Schlachthof

Дориан не мог уснуть. Если говорить по-хорошему, то не только сегодня. Бессонница стала его любовницей, которая с утра, прихватив свои туфли, сбегала из комнаты и возвращалась только под ночь, лукаво улыбаясь, когда стучала в дверь и без приглашения входила в спальню. Обычно Павусу хватало и бутылки вина, чтобы удобным казался даже диван в его кабинете. Это была его вторая подружка, с которой он любил проводить ночное время. Две дамы, что стали его невольными спутницами, не могли вместе сосуществовать, поэтому каждый вечер приходилось решать, кому отдавать предпочтение. Был бы у Дориана выбор, то не выбирал бы никого. Он вообще был не по дамам. И вскоре такая возможность у него появилась. Она стояла перед ним, словно столб, облачённый в форму, и смотрела на него своими неправильными карими глазами, которые можно было бы сравнить только с телячьими. И имя этой возможности — Гильем Тревельян. — Помнишь тот вечер? — спросил Павус, стараясь не шевелиться. Мужчина, что, казалось, начал засыпать, недовольно поморщился и крепче прижался к обнажённой груди Дориана. — Ты едва ли не назвал меня американским евреем, — пробурчал Гильем. Такое заявление вызвало у Павуса культурный шок. Однако, оно было близко к правде. — Ранение прямо в сердце! — театрально возмутился Павус. — Твоей маме нужно было быть осмотрительней, прежде чем выскакивать замуж за первого встречного. Тревельян лениво разлепил один глаз и посмотрел на Дориана, чей профиль сейчас очерчивал лунный свет, льющийся из небольшой щёлки, оставленной, когда они впопыхах задёргивали шторы. Им не хотелось тратить и секунды на эту мелочь, но нельзя ограничиваться предосторожностью. В нынешнее время мелочи подозрительно играли большое значение. — Но тогда бы не было меня, — прошептал Гильем. Его тёплое дыхание щекотало шею, — И Карин тоже. — Ну, не то, чтобы я испытываю к твоей сестре светлые чувства, но, в одном ты прав, — Дориан ладонью провёл по сильному мускулистому плечу мужчины, стараясь быть максимально нежным, — Тебя бы не было. В тот день, когда Дориану показалось, что у него появится возможность спокойно засыпать, он был готов умереть от скуки. Притворные улыбки, которые сверкали не хуже начищенного хрусталя, вежливые разговоры о политике и лидере нашем фюрере, при упоминании которого все приходили в благоговейный восторг, а также, неожиданно, молодой лейтенант, сначала хвостом следовавший за своей матерью, а потом нашедший тихий угол в зале. Руки по швам, пустой взгляд куда-то в толпу. Столб, не иначе. Раньше семья Тревельян ничем не отличалась от других семей, которые входили в высший свет немецкого общества. Брак, заключённый скорее между торговыми компаниями, нежели между влюблёнными, двое детей, большой дом в центре столицы. Но только сейчас все начали припоминать, что глава семейства — американец, а дети от него не имеют ничего общего с великими древними германцами. Все поголовно жалеют истинную арийку-мать, которая пытается поддерживать престиж семьи и едва ли не улыбается даже тем, кто в открытую считает её детей «беспородными щенками». Но, как оказалось, и на дворняжек имелся спрос. Младший ребёнок в семье — Карин Тревельян скоро должна будет пойти по стопам своей матери и выйти замуж. Благо, все же, не еврейка. Или она? И это все Павус смог узнать всего за несколько минут, лишь прихлёбывая вино рядом с двумя пожилыми дамами, в которых веса было больше у носящихся ими бриллиантов, чем в них самих. — Надеюсь, вы предпочитаете Бордо, герр Тревельян, — Дориан учтиво подал бокал слегка оторопевшему мужчине. Павусу понравилось удивлённое выражение лица Гильема, которое он в тщетных попытках пытался скрыть. Наверняка в голове у этого лейтенанта пронеслось немало мыслей, откуда Дориан знает его имя, если их не представляли друг другу, да и с чего бы ему вообще подходить к нему. Но, тем не менее, вскоре Гильем улыбнулся и принял бокал. — Ваша мать — интересная женщина, — повёл разговор Павус, продолжая слабо улыбаться и краем глаза наблюдать, как Гильем напрягается, а улыбка нервно замирает. Фрау Тревельян сейчас стояла в окружении светских дам, приторно улыбаясь, будто ей приходится сейчас выслушивать ужасный анекдот. Её белокурые волосы были собраны на затылке во что-то, напоминающее сетку; а голубые глаза обрамлены черными от туши ресницами. Кто же знал, что некогда выгодный брак обратится в капкан, в который женщина уже наступила. — Спасибо, — выгодный ответ. Точнее, был бы таким, умей Тревельян контролировать своё лицо. Слова благодарности дались ему с большим трудом. — А отец… — … американец, — закончил за него Тревельян, до побелевших костяшек стискивая ножку бокала. — И как же так вышло? — не унимался Дориан. Не сказать, что ему приносило удовольствие выводить из себя людей, но лицо Тревельяна… прищуренные неправильные карие глаза, неправильный нос с горбинкой, неправильная смуглая кожа, которая в свете ламп становилась ещё темней и только разжигала желание прикоснуться к ней пальцами. У него не было ничего арийского, нордического. И эта неправильность притягивала, словно магнит. — Кажется, такие темы обсуждают только за спиной, — Гильем искал пути отхода, пытался закончить разговор, но было тщетно. — Только если ты не из СС, — Дориан стряхнул невидимую пыль с погон, вышитых серебряными нитями. — Расовые проблемы, евреи и так далее. Кажется, это было прямое попадание. Только не туда, куда целился Павус. — Я не еврей, — понизил голос Гильем. Его щёки залились румянцем праведного гнева, — Я — немец, как и моя сестра. Как и моя мать. — Господи, я тогда думал, что ударю тебя, — рассмеялся Гильем, прокручивая в голове воспоминание того дня. — В моё прекрасное лицо? — изумился Павус. — Дикарь. Тревельян, закатывая глаза, приподнялся на локте и, секунду помедлив, чтобы изучить плавный изгиб губ Дориана, нежно поцеловал его. У Павуса не было причин отстраняться, поэтому, углубляя поцелуй, он положил ладонь на грудь Гильяма и слегка надавил, заставляя мужчину лечь на спину. Дориан почувствовал на своей талии жар больших, слегка шершавых ладоней, когда навис над мужчиной и не возразил, когда они спустились ниже. Иногда голову Дориана посещали мысли, что их встречи, ночи, подобной этой, не должны случаться. Он глубоко задумывался, стоит ли его жизнь этих часов, когда они были вместе? Да, ему было хорошо, приятно, тепло, когда Гильем был рядом, ласково сжимал его ладонь и целовал его. И он, наконец-то, мог спокойно спать, когда рядом сопел Тревельян, даже несмотря на весь риск, которому они подвергали друг друга. Но если об этом узнают в СС? Они не оставят от него сухого места: можно было забыть о репутации семьи и «дубовых ветвях» на петлицах. Опасность подстерегала и Гильема. Как и самого Дориана, его ждал допрос с пристрастиями, если повезёт, то принудительное «лечение», но, а если наоборот — розовая нашивка и прямая дорога в концлагерь. Но стоило Тревельяну появиться на его пороге со своей кривой усмешкой и телячьим взглядом, то такие мысли тут же выветривались, а сердце предательски ускоряло своей ритм. Гильем сдавленно застонал, когда Дориан провёл дорожку из поцелуев на его шее, а затем внезапно произнёс: — Кажется, скоро война. Павус замер. Война. Не говорили о ней только ленивые и Дориан с Гильемом. Каждый из них избегал этой темы, ибо она связана тугими нитями с кровью, а именно ей им придётся замарать руки. Одному — где-нибудь в России убивая коммунистов, другому — вынося приговоры евреям и другим отбросам человечества. Никто из них этого не хотел. И было принято негласное решение: молчать. Но молчание только ограждало их от проблемы, а не устраняло её. — Скажи, почему ты раньше скрывал свой талант — портить настроение? — Павус отстранился, вздыхая. Черт бы его побрал! Зачем заводить эту щепетильную тему именно сейчас? Повисло молчание. Напряжение можно было, казалось, ощупать пальцами; оно пробиралось сквозь ножки дубовой кровати, терялось в складках одеяла и казалось видимым в светлом сигаретном дыму. Дориан закурил и молча предложил сигарету Гильему, протягивая тому портсигар. Тот, на удивление, отказался. — Говорят, что она будет короткой, — не выдержал Павус, затягиваясь и наблюдая затем, как тлеет кончик сигареты, — Меньше года. — Люди погибнут. — Опять твой пессимизм, — раздражённо бросил Дориан. Он прекрасно знал, что будут умирать люди, причём невинные тоже будут входить в их число. И как бы Павусу не было жаль, от этого не деться. — Вернёшься героем. Надеюсь, что не забудешь про меня, когда на шею будут бросаться толпы красоток. — Дориан, — в голосе Гильема звучала мольба. — Что? — кажется, Дориан сам не заметил, как навёл себя мысли о ревности. Гильем, если бы не родословная, был видным женихом: весьма привлекательный, воспитанный, а как вернётся с фронта, то сразу покроет все «грехи» своего отца своими героическими подвигами и медалями. — Думаешь, не будут? — Прекращай. Гильем взял руку Дориана в свою ладонь и переплёл их пальцы, а затем коснулся губами костяшек пальцев. Дориан слегка сжал ладонь. Он не мог долго сердиться на него. — Все будет в порядке, — Тревельян понимал, что зря начал эту тему и поэтому его голос звучал почти раскаянно. — Обещаю. Павус невесело улыбнулся. Сколько было примеров того, что война приводила всё в порядок? Нисколько. Она ломала, крушила, втаптывала в грязь людские жизни, гордость и сострадание. Не нужно далеко заглядывать в прошлое, чтобы убедиться в этом — в памяти немцев всё ещё была позорная Первая мировая. И фюрер сыграл на этом свою партию. Но Дориан ничего не ответил на реплику Гильема, хотя прекрасно знал, что таких обещаний давать не стоит. Сигарета была сильным нажимом потушена о край пепельницы и отброшена в кучу остальных окурков. Пальцы теперь пахли табаком, а в комнате витала едва заметная дымка. — Спать? — спросил Дориан, хотя он был ещё достаточно бодр. Ему просто нужно было уже закончить этот неприятный разговор. Тревельян кивнул и, виновато улыбаясь, прильнул к Павусу. Боже, на него просто невозможно было злиться. Проводя пальцами по выбритому затылку и запуская их в слегка растрёпанные каштановые волосы Гильема, Дориан почувствовал, как успокаивается. Спокойствие приносило так же и размеренное влажное дыхание мужчины где-то в районе ключиц. Павус прикрыл глаза, обнимая Гильяма. И тут будто бы раздался стук в дверь. Дориан понял, что опять не может заснуть.