Принцесса для Пустоты

      Ему пятнадцать только недавно стукнуло. У него волосы в ярко-розовый, несмотря на строгий материнский запрет, выкрашены, просто потому что: «Почему тебе можно было сделать то, что ты хочешь, а мне нельзя? Почему тебе можно было нагло лгать мне пятнадцать лет, а мне тебе отомстить нельзя?» У него кровь по организму летает быстрее, чем под наркотиками, и страх непонятный в груди селится из-за резкой смены реальности.       Ему пятнадцать только недавно стукнуло. А в груди уже дыра черная разрастающаяся. И только три кольца на правой руке, ничего не стоящие, даже привычкой не являющиеся. Просто почему-то в один момент все сломалось, обрушилось и упало ровно на голову этого неокрепшего подростка, который реальность книгами о пиратах заменял, а теперь ее, такую болезненную и угнетающую, всеми фибрами души ощущает.       И мать, конечно же, не в курсе этого всепоглощающего чувства, она своими делами и жизнью своей занята, в которой «только-только все налаживаться началось». У нее любимый человек до ужаса красивый, а еще такой же в нее влюбленный, и курсы по вязанию, потому что любимый человек этот уж очень любит в осеннюю пору шарфы крупной вязки носить.       А Чимина все это продолжает медленно поглощать и разъедать, как кислота, неожиданно из крана на руки чистые полившаяся. Все бы ничего, вот только никто не сказал ему, что такое в жизни тоже бывает, что с этим тоже надо уметь справляться самому, ведь в определенные моменты ты бываешь чертовски одинок, а весь мир находится где-то за стеклянной оградой.       Но горевать уже поздно, кислота-то уже пролилась. Потому Пак не придумал ничего лучше, как взбунтоваться, волосы в экстремальный цвет назло покрасить и сбежать жить к своему единственному другу, который, конечно же, приютил и даже расспрашивать ни о чем не стал: «Если захочешь, расскажешь мне то, что случилось. Но настаивать я не буду. Живи, сколько хочешь».       Настаивать он действительно ни на чем не стал, даже вечерами не смотрел так долго и выжидающе, пока Пак свою домашнюю работу на его столе делал. Он просто рядом всегда находился и от этого становилось гораздо легче. Только друг был куда прозорливей, он не на сладкий голос и пряную румяную кожу смотрел. Он глаза видел. А в них глубокий черный океан, в котором самый первый корабль дальнего плавания затонул.       И вот тогда-то ему и пришла в голове гениальная идея. Не самому, конечно, другу его, но Пак считал это собственной заслугой, за которую можно себя по ярким волосам погладить и сказать: «ай да молодец, сам из своих проблем начал выходы искать, совсем уже взрослым стал».       Перед глазами золотисто-белая табличка с ровными буквами, где прописано имя странное, незапоминающееся, а внизу мелким почерком приписка: «Школьный психолог». На глазах слезы, а в них страх плещется. Вдруг все пройдет не по плану, и этот человек окажется не таким уж профессионалом? Вдруг выдаст его «врачебную тайну» одноклассникам и матери, а потом все над ним будут потешаться? Но если верить во все эти «вдруг», то когда-нибудь можно прийти к мысли, что лучше запереться на семь замков и ждать смертного часа.       Потому он смело заносит руку, стучит под табличкой (ровно на пять сантиметров ниже) и неловко улыбается, когда слышит приятный бархатистый баритон, удивленно приглашающий войти. В кресле мягком сидит мужчина лет двадцати трех, статный, высокий и до ужаса привлекательный. Настолько, что Чимин на несколько секунд дар речи теряет, и он боится даже попросить о помощи.       Но как-то так все легко в этом кабинете устраивается, что врач становится не врачом, а самым настоящим другом. И чай предлагает, и жизнью своего нежданного первого пациента интересуется, чем несказанно подкупает. Как будто интересно ему это в самом деле! Как будто Пак не одинок, и есть еще смысл оставаться и вытащить одну свою ногу в кеде потрепанном из собственноручно могилы вырытой.       Психолог вещи говорит до ужаса легкие, но такие правильные, что все сознание подростка стремительно меняется и переворачивается с ног на голову. Теперь он уже не так просто мир окружающий воспринимает. И не только его, к слову. Ложь матери становится не такой тяжелой и вполне себе оправданной, любовь ее тоже становится чем-то обыденным, потому не составляет труда собрать свои шмотки от порядком вымотанного ночной жизнью друга и переехать домой.       Мать не знает в чем причина такой резкой перемены ее сына, но почему-то считает, что это ее собственная заслуга. Ведь она смогла вот так вот воспитать своего ребеночка, что он все осознал, понял, принял и простил. Ах, как же чудесно. Вот только не знает она, да и не узнает никогда, что причиной всему смех бархатистый и теплая мужская рука на плече, что всю поддержку дружескую передает.       Чимин этот смех любит, потому даже шутит намного лучше, чем в своих компаниях. Потому даже время в этом богом забытом кабинете проводит больше, чем со своей компанией. Иногда даже вечерами засиживается, чтобы комедию какую-нибудь глянуть, а матери безбожно врет о дополнительных занятиях по естественному уклону.       В один из таких вечеров, расстроенный до ужаса Пак на том самом родном кожаном диване сидел, оглядывая какого-то слишком нервного психолога, что метался из угла в угол, вещи в чемоданы скидывал и пытался объяснить пришедшему не вовремя подростку, что так нужно, что он не бросает его и не сбегает, что просто не может остаться в этом городе из-за работы, а потому вынужден уехать. Прямо сейчас.       «А мне кажется, что вы сбегаете. И именно из-за меня». — наконец-то выдал все свои мысли парень.       Он уже хотел покинуть этот кабинет, обозначив его новым затонувшим кораблем, но его остановило это мягкое любимое «Чимин», которое тянулось, как капающий с ложки мед цветочный, и прикосновение к своему запястью, что болезненные импульсы по всему телу посылало. И Чимин как всегда повиновался. Он подчинился и вернулся на место на диване.       Он и не вспомнит сейчас, как этот мужчина оказался перед ним на коленях, как уткнулся в маленькие ладошки своего пациента, как повторял что-то несвязное и совершенно неразличимое, поглаживая по очереди то золотое, то серебряное колечко, но ни в коем случае не трогая керамическое. Знает, что от него еще физически больно. Знает, куда бить нужно.       «Я просто не хочу, чтобы твоя жизнь начиналась с этого» — в последний раз произносит мужчина и поднимается с колен.       Пак помнил в мельчайших подробностях тот секундный поцелуй. Даже не так, обычное прикосновение к его влажным губам и вихрь чувств и эмоций, который захлестнул его с головой и утопил к чертовой матери за это мгновение. А потом провал. Лишь через несколько минут он смог прийти в себя, обнаружив, что уже находится в пустом кабинете, а тонкие пальцы некрепко сжимают лакированную черную коробочку.       Открыв ее, он поразился яркому блеску, исходящему от махонького камешка посередине. Он точно помнит, и до сих пор улыбается, как очень долго оглядывал это кольцо и не мог понять, из чего же оно сделано, раз имеет такой розоватый оттенок? Обычно ведь, золото — желтое, серебро — белое. А розовый-то откуда?       Мать со скепсисом смотрела на эту «безделушку, приобретенную на ярмарке» и до конца не верила, что вот так вот может сверкать обычная стекляшка, но рассказывать Чимин был ничего не намерен. Даже самому себе. Даже через два года.       Он помнил это трепетание девственных прозрачных крылышек только-только родившихся бабочек, помнил, как первый раз ощутил себя настолько привязанным к человеку, помнил, как больно он расставался с ним и воспоминаниями о нем. И постоянно колечко это перекручивал.       Тогда-то и началась эта привычка, которая до сих пор держалась в его жизни. Тогда-то он впервые в жизни реальность и твердую землю под подошвой ощутил. И это кольцо стало символичным началом чего-то стоящего и нового, чего-то, чем стоит дорожить и оберегать в своем сердце за несколькими замками.       Конечно, примерно через полгода все улеглось, забылось и больше не вспоминалось, лишь иногда отголосками теней теплых отливалось где-то в душе. И он всегда колечко это вертел вправо и влево, когда мимо кабинета школьного психолога проходил. Возможно, так действительно было лучше.       Больше Пак это кольцо никому не посвящал и ни с кем его не ассоциировал, пока в один чудесный день его не занесло в чертову подсобку в чертовом спортзале, а в груди снова не зашевелилось то теплое и плавленое, что постоянно заливает весь организм, как блядской волшебной пылью из детских мультяшек про фей.       Первый раз он словил себя за прокручиванием этого кольца, когда пришел домой после первого разговора опустошенным и полностью потерянным, а осознание абсурдности ситуации просто на голову давило со страшной силой. Но эта привычка глупая из размышлений вывела и в шок повергла. Какого черта, спрашивается? Ты че, Пак Чимин, мозгами окончательно поехал?       А потом стал делать это постоянно, когда только имя «Юнги» застывало на трепещущих губах, или когда три мурашки оставались на его затылке теплыми пятнышками солнечными. И уже не обращал на это особого внимания, принял, смирился и даже стал обдумывать с рациональной точки зрения.       Первой мыслью было: «Фе, некрофилия это хреново». И это вызывало волну просто удушающего смеха, даже пришлось закрываться в танцевальном зале, чтобы никто не подумал, что он в предсмертных конвульсиях бьется. А потом он еще раз рассмотрел это детально и пришел к мысли, что ни о какой некрофилии тут речи и не шло. Он, все-таки, не с трупом развлекается, а с совершенно нормальным и настоящим призраком! Есть вообще название у этих отношений? Гуглить Пак не решился.       Следующим разом, когда он словил себя на мысли о прокручивании этого кольца было после того, как его сильнейшим потоком ветра выперло из инвентарной. Мин Юнги даже потрудился двери закрыть. Захлопнуть. Насовсем. Вот намертво. Даже стащенные у охранника ключи и шпионские штучки со шпильками ему совершенно не помогли.       Не помогло и то, что парень откровенно пытался давить на жалость, когда приходил в пустующие дни, пробирался в неестественно тихий спортзал не совсем законным образом и усаживался под дверь, рассказывал, как у него день прошел, в какие именно моменты ему было весело, а в какие грустно. В какие моменты он думал о Юнги, в какие — забывался. Он точно ощущал тяжесть с обратной стороны двери, ощущал огромное желание призрака поддаться этому трюку и открыть двери, но все шло крахом. Она оставалась закрытой.       Вскоре это вошло в привычку, потому Чимин стал приходить гораздо чаще, каждое утро, ровно в 6:30, когда в школе не было совсем никого кроме старого дремлющего охранника. Он не беспокоился о камерах наблюдения, потому что такую роскошь себе позволить школа не могла. Пак приходил, бросал портфель и садился на немного грязноватый от кед и уличного песка пол. Плевать как-то.       Он в подробностях пересказывал свой прошедший день и вечер дома почти целый месяц. Иногда шутил, и пару раз даже смог уловить этот шкодливый смешок из подсобки. Ни на что уже не надеялся. Ему просто нравилось приходить, говорить и быть в полной уверенности, что тебя услышали и поняли, что тебя никто не осудил по ту сторону и даже поддержал! Это было совершенно новое и приятное, как будто те же бабочки трепетали, только теперь крылья имели самые разнообразные оттенки радужной палитры.       — Знаешь, я после нашего разговора свое кольцо потерял. То самое, последнее. — с сожалением и самой настоящей обидой пролепетал парень и уткнулся в свои ладони, понимая, что время его утренней исповеди подходит к концу, что дверь все еще на глухо закрыта, что ему пора уходить и снова ни с чем.       Без бабочек. Без кольца.       — Это кольцо значит настоящие чувства.       Парень поднялся на ноги, оттряхнул джинсы потрепанные, с удивлением подмечая, что уже пару дней не ощущает под задницей песок. Неужели сама королевская задница Мин Юнги соизволила позаботиться о его не совсем школьной форме и чуточку прибралась в этом дурацком спортзале, где он скоро совсем пропишется и уж определенно точно найдет свой покой. Рядом с этим несуществующим и нереальным, зато самым настоящим.       — Спасибо, что снова выслушал меня. — спокойно произнес как всегда Чимин, а потом солнечно улыбнулся, слыша, как со стеллажа скатился мяч. — Я приду завтра, обещаю.       Парень выскользнул из спортзала, прикрывая за собой двери и с облегчением прошмыгнул мимо физрука, который никогда не замечал никого, кроме своих спортсменов. Особенно он не замечал танцоров, потому что считал их подкаченные тела незаслуженными и какими-то неправильно подкаченными, а потому всегда стороной обходил и даже внимания не обращал.       — Пак! — окрикнул его со спины Хосок, который только что приперся и сонно оглядывал всех проходящих мимо людей, чтобы зацепиться за кого-нибудь и дотащиться до своего этажа. В одиночку этот человек никогда не ходил. Особенно по утрам. — Не могу сказать тебе, что утро доброе. Но привет.       Чимин посмеялся с этих выпученных и немного покрасневших глаз, которые смотрели на все с неким остервенением. Видимо, мозг слишком сильно давил на черепную коробку после их ночных посиделок за компьютером и перестрелок в какой-то примитивной игрушке. Не сказать, что рыжему это очень прям нравилось, но мозги здорово разминало в кашицу, заставляя полностью туда погрузится.       — Вижу, хён, ты после меня еще пару партий катал, да? — весело цепляя друга за плечо и поднимаясь к себе в класс, спокойно спросил Чимин, по привычке проверяя кольца и разочарованно насупливаясь, когда одно из них не было обнаружено на месте. До сих пор. Уже месяц.       Хосок только качнул головой, не объясняя, что именно он этим имеет в виду, и как безжизненный мешок завалился в кабинет, где были одни девочки. Они как-то странно посматривали на парней, как будто ожидали чего-то от них. Сегодня даже в парадном пришли, абсолютно одинаково накрашенные, но зато в разных колготках. Серьезно. Пак успел насчитать около пяти видов этих странных капроновых штук перед тем, как один их одноклассник не уволок ребят за шею из кабинета.       — Вы че, бухали? Ладно, неважно. Вот, заучите и давайте поживее. Нам их ща поздравить нужно. Чем быстрее отмучаемся с этим, тем быстрее пойдем по своим делам. А-то мне корчить из себя джентльмена не очень-то нравится.       Пак даже рта открыть не успел, а недовольно бурчащий Хосок пытался вчитаться в текст, но выходило как-то очень хреново. То ли от того, что он спать сильно хотел, то ли от того, что его глаза после ночных игрух в кучку собранные. В общем итоге вышло только: «господи, ну и хуета. Как жаль, что мне совершенно плевать».       Чимина снова на дикий смех из-за этого пробило, потому он тоже не мог прочесть нормально то, что им дали на бумажках, и вообще вникнуть в суть. Кого поздравлять? С чем? И почему сегодня все девушки выглядят настолько прекрасно, что хочется на них смотреть? Вранье, конечно, не хочется. Но говорить так в своей голове рыжий уже давным-давно привык, потому что так должно быть.       — Хён, просыпайся. Сегодня чертово восьмое марта. — с некой паникой начал Чима толкать своего непутевого хёна в плечо, чтобы тот наконец-то разлепил сонные глаза и попаниковал немножечко с ним.       — Ага. А вчера было седьмое. Пошел к черту, Пак Чимин, я твой друг, а не календарь. — уверенно буркнул Чон куда-то в плечо своего одноклассника, никак не ожидая, что оно вдруг куда-то исчезнет, а его нос стремительно впечатается в подставленную заранее ладонь. — Ты чего творишь, мелкий?       Пак ткнул его этим самым носом в бумажку со стихотворением и заставил все-таки осознать то, что там было написано. Теперь и в глазах Хосока замелькал некоторый страх, потому он еще несколько раз скользнул по тексту и вымолвил это обычное: «о, нет», наполненное всей его мужской тоской.       — Где будем прятаться, хён? — весело ухмыляясь тому, что его друг делил с ним нелюбовь ко всем этим женским праздникам, когда они вокруг тебя как кошки мартовские трутся, хвосты задирают и мяукают так противно-препротивно, показывая, мол, «вот она я, я тут, господи, да возьми же ты меня уже».       Конечно, такими были далеко не все девушки их школы. Были нормальные «экземпляры», которые не позволяли подобного поведения и вели себя вполне прилично, как в обычные дни, только смущались слегка, когда их вдруг кто-то из параллели поздравлял. Главная суть в том, что они не просили этих поздравлений да и не ждали особо, потому принимали в подарок даже маленькую ромашку.       Вот это и нравилось Паку.       А эти противные: «Оппочка, а у тебя девушка есть? Что ты подаришь ей на восьмое марта?» выделенные таким же сладким голоском, как у него самого, доводили его до истерики и чуть ли не до тошноты, как и соленый запах моря. Известный всей школе Хосок пусть и не пользовался такой популярностью у женской половины класса, как загадочный новенький, но все равно имел некую фанбазу, потому сейчас тоже сидел и бегал глазами по этажу.       — Давай к спортсменам уйдем? Чонгук нас припрячет. Ты же знаешь, у них там с этим делом все просто, потому что девушек мало, да и сами они по себе все простые до ужаса, не липнут и не ждут от тебя каких-то громких слов, как будто ты принц на коне. Или че там им вообще надо-то?       На том и порешали. Они отчитали свои части стихотворений, подарили девушкам по воздушной шоколадке, поклонились каждой по очереди и снова влились в учебные будни, очень уж увлеченно слушая материал, который был «очень важен для нас! Контрольные близко, пожалуйста, можете не отвлекать?!» Если честно, они сегодня удивили своей концентрацией на теме даже учителей.       А что поделать? Выбирать не приходится. Либо ласково улыбайся девочкам и оценивай их белоснежные гольфы, либо решай совершенно непонятные уравнения функций на интуитивном уровне. По-моему, выбор очень даже очевиден.       Но большая перемена пришла так же неизбежно, как и все в этом мире. Как школа, как старость, как та же смерть. И большая перемена исключением не стала. Девушки, в надежде на свой последний шанс, мужественно подтягивали свои гольфы и чулки, поправляли налакированные прически и проверяли свой «боевой» макияж, чтобы прямо со звонком начать охмурять все, что движется.       Но вот было одно «но». Парни в кедах бегают куда быстрее, чем девушки на шпильках.       Потому, как только прозвенел этот треклятый звонок, Чимин скидал вещи в свой потрепанный временем рюкзачок, поздравил всех еще раз с этим чудесным праздником с порога, уже подталкиваемый в спину Чоном, и ринулся в сторону крыла спортсменов. Он чувствовал себя самым настоящим ниндзя, который укрывается от надоедливого преследования, лавируя между знакомыми особями женского пола, кидая в некоторых поздравления, как сюрикены.       Как только они шагнули на территорию спортивного факультета, Чимину показалось, что даже воздух стал намного легче. Он как будто был не таким плотным и абсолютно пустым. Не было в нем ни сладкого запаха духов, ни частиц пудры, совершенно ничего. Обычная атмосфера, как и всегда.       И вот этим девушкам было действительно несложно улыбнуться и поздравить с праздником. Вот этих девушек хотелось поздравить и сказать что-нибудь приятное вслед, чтобы увидеть натуральный, не нарисованный специально для милоты румянец. Плюс ко всему прочему, они очень смущались и сразу же сжимались в размерах, кланяясь в ответ. Ну просто прелесть, а не девушки.       Чонгук насмешливо глядел на них обоих, когда они попросили пристанища, глазея по углам, и потащил их в кабинет выпускников, где обычно очень классная атмосфера. Пак не понаслышке это знал. Однажды ему уже повезло попасть в эту классную комнату, и он на какой-то момент задумался, а почему бы и не спорт? Веселые озорные ребята, что сидят на партах, на подоконниках, на полу — да где угодно, постоянно гогочут, как придурки, и шутят отбитые, но реально смешные шутки. Тихая музыка из чьего-то телефона или колонки. Понимание, тепло. Сюда по блату принимали кого-то с других факультетов, но и коршунами не слетались, если кто-то просто так заглядывал. Всех тут любили.       Чимин поздоровался со знакомыми лицами, махнул всем и приветливо улыбнулся, поправляя свои яркие выкрашенные волосы, что уже значительно отрасли и теперь спадали на глаза. Здесь же скрывался и Тэхён, у которого друзей была полная школа. Кто-то поговаривал, что он может беспроблемно входить в кабинет-сцену театралов, и это действительно казалось могущественным!       Он, заметив знакомые лица, довольно переполз к ним, оглядел их внимательно и начал копаться в своих карманах, как будто что-то потерял. Скорее всего, вчерашний день, но это было не так уж важно. Тэхён оказался парнем достаточно веселым и общительным. А его квадратная фирменная улыбка пробивала на угарный смех всех присутствующих.       А еще до ужаса красивым был. Потому сегодня страдал гораздо хуже, чем тот же Пак. Его блондинистые волосы уже местами потрепаны, что явно свидетельствует о том, что какая-нибудь фанатка уже пыталась сесть к нему на коленки и погладить его платиновую шевелюру. Чего греха таить, об этом и сам Пак мечтал. Нет, они реально кажутся шелковыми со стороны.       — Можно? — в вечно отрешенной манере спросил Тэ и указал на волосы Чимина, которые тот без устали поправлял и убирал назад.       Чим сначала не понял, но, когда увидел в руках маленькую резиночку мятного цвета, почему-то засмеялся, присел на стул и согласился на заплетённые в детский хвостик-фонтан волосы. Чего уже терять? А выглядит это всегда смешно, нелепо и весело. Зато не мешается же!       Когда хвостик был готов, Ви — так его прозвали за один эксперимент с прической, когда он получился цвета вишни — похлопал его по плечу и засмеялся заразительно, демонстрируя этот идеальный прямоугольник из своих губ. За ним следом потянулись и остальные, указывая на Чимина, который в свою очередь смотрелся во фронтальную камеру телефона и так же заливался.       — Давай сфоткаемся? — с некой мольбой спросил Тэ, и подскочил поближе. За ним подтянулся и Хосок.       Ви как-то смущенно поглядывал на этого холодного красавчика Чонгука, что наблюдал за всей этой вакханалией со стороны и улыбался так обворожительно, что Чимин уже готов был основать фанклуб этого мальца и начать сталкерить его, чтобы выпытать хотя бы несколько фоток. Но Тэ был на такие подвиги не готов, потому стоял, как будто боялся попросить и его встать в кадр.       Пак пихнул Хосока в бок, а тот, как цепной реакцией, пихнул Чона-младшего. Ворча и бурча, как самый настоящий старик, этот мелкий встал к Тэхёну, ведь «ты только туда со своими плечами огромными влезаешь» и положил голову ему на плечо. Выглядело эта фотография достаточно милой, пока двое мелких не начали сходить с ума и строить смешные рожи наперегонки.       Чимин наблюдал за тем, как они гримасничают и вслушивался в разговоры, что здесь велись, сидя с ногами на одной из парт. Он залипал на какую-то гифку из очередного фильма, как вдруг уха коснулось то самое запретное «Шуга». По телу дрожь крупная прошлась, а в глазах блики разноцветные заплясали, как будто ему по венам героин пустили на скоростях высоких.       Ему даже показалось, что фоновый звук как-то стих, а все внутри у него остановилось и застыло в ожидании, когда же еще что-нибудь об этом имени коснется его уха. Он ждал этого, как последнего глотка кислорода, и надеялся, что ему не показалось, что он не поехал крышей на этом молодом человеке, что ему не мерещится несуществующее имя везде.       И нет, не мерещится.       — Точно. Завтра ведь девятое. Ты пойдешь? — тихо спросил один из самых высоких баскетболистов у своего одноклассника, оглядываясь по сторонам, как будто не хотел, чтобы кто-то слышал их разговор. Но Пак и «не слышал». Он залипал в свой телефон и «разговаривал» с Хосоком.       — Нет, мне ее жалко. Она в прошлом году так расчувствовалась, что нам пришлось вызывать скорую, представляешь. Я думаю, что не стоит. — как-то неуверенно ответил на этот вопрос парень еще тише, потому Чимин еле смог уловить то, что было сказано сквозь оглушительный смех Тэхёна, которому ну очень уж понравилась шутка младшего Чона.       А Пак чувствовал, что как будто упускает какую-то важную деталь. Как будто он не знает чего-то из основы основ, принципиально-фундаментального, и именно поэтому проебывается и не может решить самый простой пример. Он начал щелкать выключателями в своей голове и крутить активно шестеренки, вспоминая, что может быть между девятым марта и Шугой. Он помнил, что точно видел эту цифру где-то рядом с его фотографией… что-то такое было.       — Ну, день рождения же все-таки… Да, жаль парня, всего какой-то месяц не дожил до семнадцати.       У Чимина руки трясутся и истерично профиль Юнги в закладках ищут. У Чимина губы немного от негодования приоткрылись, а кончики ушей покрылись красной краской. У Чимина слезы на глаза навернулись от того, что он услышал, а телефон чуть из негнущихся пальцев не выпал. Он просто представил себе, как пришел бы завтра к своему дорогому, милому Мин Юнги. В самый важный для него день, который каждый год, наверное, приносил ему радость, а в этот вместо поздравлений или пустой тишины, он бы услышал обычный распорядок дня своего глупого донсена.       — Я идиот. — прохрипел Чим, спрыгивая со стола и стараясь приветливо улыбаться всем, кто смотрел на него. Многие изучали его взглядом, ведь он был новеньким в этом обществе, но особо не задерживались, потому что подойти и заговорить не в их правилах.       Чимин попрощался с веселыми спортсменами, поблагодарил за предоставленное политическое убежище и спокойно воспринял закинутую на плечо руку Хосока, а еще идущего рядом Ви, который что-то увлеченно рассказывал, надиктовывал свой ник в «какао» и просил обязательно скинуть ему те крутые фотографии. Особенно, где они начали гримасничать.       Пак постарался улыбнуться спокойно, утвердительно качнул головой и заполз в кабинет, где уже никто не смотрел на них, как на гипотетических жертв. Да и вообще людей было как-то мало. Как выяснилось позже, девочки проводили этот день в компании самого Ким Сокджина! Он в этот день был настоящим королем, и был совершенно не против такого расклада событий: воздушные поцелуи посылал, поздравления и комплименты сыпал. В общем… спасибо, Ким Сокджин, ты спас всю школу от своей участи.       Звонок через минуту, остается последний урок, и уже ничего не важно. Только расстроенные вздохи прокатились по классу, но они не так сильно волновали танцора, как тот факт, что завтра день рождения самого важного человека в жизни Пака, а у него даже подарка нет. Да у него даже допуска в эту чертову инвентарную нет, ни то что идей. Самое проблемное, что в гугл не вобьешь: «Что подарить призраку на день рождения?», а если и вобьешь, то начнешь чувствовать себя максимально тупо, листая какие-нибудь сайты с детскими сказками.       — А чего Чонгук такой задумчивый? — спросил как-то невзначай Пак, пока все шумели своими пеналами и ручками в начале урока.       Хосок вынырнул из своих мыслей и с недоверием покосился на своего соседа по парте, как будто тот какую-то трехэтажную дичь начал ему загонять, но все-таки смягчился под невинным и совершенно по-детски блестящим взглядом и наклонился к уху товарища.       — У Шуги завтра день рождения должен был быть. Он уже второй год в этот день собирается поехать на кладбище, но все не находит в себе силы. Вот и в этот раз. Я уверен, что он не поедет, потому что изначально нужно у мисс Мин узнать, где именно захоронение, потому что никого из одноклассников туда не звали. И вообще, как-то тихо все прошло.       Чим удивленно вскинул брови, а потом сочувственно покачал головой, как будто ничего об этом не знал. Хотя, он действительно не знал, что никого из одноклассников не было на похоронах местной школьной звезды. Как такое могло случиться — непонятно, потому Пак поразился, но говорить ничего не стал.       Что ж, теперь он на законных основаниях знает дату рождения своего баскетболиста. И когда он стал так активно применять это собственническое «мой» перед каждым упоминанием о Юнги? Пак не задумывался, просто делал это и даже не собирался себя за это корить. Ему хочется — он делает! Все просто.       Все просто, кроме открытого вопроса, который теперь пульсирует где-то под кожей Чимина и мелькает на периферии его сознания красным светом: Что подарить Юнги?       Было бы глупо принести какой-нибудь материальный подарок, ведь ни взять, ни притронуться к нему парень не сможет, потому он лишь расстроит его и заставит возненавидеть свое бесцельное существование в пыльной кладовке. С другой стороны, можно было бы хоть что-нибудь сделать с этой кладовкой, чтобы существование было не таким уж и печальным… но сначала туда нужно попасть. А негоже на день рождения без подарка.       Гениальная идея всплыла сама собой, когда он уже сидел дома перед экраном компьютера и поглядывал на время, что неумолимо катилось к переходной границе между сутками: «00:00». Ему всегда нравилось думать о том, что именно в это время в мире случаются самые необыкновенные чудеса, открываются двери в другие миры и происходит контакт между планетами. Это было бы просто прекрасно…       Потому сейчас Чимин собрал свой ноутбук и нужные ему предметы в портфель, скидал туда же какие-то батончики диетические, на которых сидел в последнее время, потому что, по его мнению, щеки снова стали плыть в разные стороны и нужно немного похудеть, а то и в танцевальный костюм свой не войдет такими темпами.       Парень осторожно спустился на первый этаж, прошел в свою комнату для танцев и был сейчас несказанно рад, что отчим расщедрился на кодовый автоматический замок, который только выпускает из комнаты беспроблемно, а вот запускает с огромными заморочками. Слава богу, что его сегодняшний наряд: лосины кожаные и рубашка длиннющая розовая, да-да, та самая постыдная, были очень удобны для того, чтобы совершать побег из дома через окно.       Уже через пару минут бега он стоял перед задними воротами школы и оглядывался по сторонам. Это место сейчас было неестественно тихим и практически мертвым, но это уже давным-давно не пугало очень смелого и отчаянного парня по имени Пак Чимин.       Он знал, что никакой системы наблюдения за школой нет, да и не нужна она была, потому что кто полезет воровать казенное имущество из старого пошарпанного учебного заведения? Да и что тут своруешь-то? Компьютер девяностых годов производства? Именно так думали все, когда смотрели на внешнее убранство территории, не задумываясь о внутренностях. Потому он перелез через забор совершенно спокойно, а вот по двору двинулся уже с опаской. В принципе, до спортзала минута бегом.       Но лучше медленно, чем очень громко. Пак пробирался, как истинная лесная кошка. С грацией, с осторожностью, с осмотрительностью, и даже Мин Юнги не смог бы соврать: сейчас Чимин выглядел чертовски красивым. Даже для этого паренька это было слишком. Тонкая рубашка красиво колышется на ветру и повторяет все изгибы тела молодого человека, подсвечивая его лунным светом; кожаные лосины, облегающие подтянутые бедра, смотрелись при любом освещении отпадно, а когда рыжий изящно вытягивал ножку, чтобы беззвучно ступить, так вообще смертельно прекрасно.       Так или иначе, внешние двери спортзала были открыты, и ему почему-то показалось, что его друг тут уж точно замешан. Хотя, может быть, маразм старикана-охранника прогрессирует, и он забывает закрывать школу на вечернем обходе. Кто его знает. Спортзал казался невероятно пугающим и даже слишком темным для времени суток. Это было странно, ведь лунный свет должен проникать сквозь огромные окна, но их как будто занавесили шторами.       Ветер гулял по углам и продувал насквозь, но Чимин спокойно прошел к двери и почти невесомо простучал по ней уже не такой тошнотворной азбукой.       «Привет, Юнги. Я пришел немного раньше».       В ответ тишина. Но он уверен, что его услышали, потому что ветер на какое-то совсем короткое мгновение стих и даже перестал так пугающе гудеть, а затем стал завывать еще сильнее, отчего у Пака аж руки опустились, но он постарался быстро собраться и еще обворожительней улыбнулся, оглядываясь.       «Пытаешься напугать меня?» — наполняя этот стук своей болью, которую бы точно отобразил в голосе, спросил Пак, а завывающий в разы сильнее могильный ветерок и еще сильнее потемневшее помещение послужили ему вполне себе логичным ответом.       — Не выйдет, Мин Юнги. В одной книге я прочитал, что «Мертвых бояться нечего, так же как и темноты. Сталкиваясь со смертью и темнотой мы боимся прежде всего неизвестности и не более того.» — Пак взглянул на часы. 23:59… может быть все же чудо есть? — Я совершенно не боюсь тебя, даже если ты сейчас меня ураганом отсюда выкинешь.       00:00       Где-то у мочки уха он словил еле слышный звук, похожий на шмыганье носом, а следом дверь немного приоткрылась без привычного скрипа. И в спортзале сразу же стало светло и не так холодно. Паку даже не нужно было задерживать дыхание, чтобы хоть чуть-чуть согреться и не дрожать, как осиновому листочку.       Он взмолился всему существующему и несуществующему и проскользнул в знакомое помещение, от которого где-то под ребрами что-то радостно защемило, а в голове фейерверки посыпались разноцветными снарядами, застилая глаза, расширяя зрачок. Пак втянул полной грудью теплый запах выпечки, а на глаза чуть слезы не навернулись от того, как он соскучился по этому чудесному аромату, по тому, как он змейками пробирается в легкие, лентами под кожей оседает и остается там еще надолго.       «Привет, принцесса. Ты чего?»       И в груди что-то бешеные кульбиты делает от этого чувственного стука у той стенки, где он обычно сидит. Как будто Юнги тоже скучал. Как будто Юнги сидел теперь там, а не в углу за пыльным стеллажом с одним мячом треклятым на полке. А Пак ничего сказать ему не может сейчас, потому что понимает, в какое дерьмо вляпался, потому что окончательно осознает, что влюбился.       «Я скучал». — простучал в ответ на прозвучавший давно вопрос Пак и опустил свою сумку на пол рядом с дверью, что закрылась сразу после того, как он шмыгнул внутрь.       Ответа не было достаточно долго. Так долго, что Чимин успел смахнуть пыль со всех предметов помещения, прибрал чертовы швабры в другой угол и поставил рядом с ними ведро с половой тряпкой, передвинул козла, что поддался слишком легко. Теперь это помещение казалось совершенно не заброшенным и даже живым.       Ответа не было. Чимин молча и терпеливо ждал, совершенно не давя, но чувствуя, как температура в инвентарной становится гораздо выше. Он достал из своего портфеля компьютер, подошел к своему месту, посмотрел на него, как будто ожидая, что Юнги подвинется, и только потом опустился на пол. Да, точно, он сидел тут. Тут слишком горячо.       «Я тоже. Скучал.» — наконец-то ответил ему стук где-то совсем близко, а его плеча коснулось что-то теплое. Только на руку это не похоже, он как будто голову положил, от чего сердце рыжего удар еще один пропустило. Или вообще остановилось и теперь истерично просит помощи.       Парень щелкнул по иконке видео и немного убавил звук. Юнги в любом случае услышит, а вот охраннику — необязательно.       Заиграла тихая музыка, а черная завеса приоткрылась. Показалась комната с металлическими стенами, где посередине стоял небезызвестный молодой человек, зачесывая назад эффектно свою яркую шевелюру.       «Юнги, я написал эту песню давно, но все никак не решался посвятить ее кому-то. Она никому не подходила. Но в моей жизни появился ты, и я решил, что это будет твоя песня. Но танцую я лучше, чем пою, так что, позволь мне подарить тебе этот танец?»       Из колонок на видео заиграла тихая музыка, а когда ушей коснулось вокальное пение, записанное на студии одного старого знакомого Чимина, то они оба как будто вздрогнули. Чим от ненависти к собственному голосу, а Юнги от неожиданности. И после этого в комнате стало слишком жарко, как будто баскетболист засмущался или что-то в этом роде.       Когда видео закончилось, Пак осторожно скользнул своей рукой окольцованной на пол между собой и Юнги, ощущая жар, как будто под ними находился самый настоящий огонь, печка, или ад. Хотя, он давно уже пребывал в аду, шнырял между чертями-искушениями и пробовал запретный плод с их вил, все больше и больше погружаясь в этот сладкий грех.       — С днем рождения, Юнги.       Чимин почувствовал сильное жжение на ладони и взглянул на нее как-то удивленно. На мизинце снова красовалось его платиновое колечко, только теперь оно блестело как-то необычно, отливало на свету то ли мятным, то ли бирюзовым цветом, а между гранями как будто огонек маленький метался и это настолько заворожило парня, что он не заметил, как все тело окутал непривычный жар, а по затылку прошлись те три мурашки.       — Спасибо. — ответил ему приятный, грубый и немного шепелявый голос, отчего парень аж мурашками покрылся весь, глядя куда-то перед собой.       Он осторожно улыбнулся, приподнял голову к потолку, чтобы непрошенные слезы застыли на месте и не покатились по щекам, но скрыть от Юнги, само собой, не получилось, потому жар тут же отпустил, сменяясь обычным теплом, как было всегда, когда он был рядом.       То есть, только что сам Мин Юнги, могущественный и стращающий всех в школе призрак капитана баскетбольной команды, грубиян и хулиган при жизни, обнимал его? Вот так вот просто повис на его шее, заключая в объятия? Возвращая ему это треклятое кольцо на место? Все было действительно так просто?       Чимин уткнулся в свои ладони и всхлипнул разок, ощущая висящий в воздухе легкий испуг вперемешку с волнением, что тут же вылился в обеспокоенные стуки совсем рядом с выбившейся из прически рыжей прядкой на стенке.       «Ты чего, принцесса? Я напугал тебя?»       — Дурак… я всего-навсего люблю тебя до онемения кончиков пальцев. Не вредничай, — замечая начинающийся ветер, огрызнулся Пак. Нет, он не позволит во второй раз себя отсюда выдворить, — Я знаю, на что подписал себя, слышишь? Именно поэтому вот так вот по-глупому обрадовался тому, что услышал твой голос.       Парень утер слезы с щек и лучезарно улыбнулся, как самое яркое солнышко, и достал из портфеля подушку, подкладывая под свою мягкую пятую точку. Ему тут, все-таки, до самого утра сидеть, а потом еще и за партой штаны просиживать, потому он основательно подготовился, а чтобы хоть как-то скрасить свое и, по совместительству, юнгино времяпровождения, он включил какую-то старючую, но качественную комедию. Никто ее не смотрел, но атмосфера стала намного уютней.       «Знаешь, мне сегодня было больно.» — задумчиво и лениво простучал парень под бедром Чимина, а тот аж вздрогнул от неожиданности.       — В каком смысле, больно, Юнги? Тебе было плохо? — всполошился парень и обеспокоенно посмотрел куда-то по правую сторону от себя и провел рукой по горячему полу, как будто ладонь чужую пытался нашарить. Но Шуга сделал это за него, стараясь успокоить этим движением. — Почему ты не дал мне знать? Хоть через кольца!       «Успокойся, принцесса моя.»       У Чимина пять колец на правой руке. И все сейчас они задрожали от волнующего чувства под ребрами, спускающееся медленно и давящее на солнечное сплетение. Да, он его.       «Я думаю, что это из-за мамы. Ей очень тяжело одной живется… Я знаю, я точно помню, что она любила меня сильно, а я помогал ей всегда и во всем. А кто сейчас ей поможет?»       Парень прикусил нижнюю губу и перевернул свою ладонь, чтобы Шуга мог вложить в нее свою, большую, с длинными изящными пальцами, с этими мозолями любимыми и ноготками неровными из-за игры с мячом. Только Пак знает, что не горячая она вовсе, а холодная до ужаса, контрастирующая с его собственной кожей. На лице проскользнула легкая и уверенная улыбка.       — Я. — он закатил глаза на немой вопрос в тишине и постучал пальцем по виску, — Не тупи, сахарок. Я буду помогать твоей матери. Она больше не одна.       Тишину больше никто не прерывал, комедия на фоне оказалась и правда неплохой, потому Пак иногда посмеивался, обнажая свои красивые ряды зубов, зажмуриваясь и искренне веселясь с этих глуповатых шуток. Кажется, Шуге тоже было весело, потому что он гораздо чаще ловил эти веселые смешки, но вдруг стихло все.       «Я тоже.» — уверенно простучали в ответ, а тепло сместилось куда-то к баскетбольному мячу, который без единого звука мягко опустился к земле и начал кататься из стороны в сторону. Чимин знал, что Юнги сейчас явно нервничает, знал, что он еще долгое время будет вредничать и пытаться отговорить Пака от этого, знал, что ему сейчас в десятки раз тяжелее. Ведь мертв тут он.       Но они справятся.       — Что, «тоже», хён-ним? — азартно пропел Чима, старательно вытягивая это любимое шугино прозвище, отчего в инвентарной стало еще жарче, а мячик закачался сильнее из стороны в сторону.       Ответом было молчание. Смущенное, легкое и воздушное. От которого щеки алеют на первом свидании, как от морозного воздуха зимнего, а кончики пальцев покалывают и буквально тянутся к чужой приятной и такой же замерзшей коже. У них такого никогда не будет, ничего такого не случится, ведь притронуться никто ни к кому не может, но ему достаточно и этого легкого тепла, а порой невыносимого жара, ощущения тягучего взгляда где-то на своем плече и тонких смешков на периферии.       Ответом было молчание. Такое молчание, в котором чувствуешь себя, как в старом растянутом безразмерном свитере — удобно. Но паковская задница всегда любила искать приключений, потому он осторожно коснулся кончиками указательного и среднего пальца своей шеи, откидывая голову чуть назад, подтягивая к себе ноги и сводя их, как будто все тело от сладкой истомы было полно.       «Прекрати». — простучало рядом, но сквозь него определенно точно слышалось «Продолжай».       — Пожалуйста, хён-ним… — на рваном выдохе простонал Пак, приоткрывая розовые нежные губы и закрывая глаза, отчего даже кончики его ушей покрылись красноватыми пятнами.       «Какой же ты сумасшедший, Пак Чимин… Я тоже люблю тебя».