Принцесса для Пустоты

      Вот чего уж точно не ожидал от этой жизни Пак Чимин, так это того, что его солнечный одноклассник со взрывным — подходящим, кстати, ему — цветом волос умеет обижаться. Причем-таки не так, как обычно, на пару секунд, пока ветер не дунет в другую сторону и не повернет флигель его эмоций, а по-настоящему, «по-взрослому» обижаться!       От этого осознания стало как-то не по себе. Стало даже больше не по себе, чем в той инвентарной, когда мячик прекратил свое движение в первый раз. Это пугало Чимина и настораживало, потому что Чон Хосок, которым он уже привык дышать и ощущать на обратной стороне век, теперь даже не встречался с ним взглядом. Ни случайно, ни специально, как будто и не искал вовсе этого прикосновения.       На переменах этот парень сбегал в другие крылья, общался с самыми активными людьми и постоянно был в какой-нибудь шумной компании, которая выглядела так весело и счастливо, что Пак просто не простил бы себе, если бы ворвался в эту идиллию с ноги и выдал бы что-то вроде: «Хей, Хосок-хён, я хочу испортить тебе настроение и отвлечь своими бессмысленными извинениями от компании этого красавчика Сокджина.»       Он отстукивал что-то вроде «господи, че делать-то» на парте, когда сдал лист со своей контрольной по микроорганизмам и смотрел в сторону красноволосого неотрывно, а тот, казалось, вообще совершенно не замечал его взгляда и даже не чувствовал эту хренову бурю в стакане, которая на него надвигается и имеет имя Пак Чимин.       Конечно же, Хосок-хён все подмечал, видел черное табло Чимина (а кто его не видел-то?), но мастерски избегал всяческого прикосновения к своей персоне. Мало того, он еще и прекрасно скрывал то, что обижается. Потому никто в классе и подумать не мог, что причиной расстройства такого же вечно сладко улыбающегося и вообще по природе приторного Пака, стал шебутной и неугомонный Чон.       Правда, один раз рыжий все-таки заметил, как Хосок о чем-то очень сильно задумался и уголки его губ стремительно поползли вниз, а сами губы немного выпятились вперед, что выглядело очень даже мило и смешно, но вызывало не самые приятные чувства в области солнечного сплетения, потому что, «поздравляю Пак Чимин, ты стал причиной солнечного затмения, придурок».       Учительница прожигала взглядом Чимина, который в свою очередь прожигал взглядом Хосока и продолжал стучать кончиком ручки по столу. Надоедает, он прекрасно знает об этом, но ничего не может поделать с этой дурацкой привычкой, что пристала к нему еще в раннем детстве. От нее тошнит до ужаса, от нее тепло разливается по телу, от нее теперь не соленой водой пахнет, а выпечкой ванильной с почти неуловимым привкусом лимона.       — Пак Чимин. — нетерпеливо постукивая ногой по полу, грозно позвала его биологичка и уперла в него свой зловещий взгляд, от которого мурашки табунами бегали по всему телу. А Чимин вдруг заметил, что совсем не то это ощущение, не такие чувства вызывают эти мурашки, как те три на затылке. — Прекрати стучать своей ручкой по столу, иначе я снижу балл твоей работы и испорчу тебе статистику оценок.       Понял, принял, извинился. Ручка была убрана в пенал, а взгляд отведен в стол. Он конкретно так залипал на выведенные узоры на столе. Интересно. Этот стол не предусматривает ничего подобного, ведь дерево здесь гладкое, выкрашено в темно-бордовый, винный, оттенок. Возможно, кто-то из неугомонных учеников выводил тут что-то ручкой или пальцами, но остался четкий след.       Но как оказалось, ничего интересного тут не было. Обычные маты, оскорбления в сторону выпускников их курса и еще всякое дерьмо, которое здорово отвлекало от проблем, навалившихся на плечи Пака с новой силой.       Мать до сих пор ходит запуганная, стелится перед этим ублюдком, которого он «отец» называть должен, и выполняет все по первому его требованию. И Чимину запретила что-либо в его сторону говорить, даже про синяк ничего не спросила. Потому что не видела она своего сына вовсе. Только уходящим в школу, пока наливала чаек для своего ненаглядного любовника, но к тому времени Пак уже был замаскирован; и поздно вечером, когда он приходил из танцевального зала своей школы убитый и вообще никакой.       Отчим ходит тоже какой-то непонятный, все заговорить пытается, на душещипательный разговор вывести или примириться как-то; он даже на днях слышал, как они обсуждали возможность подарить своему сыну новое кольцо, но мать неловко посмеялась и лишь отмахнулась, потому что «да куда он это кольцо-то наденет? У него их и так пять». И, если честно, Чимин не был уверен, что смог бы принять это кольцо, будь оно хоть трижды лучше, чем все его украшения.       А еще он не на шутку увлекся этим самым Мин Юнги из инвентарной. И как-то не упоминалось в его голове, что этот парень чертовски мертв, что он вообще не существует, и что это все — бред. Какая разница, если с ним действительно хорошо? Если с ним все по-настоящему? Кто бы знал, что это дебильное «по-настоящему» будет с чем-то несуществующим.       Пак сейчас черное кольцо рефлекторно крутит, знает, что Хосок уже начал выяснять причину этой привычки, ведь когда-то в процессе своей болтовни спросил, от чего зависит выбор прокручиваемого колечка, и почему именно так. Нехотя, но Чимин выдал историю четырех колец, ведь они были не такими уж и стоящими. А вот про мизинец умолчал. Он о нем вообще никому не рассказывал. Даже самому себе не рассказывал эту историю.       И Чон это точно замечает, потому что имеет неосторожность скользнуть взглядом по своему другу, которому только что сделали замечание. Он все-таки находит в себе силы встретиться взглядом со своим рыжим одноклассником и как-то неловко улыбнуться.       Чимин это воспринял как зеленый свет к действию, потому быстро оторвал с последнего листка своей тетрадки маленький кусочек, криво и нервно написал «встретимся после школы где-нибудь» и, пока учитель отвернулся, кинул ее под парту к своему другу. Ему действительно нужно было извиниться, ведь это черной тучей нависло над ним и перекрывало доступ чего-то жизненно важного. Кажется, в какой-то момент его жизни Хосок стал составляющей воздуха вместе с азотом и кислородом.       Парень показательно отвернулся к окну, а когда прозвенел звонок, под столом этой самой записки не было. Чон все еще дулся, потому лишь отрывисто кивнул и выскочил из класса.       — Сука. Это же длинная перемена, че мне тут делать-то? — спросил самого себя Чимин, не замечая, как к нему надвигается какое-то чудо из женской половины класса. Он даже имени ее не знал, но знал, что она жутко сохнет по нему.       Пак извинился за свою бестактность и тут же поспешил покинуть класс за Хосоком. Ноги сами его несли на лестничный пролет, спускали на первый этаж и волокли куда-то в сторону спортзала. Он даже не успел заметить, как уже оказался перед дверью спортзала и осторожно заглядывал внутрь. Кажется, там бегали маленькие дети, играли в перестрелку, и они были так этим увлечены, что не заметили даже взрослого мальчика, что проскользнул в инвентарную и плотно закрыл за собой двери.       Непривычный холодок и даже тот самый могильный ветерок гулял по помещению, а обручи угрожающе шатались и немного звенели в тишине. У Пака кровь в жилах застыла и по венам бегать перестала, потому что, видимо, обитающий тут парень чем-то действительно недоволен или разочарован.       — Хён? — неуверенно и тихо протянул Пак, но своим обычным голосом, без всякой сладости, и это, видимо, как-то подействовало на атмосферу в помещении. Ветерок стих и прекратил гулять по углам, противно завывая, а мороз, пробирающийся по позвоночнику, вдруг сменился теплом.       «Принцесса соизволила выбраться из своей башни и посетить логово дракона?» — выстучал по ближайшей стенке бывший баскетболист, и ему показалось, что это предложение, хоть и насмешливо, но наполнено какой-то потаенной обидой. Его удивляло, что теперь он четко ощущает каждое слово, которое ему «говорит» его новый знакомый. Как будто оно осязаемо было и застывало где-то на щеке самого рыжего.       — Айщ, хён, ты же знаешь, что учиться здесь не так уж и легко. Особенно на факультете танцев, ведь там мутузят за неправильную постановку ног только так. Тем более, меня не было всего день, потому что вчера на большой перемене я разбирал завал документов на столе завуча. Страшная женщина, ей-богу.       Чим вытащил руки из карманов брюк и опустился на пол, усаживаясь в привычное уже положение. Он вытянул одну ногу вперед, а другую согнул в колене и умиротворенно улыбнулся. Наконец-то носа коснулся такой нужный запах ванильного дрожжевого теста, только-только зарумянившегося в печке, а следом и теплый запах цитрусов, который три родные мурашки на затылке вызвал.       — Хён? — неловко спросил Чима, смотря куда-то в сторону стеллажа, где нетронутым лежал баскетбольный мяч, а за ним затихли звенящие алюминиевые обручи. — Я чувствую, что ты тут. Почему молчишь?       А этого духа, как будто такие же мурашки пробили и из оцепенения вывели, потому он тут же со стеллажа мячик баскетбольный скинул и затормозил. Тепло значительно усилилось, отчего Пак немного приятно поежился и повел плечом. Он снова уловил краешком уха этот приятный смешок, а внутри что-то ухнуло и укатилось в пятки, как тот самый баскетбольный мяч, подкатившийся к его бедру.       «Я думал, что ты спортсмен.» — отрывисто простучал Юнги, от чего Чимин даже не сразу смог разобрать, что именно там было сказано. Казалось, что капитан сборной слишком обескуражен заявлением парня об его факультете.       — Почему же ты так думал? — немного приподняв одну бровь, заинтересованно спросил Чим. Вот теперь он своей сладости в голосе не успел скрыть, а потому это звучало как неприкрытый флирт или чертов азарт. Наверное, призрака от этого всего тоже мурашило, потому затылком рыжий уловил приятный, но неловкий смешок.       «Тело.» — совсем тихо ответили на его вопрос, как будто это засмущало молодого человека до чертиков. До тех чертиков, что в карамельных глазах Чимина сейчас пляшут, огоньки озорные разбрасывают и весело так хихикают по углам, заставляя еще больше извернуться и изящно голову чуть назад откинуть.       — В каком смысле, «тело», хён-ним? — еще слаще спросил Пак и чуть улыбнулся краешком губы.       Пак, сколько он себя помнил, всегда любил своим хвостом покрутить перед интересующими его личностями. Всегда красиво одевался перед симпатичными девушками или хорошими товарищами, полировал кольца до блеска и выставлял их в правильном свете, вышагивал модельной походкой, немного покачиваясь из стороны в сторону, и неприкрыто смеялся, обнажая ряды белоснежных зубов.       Чимин знал себе цену. Чимин знал, что он умеет быть привлекательным.       «Если ты думаешь, что твое «хён-ним» мне нравится, то…»       Молчание.       «Да, нравится.»       Победа.       — Я очень рад, что смог доставить тебе удовольствие, хён-ним, но что значит твой комментарий про мое тело? — ласково промурлыкал Чима и заправил прядочку рыжих волос за ухо правой рукой, демонстрируя свои любимые колечки.       Сейчас, когда рука его опустилась обратно на коленку, он начал прокручивать то самое колечко на мизинце. Это было тонкое изящное колечко из платины с добавлением розового золота, в середине которого блестел белый прозрачный камешек. Чимину показалось, что этот самый маленький бриллиант блеснул в темноте, как будто на него кинули пронзительный взгляд, и сам поразился своей привычке.       Коленки немного дрогнули, и он поспешил оттянуть вторую руку от этого кольца, испуганно глядя в сторону баскетбольного мяча, который качался из стороны в сторону так медленно и тягуче. И по характеру движения, Пак подумал, что Юнги мяч всей рукой держит, а не одним указательным пальцем. У него, наверное, большие руки с изящными длинными пальцами, холодные-холодные и белоснежные такие. Наверное, подушечки пальцев твердые очень и немного мозолистые от постоянной игры с мячом.       И Чимину почему-то стало жарко от этих рук. Ведь они почему-то в мыслях заскользили по его телу.       «Я скажу тебе то, что ты хочешь услышать, если ты расскажешь мне про свои кольца».       Пак приложил ко лбу одну ладонь тыльной стороной, а той, что с кольцами, немного зачесал волосы назад. Еще одна его глупая привычка, потому что волосы он укладывает долго и упорно, а затем портит их одним обычным движением, когда разнервничается или немного смутится.       — А ты провокатор, я погляжу. — уже без своей сладости, немного загнанно произнес Чимин, осознавая, что слишком быстро он выдает этому, по сути, незнакомому парню все свои тайны. Но делать было нечего, не препираться же с пустотой, которая в любом случае окажется сильнее тебя. У этого парня есть весомый аргумент в лице эффекта неожиданности.       «Еще бы».       — Хорошо. Мы еще посмотрим, кто тут выиграет. На указательном пальце у меня золотое кольцо, подаренное матерью, и напоминающее мне о своей потерянности в собственных мечтах. Тешу себя мыслью, что оно потеплеет, когда я найду что-нибудь важное в этом мире. На среднем перстень с изумрудом, который я купил сам на свои заработанные деньги, как напоминание о тяжелых трудах, приносящих потом блаженство.       Ощутимое тепло рядом с бедром и подкатившийся поближе мяч, но в этот раз настолько тихо, что Пак даже не заметил этого всего. Лишь улыбнулся, когда на среднем пальце почувствовалось легкое прикосновение. Чимин даже руку немного вытянул в сторону и покрутил, демонстрируя украшение.       — Безымянный… самый эмоциональный. — выдохнул Чим и прикусил нижнюю губу, осознавая, что приближается к концу, и все это становится ближе к его чувствительным и скрываемыми годами нервным окончаниям. — У основания черное кольцо, которое мне подарил отчим. Кручу его, когда явно чем-то недоволен или бешусь.       Тепло скользнуло к его черному керамическому колечку и приятно прокрутилось немного вправо и влево. Это даже напугало Чимина, потому что где-то внизу живота почувствовался спазм, расползающийся по ногам электрическими зарядами. Еще одно такое движение, и Пак не уверен, что сможет сдержать стон.       — Ох, тоненькое серебряное на сгибе. Бабушка подарила, чтобы я не грустил о смерти деда. Когда боль ощущаю, сразу же к нему руки тянутся, и так легко становится. Не знаю, почему, успокаивает как будто это трение металла между фалангами.       Тепло остановилось на черном кольце и не скользнуло никуда, как будто этот дух понял, что Чимину сейчас не нужно даже смотреть на это колечко, или же просто испугался такого противного для него слова «смерть». Разбираться не было ни сил, ни желания, потому что сейчас ему нужно было рассказать о своем платиновом колечке, которое он не крутил уже много-много лет до этого момента.       «А последнее?» — прерывая тишину, спросил его Юнги и покрепче сжал это самое колечко. Чимин, как и обещал, не сдержал задушенного выдоха и прикусил нижнюю губу. Слава богу, его заглушил этот треклятый звонок на урок, заставляя рывком подняться на ноги, в спешке извиниться перед другом и вылететь к чертовой матери из этой подсобки.       У Чимина глаза влажные, потемневшие так резко, и низ живота скручивает. У Чимина кольца все горят неестественным теплом, отчего хочется эту руку оторвать или ей же скользнуть с нажимом по своей груди и опуститься под запретный ремень брюк, чтобы вырвать еще один выдох пошлый из своей глотки и умереть к чертовой матери от стыда.       — Вот пиздец. — У Чимина явный недостаток Юнги. И рук его под тем самым запретным поясом.       — Пак Чимин! — взвизгнул старенький преподаватель алгебры, который уже хотел закрыть двери кабинета. Негласное правило кабинета математики у факультета танцоров — никто не впускается туда после того, как преподаватель самолично ее закрывает. — Вы опять опоздали! Еще и летели, видимо, по школе, как ошпаренный. Будьте уверены, что если бы не ваше отличное знание интегралов, я бы даже не задумался и выпнул вас в сторону кабинета директора!       Чимин даже поклонился и извинился раз сто перед своим преподавателем, забегая в кабинет и падая на место рядом с Хосоком. У того аж глаза на лоб полезли от подобного, ведь не общались они почти целых два дня, а тут такая наглость в лице рыжего взлохмаченного и отчего-то перекошенного Чимина с оленьими неестественно темными глазами.       — Ты че? — все-таки не выдержал Чон, задавая свой вопрос еле слышным шепотом и не отрывая взгляда от трясущихся коленок своего одноклассника.       Только вот Чимин ничего стоящего вымолвить сейчас не может, потому что осознание с головой накрыло и чуть ли не утопило в нем. Он только что возбудился от прикосновения к своему драгоценному платиновому колечку, и сдавленно простонал от того, что его немного прокрутил такой важный человек.       Непонятно, какого черта он стал за три дня общения важным, непонятно, какого блядского черта он вообще называет умершего два года назад парня, которого никогда в глаза не видел даже на фотографиях, человеком, как будто он совершенно живой, и общение с ним совершенно адекватно и нормально. И непонятно, какого черта это тепло на руке до сих пор с ним, как будто Юнги не очень горел желанием отпускать Пака из своей подсобки, а теперь настойчиво просил вернуться назад.       Чимин готов со стыда провалиться сквозь землю, ведь он даже понятия не имеет, как объяснить испуганному Хосоку причину его такого состояния. Не скажешь же ему совершенно спокойным тоном: «Ха, у меня встал из-за прикосновения к пальцам того мертвого Юнги, как интересно получилось, правда?»       — Потом расскажу. После школы. Не здесь. — отрывисто и загнанно дыша, недовольно просипел Пак и самым первым вызвался к доске, чтобы на одном дыхании прорешать весь пример с интегралами. Плевать, что он стоит под звездочкой. Плевать, что решает на автомате. Главное, что в голове нет этих больших, изящных и холодных до того, что кожа под ними плавится, рук.       Чон лишь заинтересованно хмыкнул и отвернулся к своей тетради, больше не надоедая Чимину вопросами и расспросами. Сам, наверное, знает, как до чертиков бесит, когда из человека клешнями вытаскивают информацию, которую не особо хочется оглашать, по крайней мере в данный момент.       И надо отдать должное, Хосок держался до последнего. Молчал, пока они выходили из кабинета математики, а Чимина нахваливал повеселевший профессор. Молчал, пока стояли в очереди за куртками, лишь иногда перекидываясь парой фраз со своим братом. Молчал даже тогда, когда они все втроем вышли из школы, останавливаясь на крылечке.       — Ты че? — дав Паку несколько минут на то, чтобы отдышаться, снова повторил свой вопрос Хосок, а потом полез к младшенькому брату, поправляя на его шее огромный вязаный шарф под возмущенные крики самого Чонгука.       — Да ничего. Я просто в той подсобке был. — отрешенно сказал Чимин и даже не нашел в себе сил поднять взгляд, ведь знал, что на него сейчас с удивлением и праведным страхом смотрят две пары глаз. Он, наверное, нашел бы сейчас в глазах Хосока осуждение, а в глазах его младшего брата сожаление и боль размером с девятиэтажный дом.       — Ого. — выдавил из себя младший и оторвал застывшие руки надоедливого старшего брата от своего шарфа, поправляя его самостоятельно, и все еще в оба глаза глядя на своего собеседника. — Мне кажется, без стаканчика кофе у нас с вами разговор не пойдет. Давайте доедем до той кафешки с кумамоном, она же классная, ее все любят. И народу сейчас там нет.       «Становится таким же болтливым, как и брат, когда нервничает. Это у них, видимо, семейное. Только Хосоку повезло меньше, и он такой всегда.» — подумал про себя Чим, с облегчением кивнул и коснулся своего золотого колечка левой рукой.       Он снова потерялся в своих мечтах. Ах, какая жалость, что он мечтал о море, но теперь просто тупо тонет в нем. В каждом из них.       На карте его морей, где он оставил затонувшие корабли, теперь красовалось еще одно. Почему-то белое и до ужаса холодное, а под ним витиеватым почерком писаря было выведено самое красивое, что доводилось в своей жизни слышать танцору — Мин Юнги.       Хосок отошел от шока окончательно, когда получил от младшего легкий шлепок по подбородку, мол, «ты че рот-то открыл, закрой хавалку», а потом побежал вслед за шкодником, чтобы напомнить, кто тут все-таки старший брат. Теперь он окончательно вышел из своего вегетативного состояния и прекратил анабиоз, становясь таким же радостным и солнечным.       Что ж, хотя бы солнечное затмение закончилось. Хоть что-то радует. Чимин не был уверен в том, что он действительно хочет рассказывать своему другу и его брату о том, что творится в подсобке. Ведь это было его. Его и Юнги. Это было нечто настолько личное, что он даже самому себе шепотом бы этого не повторил, потому что моментально расценил бы это как предательство и повесил бы на себя крест диверсанта.       А что вообще между ними было?       Душещипательный разговор, героем и инициатором которого стал сам Пак, потому что не сдержал своих глупых эмоций и разревелся прямо там. Наверное, не лучшее знакомство, когда ты пачкаешь своими соплями это пристанище духа, но уж какое получилось, искренне извиняемся.       Затем парочка фраз, чем-то отдаленно напоминающие флирт со стороны Пака, и смущение со стороны Юнги. Конечно же, Чимин понял, что именно имел в виду этот дух, отрывисто выстукивая это крышесносное «тело». И, конечно же, он понял, почему именно капитан баскетбольной команды сделал такие выводы.       Возможно, он не думал, что вся школа будет так оплакивать погибших спортсменов, потому посчитал, что, если Пака затронула смерть его команды, значит, он является членом их школьной семьи. Добило эту теорию то, что у рыжего натренированное и подкачанное тело. Не малую роль в этом сыграли и танцы, но, напомним, что он готовился к поступлению в военно-морское училище, а, следовательно, должен был быть всегда в форме. Под белым мундиром должно быть достойное тело.       А, ну и, конечно же, глупое беспочвенное возбуждение со стороны танцора, за которое ему до сих пор было настолько стыдно, что кончики выкрашенных волос становились в точности как у Хосока. Как и все лицо. Да и тело, наверное, тоже.       Ни одна из причин не казалась Паку действительно стоящей, чтобы вести себя подобным образом и медленно нащупывать у себя под ребрами какое-то новообразование. Пока что непонятно, злокачественная эта опухоль или очень даже наоборот, но ему кажется, что она будет чертовски болезненным, потому что вырастает на пустоте. Действительно, в чем смысл этого глупого чувства, когда что-то трепещущее крыльями в животе просыпается от фантомных прикосновений и представлений того, чего уже никогда не случится?       От перекручивания платинового колечка его отвлек танцующий под звон колокольчиков входной двери плюшевый огромный медведь, который всегда вскидывал руки к небу, когда к ним решались зайти посетители. Он упер свои огроменные лапы в бока, уставился на Чимина и начал угрожающе надвигаться всей своей плюшевой массой на хрупкого парня.       Он этого, конечно же, не заметил. Точнее, не замечал, до тех пор, пока его чуть не поглотила целиком и полностью эта черная плюшевая и мягкая материя, а Кумамон не крикнул: «Расстроенным вход воспрещен!» прямо над ухом. Чимин почувствовал, как ростовая кукла зажимает его в своих призывных объятиях и весело хохочет, отчего и сам невольно улыбнулся, обнимая это чудо света в ответ.       — Так-то лучше, друг! — еще раз вскрикнул медведь, отлипая от Чимина под смех троих парней и снова вскинул руки к небу. — Благослави вас бог, ведь сегодня замечательный урожай ванильных кексов. Обязательно возьмите себе парочку, и вы ни за что не пожалеете об этом решении!       «Сука. Вот уж точно ни за что не пожалею». — подумал про себя Чим, но на деле лишь сладко улыбнулся и прошел в заведение, пропуская вперед Чонгука.       Атмосфера тут была действительно классной. Играла теплая уютная музыка, которая совсем не давила на мозг своим звучанием. Мягкие диванчики были обтянуты темной тканью, что придавало им какой-то домашний вид, ведь именно такого цвета стараются покупать кровати, чтобы ничего не отвлекало от сна. На каждом лежал плед и две подушки на случай морозных или дождливых вечеров. А тонкий запах ванили, переплетающийся с топленым молоком и сгущенкой, сразу же плавил и превращал в несобранную лужицу.       Приветливая официантка оформила их заказ, протянула парням ложечки с кумамоном на конце и также обворожительно улыбнулась. Он и Чонгук почти в один голос заказали по ванильному кексу, а Хосок лишь вскинул одну бровь, покрутил пальцем у виска и объявил, что они вдвоем отказываются от прекрасного удовольствия, ведь в этом месте подают самые вкусные шоколадные пирожные с молочной сгущенкой внутри.       У Чонгука в глазах снова слезы блеснули, когда носа коснулся сладкий аромат ванили, перебиваемый цитрусами. Но что-то с этим запахом было не так, чего-то не хватало. Потому Чимин к своему заказу добавил крепкий латте без добавок. Почему-то это вызвало какой-то интерес со стороны двух братьев, но Пак внимания не обратил. Только ласково улыбнулся, когда аромат полностью сошелся с тем, что был в подсобке.       — Шуга-хён всегда это заказывал. — прерывая долгую ненавязчивую тишину, своим надломленным голосом сообщил Чонгук, не отрываясь от своей тарелки.       Чимин заинтересованно взглянул на своего знакомого и осмелился немного осквернить напиток Юнги, добавляя к нему немного сахара. Почему-то Чимин был уверен, что Мин никогда не добавлял сахар, вероятно, не любил этот парень сладкое. И он не смог бы объяснить почему, но ему так кажется.       — «Шуга»? — с таким же неподдельным интересом переспросил Чим и столкнулся с каким-то слишком стеклянным взглядом Чона-младшего, который гипнотизировал пластиковый стаканчик с кофе напротив себя.       — Ты же не знаешь. — заговорил за младшего брата Хосок, понимая, как ему сейчас морально тяжело справиться с этим. Наверное, стоило предупредить, что подобные неожиданные выпады до сих пор заставляют Чонгука страдать как морально, так и физически. — «Шуга» — это псевдоним Мин Юнги. Он его не выбирал, команда придумала. Потому что он был бледным до ужаса, и сахар на дух не переносил. Вот и дразнили его так, когда у него что-то не получалось сделать.       У Чимина чуть челюсть в стаканчик не упала, когда он услышал эти подробности. А ведь и правда, он в тот траурный день слышал от многих девушек-выпускниц разговоры о загадочном Шуге, но почему-то внимания не обратил. Оказывается, это сам капитан сборной по баскетболу, с которым Пак так ненавязчиво теперь водил дружбу.       «Звоните в дурку» — повторяет третий раз за три дня Чимин и невесело улыбается, когда Чонгук протягивает ему свой телефон, где на фотографии двое парней. Один явно постарше, с осветленными блондинистыми волосами, одной рукой обнимает за плечо младшенького — самого Чонгука. Тот в свою очередь обеими руками вцепился в худенькую талию капитана и весело так улыбается, или даже смеется.       У Чимина пять колец на правой руке, два из которых на одном пальце. У Чимина платиновое колечко прокручивается и от непривычки все еще жжется, как сумасшедшее. Дыра черная внутри Чимина, что вот этой бледной кожей и лисьими глазами теперь заполняется.       В ушах до сих пор стоит этот его стук «Принцесса», а Пак ему рефлекторно вторит, рассматривая каждую отдельную черточку этого красивого молодого человека.       — Откуда ты знаешь, что Юнги латте любил, где молока мало и добавок нет? — вдруг как-то ревностно выпалил Чонгук, забирая свой телефон обратно и так же ревностно поглядывая на фотографию, как будто Пак мог одним взглядом оттуда Чонгука вырезать и самого себя подставить.       «Он был любимчиком Шуги» — вспомнились слова Хосока, а этот горящий недобрым огнем взгляд парня напротив, что пытался себя успокоить, стали какими-то связующими звеньями в голове парня, и только сейчас он понял, почему Чон-младший так убивается. Теперь очередь Чимина ревностно поглядывать на этого мелкого и твердить про себя, что Юнги только его принял! Его, а не Чонгука!       — А откуда бы я мог это узнать? Простое совпадение, Чонгук-и. Потому что про Юнги нет ничего и нигде. Даже на сайте школы. — на выдохе как-то разочарованно ответил ему Чим, а черноволосый, видимо, остался этим ответом довольный. — А что вы так напряглись оба?       Хосок вынырнул из своего телефона, оглядел младшего и покачал головой, откусывая немного от своего кекса. По губе потекла тоненькая вязкая струйка сгущенки, а Паку стало как-то слишком приторно сладко, потому он поспешил перевести взгляд на Чонгука, который сейчас выглядел совершенно спокойным и беспечным. Как будто боялся чего-то страшного от друга своего брата услышать, но все обошлось.       — Ну, понимаешь… многие говорят, что, заходя в эту подсобку, чувствуют холод страшный и запах ванили. Как Шугины любимые кексы.       — Именно. Я пытался туда зайти сразу после того, как все это случилось. Но никакого запаха гари, просто ванильные кексы, а затем обвалившиеся непонятные балки, как будто кто-то дальше не пускает. Когда все было отремонтировано и прошло достаточно много времени, я сунулся еще раз, но даже запаха ванили не ощутил. И ветер по углам гулял. — не желая рыться в этих воспоминаниях, выдавал на одном выдохе Чонгук.       «Как в тот раз. Юнги, наверное, только пытался освоиться и смириться, потому психовал» — подумал про себя Чим, но ничего такого не показал, а наоборот нахмурился и свел брови, отображая в глазах явный скептицизм.       — Верно. А когда приняли решение эту кладовую забетонировать, входящие туда рабочие почему-то выбегали с беспричинным страхом и отказывались там работать. Ничего не объясняли, уходили просто и все. Потому в эту инвентарную уже никто не пытается заходить, а физруки давно смирились со стучащим возмущенным по полу звуком. Потом туда мяч баскетбольный один положили и все вроде бы утихло. Но заходить туда все равно боятся, а вот что ты там делал, и почему у тебя были глаза, как у оленя, я бы хотел послушать. — заключил Хосок и уставился на Чимина своим самым умным и пронзительным взглядом, от которого по коже мурашки табунами прошлись.       — Да я просто… я бежал к физруку. — начал неуверенно Чим, а потом добавил реалистичности в голосе, чтобы даже самый строгий критик не придрался к его лжи. — И скользнул в спешке не в ту дверь. Ну бывает у меня такое, я немного глуповат, когда спешу.       — Эт точно! Прикинь, он учительницу по всеобщей истории нашей закадрил, когда опоздал на урок, а она от такого поворота даже сказать ничего не смогла ему. — ворвался в его речь Чон-старший, заставляя младшего прыснуть в кулачок.       — Спасибо, что позоришь меня перед младшими. Так вот. Залетел туда, а там темнота кромешная и ветер гуляет. Я уже назад попятился, а со стеллажа мяч соскочил, но не отпрыгнул от пола. А просто вот так вот и остановился. Я, как человек, который хоть что-то понимающий в физике, ошалел и дал деру оттуда.       Чимин видел в глазах Хосока недоверие. Потому что, если младший Чон не видел взгляда Чимина в тот момент, когда он только влетел в кабинет, и с удовольствием поверил в выдуманную притчу своего знакомого, то вот старший знал, что тогда в глазах Пака далеко не страх плескался. Но то ли из-за того, что с ними Чонгук маленький да в Шугу влюбленный сидит, то ли от того, что посчитал ненужным вытаскивать из друга правду, он заткнулся и только удивленно покачал головой.       А Чимин от упоминания о своем стоне снова розовое колечко перевернул и ласково так улыбнулся. Руки бледные в мыслях снова по телу скользнули, издавая сухой приглушенный звук, а тело отзывалось каждой клеточкой и к этому холоду тянулось. Странно и страшно до чертиков, но озвучивать этого он не стал.       Остальной вечер прошел без всякого напряжения, ведь они, вроде как, со всем разобрались, все выяснили, и даже шутки какие-то шутили по поводу испуга Чимина. Он лишь сладко посмеивался и глазами стрелял в Чонгука, что все еще с недоверием и какой-то ревностью глупой смотрел. Глупой, потому что «не тебя Юнги к себе пустил, не тебя». Хотя, может быть, это только потому, что его беспокоило состояние младшего. Юнги тоже не дурак, знал, наверное, да только еще больше своим присутствием травмировать не хотел.       А то Чонгука бы точно в дурке закрыли. Окончательно и бесповоротно.       Как-то ничего принципиального в жизни не изменилось. Все та же дорога домой, то же грузное лицо отчима, который выдавливает из себя слова приветствия и слишком покладистая мать, у которой синяки под глазами стали чуть ярче, но она отмахивалась от этого и сваливала на работу. Все те же бессмысленные вопросы об учебе и просьбы показать дневник, а затем нелепая похвала, словно ему семь, а не семнадцать.       Все тот же танцевальный зал на первом этаже и удобные темные джинсы с дырками на коленях. Та же широкая розовая рубашка, спускающаяся каскадами вниз, немного прикрывая бедра и прилипающая к телу от сходящего слоями пота.       Все те же танцы до изнеможения и боли во всех мышцах, которые сводят с ума и заставляют упасть мертвым грузом на пол, растянувшись гордой птицей, и уставиться в потолок, как в звездное небо. Только вот звезд там не было, они были перед глазами Чимина, от этого легкого смешка где-то на периферии, уловленного каким-то третьим или шестым чувством, как там вообще говорят люди?       Колечко розовое снова, как будто само напрашивается, чтобы его прокрутили, а Пак и не сопротивляется. Не может просто отказаться от этого запретного чувства, которое куда-то в солнечное сплетение бьет, заставляет задохнуться и рвано выдохнуть, как в последний раз.       Он осторожно повернул вправо и влево колечко, сначала черное керамическое, а затем и это запретное платиновое, вспоминая то жгучее тепло и запах любимый ванильный с цитрусами. Теперь на него из-под век смотрели два лисьих глаза, полные чего-то дерзкого и отрешенного, но в тоже время теплого и родного.       Рука большая и холодная, сухая, с мозолями на среднем и безымянном пальце твердыми, мягко скользнула под рубашку полупрозрачную, ребра все до одного пересчитала, немного задела бусинку твердеющую заметно, выдавливая какой-то гортанный звук из самой груди. Все внутри переворачивается с неистовой скоростью, когда эта самая рука скользит ниже и нетерпеливо расстегивает ремень брюк.       Щеки алым полыхают, а глаза закатываются от удовольствия, которое ему доставляет фантомная рука парня. Чимин готов поклясться, что снова чувствует это прикосновение к своим маленьким пальчикам, тепло слишком близкое, что аж обжигает и опаляет кожу. Какая-то тяжесть на все тело наваливается, словно кто-то нависает сверху, и дышать становится так сложно.       Он как-то неуверенно обхватил до боли возбужденную плоть и пару раз смазано проехался вверх и вниз, задыхаясь от стыда, смущения и чертового желания. Органы в узел этот блядский морской затягиваются, утягивая за собой этот чувствительный насос из-под ребер, кровь из него выжимают последнюю и выкидывают, как листочек помятый.       А рука холодная этими треклятыми длинными пальцами с головкой кровью налитой играется, осторожно на чувствительную точку давит, заставляя сладко постанывать от переполняющих эмоций. Перед глазами все еще красивые немного подведенные лисьи глаза и улыбка деснами, от которой умереть хочется, потому что прекрасней этого все равно уже ничего не увидишь.       Чимин губы свои припухшие и покрасневшие немного облизнул, а затем вздрогнул, покрываясь мелкими мурашками, когда уха коснулся собственный первый стон из дрожащих губ вырвавшийся. Настоящий такой, взрослый, который, должен был услышать кто-то. И у этого кого-то запах выпечки на пряной коже расстелен, как будто посыпка такая дрожжевая. Прикусить хочется и на языке легкий цитрус ощутить, но Пак лишь дугой выгибается из-за приятных движений рукой на своем члене и застывает, вздрагивая крупно.       — Юнги. — загнанно выдыхает он, когда руки касается что-то теплое.       Вот теперь стыд заволакивает целиком и полностью. И тепло от колец почему-то резко исчезло, а благородный металл стал и вовсе мертвенно холодным. Чимин старается не думать об этом своем стоне последнем, потому наскоро убирает все следы произошедшего, переодевается и в комнату плетется, чтобы домашку сделать и завалиться спать крепким сном. Слишком тяжело передвигаться на ватных ногах, а в легкие как будто свинца налили, потому он чуть ли не падает на пороге своей каморки.       Интегралы эти дурацкие теперь совсем не поддаются его опьяненному мозгу, и соображать совершенно не выходит, но он лишь глупо улыбается и вспоминает холод, исходящий от руки. Чимин не знает, как, но Юнги определенно точно был рядом, определенно точно помог ему, хоть и стал причиной… И это так нравилось Паку. Он отдал всего себя этому красивейшему парню.       Плевать, что он мертв. Это все равно заставляет улыбаться, как умалишенному.       И на следующее утро улыбка с лица тоже не сошла. Только вот мышцы болели и тянули намного сильнее обычного, но это уже совершенно не беспокоило рыжего. Он оделся сегодня по-особенному, напялил на себя те самые джинсы рваные и рубашку атласную бирюзового цвета, прикрепил на кармашек брошку серебряную с тоненьким камушком, и в школу словно не пришел, а прилетел!       Странные крылья какие-то, несуществующие. Нереальные. Но зато такие ощутимые и теплые, что плакать хочется, доказывая, что они на самом деле есть! Что Пак не один их видит и чувствует! Не бывает же такого…       Вот только первый урок физкультуры его радовал намного меньше, чем остальные. В среду у них урок проходит в физкультурном зале, ведь в танцевальном занимаются вокалисты и имеют на это полное право. Крыло-то все-таки им принадлежит. И этот урок раз в неделю у них проводит физрук, а не их хореограф, потому он заставляет «нежных балеринок» делать настоящую разминку и бегать по десять-двадцать кругов.       Чимин измотался уже весь с этим волейбольным мячом, потому о стенку оперся спиной, ноги чуть вытянул, чтобы расслабиться, и зачесал немного влажные рыжие волосы назад. Казалось, что у него сердце сейчас из груди выпрыгнет, но не из-за усталости. Он резко ощутил в своей груди что-то теплое, а на плече чей-то тягучий взгляд, который покоя не давал.       Пак знал, кому этот взгляд принадлежит. А мысли после вчерашнего от этого еще тяжелее.       Но упускать такой шанс не будет.       — Можно я к той команде перейду? Они проигрывают! — заявил Чимин, перебегая без разрешения на сторону, что находилась ближе к инвентарной.       Что там говорилось о том, что Чим хвостом крутить любит? Так вот это чистая правда. Любит. Больше самого себя и колец своих любит.       Потому сейчас изящно бегает из стороны в сторону, гнется, как истинный гимнаст, чтобы подачу принять именно со своего места. То спинку изогнет, то сам дугой выгнется, разминается мол, стоит.       У девушек уже слюни текут в три ручья. Но Пак чувствует не это. Он чувствует тяжелый и вязкий взгляд где-то за спиной, что его уже почти раздел. Хотя, Чимин не уверен, что не раздел. Потому лишь провокационно глазами стреляет в сторону той двери, когда поворачивается на звонок с урока и майку задирает, утирая ей свое вспотевшее личико.       Все-таки кто-то не сдержал восхищенного вздоха, но Чимин услышал только то, как в инвентарной мяч со стуком скатился со стеллажа или из рук выпал.       «Это победа, Пак Чимин. В эту игру ты сегодня выиграл».       Когда все разошлись, а физрук ушел к директору по очень важному вопросу, Чимин еще раз осмотрелся и шмыгнул в инвентарную, которая была больше похожа на раскаленную печку, чем на привычное теплое помещение. Парень как будто бы в парилку зашел.       «Ты какого черта творишь, принцесса?» — простучал Юнги нетерпеливо, а Чимину показалось, что он его за руку сейчас схватил, потому что тепло было неестественно горячим.       — Играю. — совершенно спокойно ответил Пак и кольцо с изумрудом перекрутил, напоминая себе, что это — еще одна его личная победа, доставшаяся ему большим трудом.       «Играется он…»       Тепло отпустило, а Чимин только разочарованно выдохнул и прижался к той стене лопатками. Все-таки тут слишком жарко, потому он расстегнул верхние пуговицы рубашки и дунул на свою челку, словно, это могло хоть чем-то помочь и спасти его. Только вот стало еще жарче, а тепло стало скапливаться в одной точке, словно шар раскаленный.       «Ты знаешь, что кольца обладают сильной энергетикой? Особенно, если их очень долго носят».       У Пака сердце в пятки упало, потому что он, кажется, понял, к чему сейчас ведет Юнги, на что он намекает, и почему тут настолько жарко. То ли это точно такое же возбуждение, то ли неистовое возмущение, то ли вообще все вместе. Чимин кивнул неуверенно и руку с кольцами в кулаке сжал, когда ощутил прикосновение к золотому колечку.       «О ком ты думал вчера, Чимин?»       И все тепло резко рассеялось. Стало как-то слишком морозно, потому рыжий поспешил застегнуть пуговицы до последней и съежился, уменьшаясь зрительно в размерах. Первый раз за все общение этот призрак назвал его по имени. Первый раз он так резко менялся в своих настроениях. Первый раз это место смогло действительно напугать Пака.       «Чимин.»       — О тебе. — выдохнул хрипло рыжий и опустил стыдливо взгляд в пол. Он покрепче сжал телефон в кармане, на заставке которого красовалась фотография этого самого Мин Юнги. С мятными волосами. Поставленная на главную в «какао» за пару дней до смерти.       «Так нельзя. Я мертв. Тебе будет больно.» — отрывисто и слишком тихо простучал Юнги, а запах выпечки снова сменился сыростью, ветер загулял по углам и загудел в ушах.       На глаза слезы навернулись, и Чимин с силой топнул по полу, от чего обручи угрожающе затрещали.       — Почему ты решил это за меня, Мин Юнги?       «Я так решил, принцесса. Не суйся сюда больше.»