, — их глаз никогда по-настоящему не видно, а это скрытность. Пак — деятель искусства и тонкая душа — терпеть подобного не может. А еще смущается. Собеседник ощутимо вертится на месте, поворачивается сильнее, и тянет руку — к животу Чжинёна. Тот мешкается, сует свою ладонь в ответ, намереваясь пожать или что-нибудь, но незнакомец только хихикает, отодвигает чужие пальцы и касается, наконец, груди Пака. — Я думал, ты меньше. Чжинён щурится. У Чжинёна замирает сердце, на самом деле, но это не мешает думать, и он хмурится глубоко, подозрительно, еще не испуганно. — Я же прямо рядом с тобой стоял. Дважды. — Я знаю, ты смотрел сюда. Незнакомец говорит мягко, светло, не прекращает улыбаться, и от него будто бы льется солнечный свет. Пак хочет узнать его имя, узнать его, просто хочет его к себе, в объятья, в свою чистую, захламленную только холстами и коробками из-под печенья квартиру, хочет его в свою жизнь. А он улыбается да продолжает странно говорить. — Ага, ты вроде... оборачивался, извини, что я тогда не подошел, да и просто за то, что пялился... — Да ты не единственный, не волнуйся, все в порядке. Рисовать меня хочешь? — у него в голосе плещется искреннее удовлетворение и наслаждение процессом, а в конце каждого предложения он то хихикает, то смеется, и это самый замечательный смех из всех, что Чжинён когда-либо слышал. — Я Джексон, кстати. Джексон. Чжинён тупо кивает. — Моя станция сейчас, пойдешь со мной? Джексон улыбается, кивает, немного неловко ныряет в сумку пальцами и выуживает палочку. Намного ловчее — практически мастерски, — дергает ею вниз, раскладывая, а поднимается снова грубым, медвежьим увальнем. Чжинён смотрит во все глаза на мужчину, что смело занял место музы художника на добрые полтора месяца единственным своим видом, Чжинён не может поверить, что Джексон так просто согласился пойти с незнакомцем, Чжинён не может поверить, что не заметил, на каких местах в вагоне метро подобрал эту музу, не может поверить, что Джексон никогда не увидит его работ. Чжинён улыбается и берет Джексона за руку. — Хочу тебя рисовать. Ты удивительный. Они выходят из вагона, немного медленнее обычного шага Чжинёна, но тому наплевать: Джексон смеется так громко, что подъезжающий поезд движется абсолютно бесшумно.