Принцесса для Пустоты

      Чимин не помнит.       Чимин не помнит, когда в его жизни все успело так стремительно поменяться, перевернуться и сменить кардинально направление. При всем большом желании он бы не смог вспомнить, что послужило отправной точкой к тому результату, к которому он так логично подошел. Может быть, его подставил к этому неожиданный и нежеланный переезд, а может быть ссора с теми людьми, которых он родителями звать должен, но, как бы то ни было, он был счастлив, по-настоящему так.       Он не помнит, когда променял свою тактильность на неприкосновенность, а извечно сладкий голосок на обыденно-спокойный и умиротворенный, полный чего-то необъяснимого, но такого родного и теплого, что под самым сердцем трепещет крылышко бабочки нежно-розовое. Щекочет так нежно-нежно, как будто и не желает совсем трепет доставлять и дыхание захватывать. Он был таким только за закрытыми дверями своей инвентарной, когда рядом был окутывающий все свободное пространство самый нужный на свете человек.       Мать продолжала вдалбливать в него что-то несуществующее, снова кормила этой ложью про «счастливую любовь и второй шанс жизненный», хотя сама иссохла вся до ужаса, аппетит потеряла и ногти грызть на нервах начала. Он не мог себе позволить поверить в это, каждый божий день умолял ее чуть ли не на коленях съехать от этого ублюдка, но получал лишь серьезный печальный взгляд и удаляющиеся шлепки босых ног по линолеуму.       Отчим все пытался выпытать, что такого хочется Чимину, от чего тот бы расплавился, лужицей растекся по его рукам нелепым и толстым, а потом заново собрался уже совершенно другим человеком. Не своенравным и пиздец характерным, а самым лучшим и просто потрясающе-благодарным сыном, который заслуживает такую чудесную мать.       Не знал этот человек глупый, что это самое, от чего он «расплавится и лужицей растечется», никто не в силах ему дать. Потому что смерть непреклонна. Она подарки жизни никогда и никому не отдает. Любит она ее, наверное, так же сильно, как Чимин любит Юнги своего настоящего.       Порой на него находила грусть совсем небеспричинная, потому что хотелось ощутить не только вязкий и влюбленный до чертиков взгляд где-то на ложбинке плеча или жгучее тепло, что становится только жарче от его приглушенных собственной ладонью стонов. Порой так хотелось ощутить на себе прикосновение этих рук холодных. Не фантомных, не снящихся, а таких же настоящих, как и их владелец. Порой так хотелось настоящий смех услышать, а не улавливать своим затылком три мурашки или вибрации звука где-то у мочки уха, похожих на смех или томный выдох.       Порой хотелось Мин Юнги. Живого.       Но в этот раз и жизнь, и смерть распорядились иначе, разлучая двоих предназначенных друг другу людей по разным сторонам света. И в этой боли, от которой кольцо серебряное двигаться начинает, он сам виноват, ведь сам себя подписал на это, ведь понимал, что теперь ему придется менять самого себя и свои планы кардинально. Теперь ему нужно забыть о блестящей карьере свободного уличного танцора, нацепить на себя учительскую форму и всякими правдами-неправдами место учителя в этой школе выбивать. Он не сомневался, что таланта ему хватит, вот только хватит ли самого Пак Чимина на эту жизнь, такую долгую и бесполезную?       Он не знал. Но, когда слышал, как кончика уха касался этот легкий шепелявый шепот, что с любовью и нежностью, перекрывающими все принципы жизни и смерти, произносит «моя принцесса», или ощущал, как во время просмотра очередного фильма с помехами, его платиновое колечко начинало медленно и лениво прокручиваться на месте, все печали уходили на задний план, отбрасывались как смятые листочки неудавшейся драмы к мусорному баку и валялись там неприкаянные и никому не сдавшиеся. Пак готов был всего себя положить на эту пустую дорогу, лишь бы вот это настоящее никогда не прекращалось.       Как оказалось, Шуга через это колечко с ним связываться может, ведь целый месяц оно у него пролежало, пропиталось не только паковской энергией, но и мертвой, что была гораздо сильнее живой. Теперь ближе к тому самому времени, которое Пак всю жизнь считал чем-то переходящим, он может слышать настоящий голос своего счастья. Шепелявит немного, да и грубоват порой, но зато до дрожи в коленках пробивает и заставляет слезы по щекам с новой силой катиться.       А кольца и правда силой большой обладают, особенно если человек их чем-то символическим делает. Теперь, когда Юнги становится особенно больно или страшно — да, такое бывает, — это кольцо огнем гореть начинает, а значит, Чимин бросает все свои дела, собирает портфель школьный, с уроков сбегает и мчится к своему Мину.       Боль баскетболист начал чувствовать гораздо чаще в последнее время, и совершенно не понимал почему, ведь раньше таких-я-не-знаю-как-объяснить-ощущений он не испытывал и в помине, а существование в образе призрака уже настолько стало привычным, что он и забыл, каково это, боль ощущать.       И Чимина это реально беспокоило.       «Прекрати». — слышал он снова и снова, пока подписывал ведомости, сидя на своем привычном месте в инвентарной, записываясь вожатым в детский пришкольный лагерь на все смены, а также гневно переписывался в «семейном» чате, приводя тысячу и одну причину того, почему именно он не может (не хочет) ехать с этими людьми к морю.       — Не прекращу. Я должен быть рядом, и я буду рядом, понятно тебе, Мин Юнги? — в такой же наглой манере отвечал призраку Чимин и ставил подпись в документах за секунду до того, как их из рук потоком сильного ветра сдует.       Бесило до недобрых огней в глазах его это собственничество. Но одновременно так тепло от него становилось, потому что Чимин теперь знал, что он находится под сильной защитой, что теперь его каменную стену никто и ни за что не пробьет, не обидит и реалии выстроенные не порушит, потому что еще один раз он себя по осколкам уже не соберет. Просто не сможет.       Но думать об этом разрушенном в его голове и праведном страхе перед первыми осыпавшимися камушками он старается поменьше. Потому что однажды Юнги его настроение уловил и взгляд стеклянный расценил совершенно правильно, потому снова попытался из инвентарной вместе со всеми вещами притащенными выпереть, потому что «дальше будет хуже, я чувствую». Он больше никогда в жизни не позволит этому наглому и немного — очень сильно — любимому капитану команды усомниться в твердости намерений Пака.       Парень снова эту ночь у хёна своего непутевого проводит, потому что днем Юнги было особенно плохо. Так плохо, что во всем спортзале сначала перебои света пошли, а затем одна из неоновых лампочек под потолком со взрывом маленьким лопнула и заискрилась. А после всего этого, когда одна накатывающая волна прошла, ведь Чимин прибежал, отпросившись с урока истории, и старался всячески поддержать своего любимого, хотя до ужаса боялся, ведь знал, что это не последняя вспышка, и вовсе электроэнергию в школе отрубило к чертовой матери.       Юнги так стыдно было за то, что очень сильно напугал всех школьников, что он до сих пор немного неохотно общался перестукиванием со своим рыжиком, пока тот чиркал что-то в своей тетради по алгебре и хмурился немного, как котенок, на чью сонную мордочку лучики солнца первого попадают и будят в несусветную рань.       «Ответ не сходится». — в очередной раз стучит Юнги и, кажется, садится рядом, потому что тепло стало гораздо ощутимей. Пак уже научился чувствовать этого человека, воспринимать его поведение, потому мог с легкостью угадать, где и как именно сейчас зависает этот неугомонный призрак. Один раз только не угадал, когда взгляд исходил откуда-то сверху, и Чим думал, что этот полудурошный на стеллаж вскарабкался, а оказалось, что нет. Он более изобретателен, потому находился где-то под самой люстрой.       — Господи. Я никогда не пойму эти графики функций… они меня доконают, честное слово даю. — захныкал снова Чим и попытался закрыть тетрадку, но дуновение ветра вернуло его на страницу с домашкой, как будто говорило таким строгим родительским тоном: «Делай давай, а-то по шее дам».       «Делай давай, а-то по шее дам.» — сказал Юнги, а на Чимина приступ смеха напал. Что ж, по крайней мере хоть так можно развлекать себя перед смертью на следующей контрольной. Ему ее не избежать, потому что на уроках-то он выкручивается с телефоном и мобильным интернетом, а вот на проверке знаний… это будет другая песня. Потому что этих самых знаний нуль.       — Я правда не понимаю, Юнги. — отчаянно взмолился парень, когда ему в шею прилетел несильно баскетбольный мяч.       Чимин готов поклясться, Мин сейчас глаза закатил, выругался так отборно и залепил себе смачную пощечину, потому что какого черта он с этой малолеткой связался и теперь обязан что-то делать, так еще и программу школьную повторять. А Пак шкодливо так глазами на пустое место рядом зыркает.       — Ты думал, что смерть освободит тебя от домашнего задания? Баскетбольный мяч там плавал, товарищ Мин.       И он снова был абсолютно уверен, что Юнги ругается себе под нос, бурчит что-то только ему понятное, потому что, действительно, какого хрена?! Он умер, вашу мать, но домашку до сих пор продолжает делать. Листочек учебника по алгебре нагрелся так, что Чимин испугался, а не загорится ли он, не выдержав праведного гнева этого могущественного духа, но все обошлось.       «Ну детский сад, принцесса. Ты же не тупой, что тут сложного?»       Чимин готов его эту фантомную голову приложить об колено, потому что «слишком ты, сраный Мин Юнги, мозговитый для спортсмена. Тебе, что, мячом никогда в голову не прилетало, я что-то не пойму?» Он лишь недовольно фыркнул на этот вопрос в ответ и накрыл нижнюю губу верхней, как делал всегда, когда был обижен.       Кстати! Чимин заметил, что у него нет подходящего под слово «обижаться» или «дуться» колечка. Вот кто бы мог подумать. На каждую ситуацию слишком эмоциональную находилось, а вот для этого такого простого и самого частого чувства не нашлось. Он даже готов пойти и купить какое-нибудь уродское шестое кольцо, чтобы показательно крутить его перед порой слишком острым на язык хёном, но понимает, что чувство все равно будет не то. А жаль.       — Помоги, пожалуйста. Может, ты сможешь объяснить? Я не могу больше, меня тошнит от этого так же, как от запаха моря.       И Юнги ему объясняет! Правда! По полочкам раскладывает весь материал темы, хотя стучит порой лениво, порой слишком нервно, но продолжает это делать. Он доходчиво доносит до тормозящих мозгов основную информацию, а затем на примере из учебника — чтобы не заставлять бедного и уставшего Пака рисовать — как именно это работает показывает.       Что самое интересное в этом уроке, Чимин действительно понял! Он наконец-то смог вникнуть в эту жижу тупорылую и узрить самую суть. Просто в корень посмотрел глазами этого слишком умного призрака, что сейчас откровенно потешался над решающим все влет подростком. А у Пака как будто второе дыхание открылось, потому он решал даже то, что не должен был, потому что не верил, что реально понимал, что реально ответы сходятся с теми, что прописаны в интернете. Это чертовски приятное и невероятно странное чувство.       — О, боже, Юнги, ты действительно гений. Спасибо тебе большое. Я правда твой должник до последнего. — с упоением тянет на манер пения эту мантру благодарности рыжий и укладывает портфель на завтра, достает спальный костюм и две подушки, чтобы спать было удобней. Теперь Шуга всегда спал с ним.       «Спасибом удовольствие не доставишь.» — совершенно недвусмысленно ответил ему призрак, заставляя Чимина замереть и уставиться куда-то в сторону стеллажей, где немного катался этот чертов мяч. Опять. Как будто Юнги на него уже две руки положил и сжимал немного.       — Ну и чего ты добиваешься? — сверля глазами пол и немного прикусывая щеку с внутренней стороны от смущения, почти неуловимым шепотом спросил Пак, а когда нашел в себе силы повернуться на стеллаж, то с удивлением отметил, что мяч теперь лениво и медленно катается по кругу.       «Ты знаешь, принцесса.»       И Чимин действительно знает. Чувствует. Сам этого до ужаса хочет, но почему-то считает совершенно неправильным, ведь… ну нельзя так. У них даже отношений официальных и законных быть не может, потому что выстроить их на чем? На пустоте? И плевать, что эта пустота сейчас самая настоящая, взглядом своим пылким и тягучим, как патока, насквозь пробивает чиминово плечо, а затем тонкими линиями горячими от плеча к поясу спускается.       — Юнги. — шепчет Пак, закрывая глубокие и потемневшие глаза, вытягиваясь в струну от этого приятного и сводящего все тело тепла. Знал он, что Юнги прикоснуться к нему не может, но зато тепло этого четко ощущал.       «Брось, Чимин… ты и так уже все нарушил».       И действительно. Он и так уже давно в этом жерле горящем плещется, все новые и новые ожоги по всему телу получает, отчего почти невосприимчивым к боли и новым прегрешениям становится. Он знает, что ему это так же жизненно необходимо, как и самому Юнги. Глоток воздуха для одного и порция свинца в легкие для другого.       Они еще прочнее этим связываются, а нити между их мирами лишь крепче становится. И когда-нибудь кто-нибудь в них врежется, не сможет пройти сквозь и порвет к черту. Это пугало до покалывания во всем теле и мелких мурашек, но зато такую радость доставляло, что ни одна безделушка дорогая не сравнится. Чимин эту связь первым нащупал, когда вдруг начал чувствовать себя плохо, а затем узнал, что Юнги в этот момент тоже боль свою сдерживал. Так сдерживал, что Пак еще два дня потом стеллаж этим морским узлом перевязывал.       Чимин выпрямился и кончиками пальцев левой руки коснулся золотого кольца, снимая его с положенного места, откладывая в кармашек в портфеле. Уже четыре украшения лежали в непривычном месте, а эта картина была настолько интимной, что в комнате жар поднялся. Пак никогда ни для кого кольца не снимал, но сейчас посчитал это важным… они ведь отношения не имеют к Юнги, а он всего себя сейчас ему отдаст. Но когда он потянулся за платиновым, что-то теплое коснулось спины, заставляя вздрогнуть.       «Оставь» — нежно отстучал у самого бедра хён, а затем снова отошел, как будто не желал мешать своему донсену в такой важный момент.       Парень тихо проскулил, когда с плеч соскользнула школьная рубашка и с тихим ворохом повалилась на пол. Он развернулся наполовину к стеллажу, демонстрируя свои рельефные мышцы, подтянутую бронзовую кожу, что на вкус как пряности только что испеченные, кому-то невидимому.       Пак рукой с одним оставшимся кольцом по щеке своей провел, медленно спустился к шее лишь подушечками пальцев, оставляя на ней две дорожки горящих огнем следов, а затем к ключицам скользнул. Он чувствовал прикосновения сухих тонких губ к той самой ямочке на плече, чувствовал, что хотел бы сделать Юнги, что он сейчас делал это… Чимин просто повторял, чтобы самому почувствовать, чтобы себе приятно сделать.       Непривычно легкая рука и двигалась легко, воздушно… нежно. Определенно точно, Юнги нежен с ним сейчас был, как с самым драгоценным сокровищем, потому и спускался так медленно, плавно и совершенно не напрягая. «Хочешь — останавливайся. Я ни слова не простучу», как будто бы говорил он, но Пак с каждой секундой понимал, что если остановится, то просто самому себе изменит. Потому что он этого хочет. Потому что он в этом нуждается.       Чимин, что до этого на коленках стоял, сейчас присел на пол, а ноги, все еще согнутые в коленках, в стороны немного развел. Он чувствовал, как на талию его большая грубая холодная рука легла, а затем к себе прижала, отчего он рефлекторно вперед немного потянулся и привстал.       А Юнги нравилось. Определенно точно нравилось, потому что запах в комнате теперь не ванильный стоял, а цветочно-медовый, такой приторный, засахаренный, но самый вкусный, что не щекочет его тонкое обоняние, лентами в легкие проникая вперемешку со свинцом. На кончике языка сейчас мягкий привкус молока или сгущенки сладкой крутился, заставляя губы облизывать, блестящую слюну оставлять.       Парень скользнул своей рукой по боку, пересчитал ребра заметные, а затем зацепился указательным пальцем за пряжку ремня, как-то недовольно, неровно и криво. Словно, сам призрак никак не ожидал такой преграды. Пак нежно улыбнулся и осторожно застежкой щелкнул, но сами брюки пока не тронул. Знал, что Юнги играть любит. Как самый настоящий спортсмен. С огоньком, с азартом, с веселым свистом.       Чимин уже не может терпеть эту школьную одежду из-за болезненного трения, но готов терпеть сколько угодно, потому что приятно. Приятно ощущать шугины руки, что скользят по всему его телу, изучают, присваивают себе навсегда и навечно. Какие-то следы человеческому глазу невидимые, зато очень ощутимые оставляет.       — Хен-ним — провокационно стонет парнишка, выгибаясь в спине, на изорванном выдохе и ловит за это одобрительное и значительное повышение температуры.       Знает. Знает, что не ему одному сейчас приятно, что Шуга, хоть и мертв, все равно это тепло ощущает. Боль же он чувствует, значит и эти сильнейшие эмоции испытать и разделить с ним, живым, в состоянии. Потому Пак всего себя выжимает и кладет в это соитие, чтобы как можно сильнее угодить своему хёну, чтобы тот ярко, а не отдаленно, чувствовал.       И Шуга понимает, кажется, точно понимает просьбу своего Чимина живого, потому на интуитивном уровне рыжий ощущает это желание свой ремень вытянуть из брюк, откинуть в сторону куда-то и наконец-то коснуться своего белья насквозь мокрого и такого узкого. Он не сдерживает сладко-приторного стона, когда кончики пальцев замирают на головке, а затем медленно движутся вниз, запоминают, изучают.       Он как будто сейчас на мгновение Юнги стал, как будто все мысли и ощущения его улавливал, от распаленности которых еще лучше, еще желанней становилось. Чимин скользит своей рукой по возбужденному органу и задыхается в собственном стыдливом всхлипе. Глаза глубокие закрыты, и лишь ресницы трепещут, смаргивая слезы удовольствия и похоти. В груди что-то ломается, рвется и выкидывается в самый дальний угол, потому что Пак проиграл.       Пак проиграл эту игру своему хёну. Пак эту игру всей своей жизни проиграл.       Он немного приподнимется и опускается на дрожащих коленях в такт движущейся руке, от которой почему-то холод исходит — руки у его мятноволосого явно не очень теплые — от которой так приятно, как будто и правда, не сам себя он трогает. Это мозг его однозначно доламывает и извилины выпрямляет. Но плевать, подумает об этом потом… когда будет не так хорошо.       — Пожалуйста, хён-ним…       «Открой глаза. Пожалуйста».       И Чимин не может не подчиниться, потому медленно распахивает тяжелые веки лишь наполовину, глядит куда-то перед собой и немного вправо из-под трепещущих ресниц. Он слышит этот шумный выдох своим затылком, а затем всхлипывает и гортанно стонет от задетой чувствительной точки на головке.       И руки Юнги ощущаются на талии, как будто он за тазовые косточки придерживает, средними пальцами ямочки поясничные оглаживает круговыми мягкими движениями, заставляя мелко дрожать всем телом и до боли прикусывать нижнюю губу, чтобы не закричать от удовольствия. Он стонет приглушенно, но наполняет каждый свой стон всем коктейлем чувств, что постоянно смешивал и взбалтывал в нем этот чертов Мин Юнги.       Чимин не видит Мина, но знает, что у него зрачки сейчас расширены, а лисьи подведенные глаза еще немного уже становятся, но смотрят сейчас так, словно одной своей стрелой насквозь пронзают. У Мина до жути скулы напряжены, как будто он никогда себе выдавать стона не позволяет, а сейчас слишком хочется. У Мина руки мелко подрагивают от сладкого рыжего под ним, а еще ноги точно так же трясутся и подкашиваются, потому что он тоже такое впервые испытывает.       00:00       — Чимин-       — Юнги-       В один общий стон наслаждения сливаются два отчаянных крика, которые полны чего-то тяжелого, но в то же время воздушного, чего-то такого колючего и острого, но в то же время мягкого и очень нежного. Пак от всего случившегося загнанно дышит, стыдливо опускает взгляд на свою руку, куда привычные и такие нужные аксессуары возвращает, но ничего не пытается сказать или выпросить у духа.       Знает, что тот сейчас себя так же чувствует.       Чимин в свою домашнюю одежду переоделся, а затем на подушку завалился, скрывая покрасневшее до ужаса лицо, желая остудить или облить холодной водой полыхающие щеки. У него только что был чертов секс с чертовым мертвым парнем. Да и фактически, девственником он так и остался, но это лишь физически. Морально, у него только что был первый раз, и он звезды перед глазами вызвал, в другую реальность перекинул и в прострации оставил, потому он даже не сразу улавливает надоедливое стучание по стенке рядом.       «Спасибо». — все-таки выстукивает Юнги, а Пак знает, что он сейчас на соседнюю подушку укладывается, чтобы эту атмосферу случившегося лучше прочувствовать.       У Чимина пять колец на правой руке, два из которых на одном пальце. Но прикосновение к одному из них теперь в параллельную реальность переносит. Туда, где он счастлив, туда, где не он себя касается, а Мин Юнги мозолистыми пальцами. У Чимина дыра черная в груди затянулась окончательно, залаталась и не продувала его насквозь, только непонятно, ведь по законам физики пустота не может замениться пустотой… Да плевать ему на эти законы, если честно. Главное, что ему сейчас до пляшущих стен в голове хорошо.       — Теперь только попробуй отказаться от моего общества этим летом. Я убью тебя снова, Мин Юнги, потому что теперь я только твой.       «Мой» — тут же в ответ выстукивает Юнги, а потом добавляет насмешливое — «Нет, моя. Моя принцесса».       Наутро в каморке холодно как-то неестественно и непривычно, потому Чимин сначала пугается, но потом убеждается по запаху сырости, что хён просто скрылся, как делал это иногда, а он замерз валяться на голом полу. Это было действительно странно, ведь обычно Юнги его дожидался, и только потом позволял себе скрываться где-то между мирами, а сегодня… что-то не то сегодня.       Парень наспех переодевается, сверяясь со временем, свой портфель тяжеленный на плечо закидывает и уходит на уроки. Его как-то пугают эти смотрящие с осуждением глаза Хосока, потому что не дай бог в школе хоть одна живая душа узнала о его посиделках с этой инвентарной… он того сам на другой свет отправит, ведь теперь точно уверен в его существовании.       — Пока я тут парился с этими задачами, ты все решил. Ну-ка колись, где ты нашел решение. Я же знаю, что ты в этой теме такой же тупой. — шипя от злобы и обиды, начал Чон, а потом ткнул своего соседа по парте в бок локтем, — Ты, бля, мог хотя бы в чат кинуть? Ну, Тэхён бы тебе тоже спасибо огромное сказал. Че ты как этот-то?       Пак смеется с этой напущенной злобы своего друга, когда тот со скоростью света скатывает домашнее задание, а потом с удивлением слушает рассказ о найденном случайно видеоуроке, где наглядно объяснили легкий способ решения этих квадратных уравнений функций. Чон чуть не проклял одноклассника и пару раз перекрестил, когда тот объяснял ему решение. Но, когда до старшего начало доходить, он вдруг налетел с объятиями и этим оглушительным: «Чимин-щи!»       С того дня перед шугиным днем рождением многое изменилось. Теперь у него был чат, состоящий из него, Хосока, Тэхёна и Чонгука, в котором общение не прекращалось даже в учебные часы. Активней всех, конечно же, был неугомонный Ви, который то картинки смешные кидал, то ответы на тесты, найденные в интернете, то Чонгуку какую-то ересь смешную написывал. Нелепую просто до жути, зато такую теплую, что порой Пак завистью белой захлебывался.       В глазах Чонгука с того дня боли поубавилось. От девятиэтажного дома там лишь маленькая лачужка осталась, а в том кафе злосчастном он наконец-то перестал заказывать нелюбимые кексы — ваниль, оказывается, не особо любит — и начал пробовать слойки сладкие с вишней. В первый раз заказав их, он вызвал молчаливую бурю эмоций за столом. У Хосока тогда глаза на лоб полезли и стали больше, даже чем у самого Тэхёна. У Чимина в груди что-то победно загудело, и он больше не думал о том, что было бы, будь на его месте этот малец. А у Ви блондинистые волосы чуть снова кораллового цвета не стали.       Вскоре, когда им задали проект между факультетами (записать песню и придумать к ней хореографию с оформлением), к их компании и Намджун с Сокджином прибавились. Кажется, эти ребята были действительно классными. Они были совершенно другими, не такими, какими их представляла школа.       Намджун был не заученным и не странным, а достаточно веселым и пиздец неуклюжим. Один раз даже умудрился покалечиться на входе того кафе с кумамоном.       А Сокджин оказался действительно скромным и добрым парнишкой, правда, шутил достаточно специфично, но с его смеха, похожего на звуки стеклоочистителя, прорывало всех. Все в истерике заходились с очередной его стариковской шутки, но потом даже не могли понять сказанного этим всемирным красавчиком.       Шуга ревновал по жести, конечно же, но общаться не запрещал. Подбрасывал очередные недовольства, которые впредь Пак старался больше не допускать, но ни в коем случае не запрещал. Чимину иногда казалось, что у этого своенравного придурка зубы от злости скрипят, и руки запереть своего рыжика в этой кладовой чешутся, но он лишь пару раз стучал недовольно, что даже на азбуку Морзе не походило, а потом уходил в параллели, но тут же возвращался, стоило Паку стыдливо залиться слезами.       — Не хочешь сегодня с нами в бар прогуляться? Все обещались быть. Точно, не как в прошлый раз в боулинге, где мы с тобой вдвоем куковали. До сих пор не могу добиться от Чонгука признания, где он так зависал, что даже телефон разбил.       Чимин взглянул на старшего насмешливо, подпер свою голову кулачком и состроил лицо, аля: «Давай, рассказывай мне сказки», а потом задал лишь один вопрос перед прозвеневшим звонком.       — А у Тэхёна на кухне пол, случайно, не кафельный?       И Хосок этого, кажется, даже не понял сначала. Только потом в конце урока второго вскинул брови и вцепился в своего рыжего соседа взглядом, который отображал познанные вселенские истины. Чон действительно выглядел так, как будто ему только что все тайны мира открылись. И они были пиздец какими не радужными!       — Сука! — смог только сдавленно прошептать он под еле сдерживаемый гогот Чимина.       Кольцо платиновое вдруг огнем взорвалось, и Паку в первый раз от этого стало по-настоящему больно. Ему как будто всю руку правую бензином обильно облили и в печку полыхать бросили. Причем-таки, даже не подумав оторвать эту уже бесполезную конечность от тела хозяина. Он поморщился немного, портфель свой Хосоку отдал, чтобы тот в кабинет биологии занес, а потом как ошпаренный помчался в сторону спортзала, ничего не объясняя.       Времени не было. Юнги плохо.       Парень даже вдохнуть не мог, потому что кольцо как будто сжалось на его коже, плавило ее и разрывало на кусочки, прожигая мясо. Противное чувство до ужаса, но если это так сильно, то быть новому катаклизму. Нужно готовиться к техническим перебоям. Это пугало так, что у Пака волосы на затылке дыбом встали.       По углам его дома гулял могильный ветер, насквозь продувая ничего непонимающего Пака, который совершенно определенно точно был уверен, что не он является причиной. На селфи не обнимался с одноклассниками, волосы свои не позволял трогать, даже с Тэхёном «пиздец странным» на уроке не сидел! Ну не мог он в этот раз разочаровать своего ревнивого Шугу, просто не мог.       — Хён? — осторожно спросил Пак, пугаясь закрытой так резко за ним двери.       Кольцо жечь перестало, вот только от этого еще страшнее стало. Что-то явно не так, и все в школе сейчас это ощущали. Послышались первые крики женской половины школы, когда что-то повалилось с грохотом прямо над ними. Кажется, там находился кабинет информатики у спортсменов. Кажется, там был огромный шкаф с книгами.       — Тише-тише, мой хён. Это пройдет сейчас, ты ведь знаешь… тише. — ласково прошептал Пак и подлетел к стеллажу, мягко кладя руки по обе стороны от баскетбольного мяча. Он чувствовал присутствие своего любимого призрака, знал, что тот сейчас стоит рядом и в три погибели сгибается от боли, кричит на самых высоких нотах, да только этот крик в подобные падающие шкафы выливается.       И Шуга действительно успокаивается, когда улавливает родной голос. Темнота в помещении стала не такой густой, а ветер перестал дыры пробивать в замерзшем нахер Чимине. Он, кажется, обессиленно на пол сейчас упал, потому Пак так же стремительно присаживается и руку тыльной стороной вперед протягивает, а затем на пол кладет.       Еле уловимое тепло кожи касается. Не так он хотел холодные прикосновения ощутить, ох, совсем не так. Потому сейчас испуганно смотрит в пустоту, зная, что баскетболист с силами собирается чтобы что-то сказать. Пак знает, что этот шкодливый взрослый парень даже не смотрит сейчас на него, потому что собственного взгляда боится и отнекивается от него, но все же терпеливо ждет.       «Я себя не чувствую» — почти неслышно выстукивает Юнги, а потом старается тепла больше дать, чтобы промерзший Чимин согрелся. У него это выходит, но на очень короткий срок, потому стеллаж тут же начинает угрожающе шататься и скрипеть. Вот на злость у него сил хватало.       — Хён… ты говорил, что… что это из-за матери. Где? Где живет твоя мама? Я могу сходить к ней, узнать что-нибудь. Я обещаю, что…       «Нет». — прервал его тут же строгий стук прямо рядом с ладонью, но потом, как будто в извинение, — «Не стоит, правда».       — Слушай меня сюда, Мин Юнги. Если ты не соизволишь свой мозг напрячь и вспомнить хотя бы внешний вид своего дома, я обещаю, что покончу с жизнью, лишь бы не видеть, как ты мучаешься.       Блефует. Но Юнги верит. Потому что не раз ловил своего танцора на подобных мыслях. И за каждую хотел удушить его собственноручно, но лишь отвешивал тяжелые удары баскетбольным мячом и грозился убить за подобные мысли.       «Дом на окраине. Желтый. На воротах собака пушистая нарисована. Это все, что я помню, Чимин».       А в спортзале снова лампочка лопнула, падая с треском на пол, пугая до чертиков выпускников спортивного факультета, что сейчас тренировались к матчу по волейболу. Это ввело Юнги в еще большее состояние самоненависти, и эти моменты Пак просто всей душой ненавидел, потому что дух начинал бунтовать, раскидывать все собранные и прибранные вещи, один раз даже чуть не разломал принесенную Чимином этажерку, где он хранил все нужные ему штуки, которые успел сюда перетащить.       Только сейчас он лишь ухом уловил разочарованный всхлип, больше похожий на крик, переходящий в плач и истерику. Плохо стало от этого всхлипа, а по щекам соленая влага прошлась, как будто только и ждала момента, чтоб наружу вырваться, а теперь все остановиться не могла.       Он плакал, ощущая холодную руку в своей руке и мертвенно морозный благородный металл на указательном пальце, отчего зубы уже готовы были отбивать чечетку друг на друге. Он плакал, когда расспрашивал друзей о доме с пушистой собакой на воротах, но все лишь пожимали плечами и уходили от него подальше. Ну согласитесь, это действительно странно. Почему именно собака?! Пушистая, ко всему прочему! Он плакал, когда дверь ему не открыли ни там, ни в инвентарной, потому что Юнги просто не хотел, чтобы кто-то видел, как он мучается. Он плакал, потому что чувствовал, как рассыпается на те же осколки. Снова.       В очередной раз он заносит руку и собирается постучать в дверь из лакированного темного дерева, но та приоткрывается ровно на ту ширину, которая позволяет золотая натянутая цепочка, а в маленьком проходе показываются два глаза, от которых дрожь по загривку идет. Они были совершенно опустошенными, заплаканными и темными. Наверное, точно такие же были и у Юнги сейчас…       — Здравствуйте. Меня прислали из школы, где раньше учился ваш сын, — на этом слове женщина заметно ощетинилась и уже хотела закрыть дверь, но чисто из вежливости решила дослушать, — Семьям погибших учеников назначена помощь…       Придуманная сказка должна была подействовать безотказно на овдовевшую и потерявшую сына женщину, потому Пак даже не сомневался, когда говорил эти слова, но мелькнувшее в глазах осуждение заставило широко распахнуть глаза и замолчать. Дверь уже почти закрылась, но вдруг мисс Мин остановилась, втянула шумно носом воздух, и, постояв в молчаливом ступоре пару минут, сняла застежку и пропустила нежданного гостя вовнутрь.       Что ж… именно так он себе и представлял пристанище Мина. Маленькая лачужка, где уже давно не видно было присутствия мужской руки. Крыша протекала, от чего под склоном было поставлено ведро, наполненное наполовину. Коридор был узким и в голове невольно проскочила мысль: «А можно ли там вообще полностью открыть двери в комнаты?», но задавать этого он, конечно же не стал.       Женщина извинилась за свою бестактность, немного поклонилась в ответ мальчишке смущенному и пригласила на кухню. Пак не понимал, в чем же причина такой резкой смены настроения, но потом осознание в голову ударило. Он в этом шарфе в кафе постоянно ходит, вероятно, от него сейчас тоже этими кексами ванильными несет, как и от сына ее погибшего. Господи, как это тяжело…       — Так что ты там говорил, милый? — поставив перед Чимой кружку свежезаваренного ароматного кофе, к которому за несколько месяцев он так привык, спокойно спросила хозяйка и уселась напротив.       Она была совсем не так стара, как казалось с первого взгляда. Конечно, впалые щеки и осунувшееся лицо с загнанными и опустевшими глазами добавляли ей годов, но вот живой румянец и отсутствие морщин на лбу и в уголках глаз делали гораздо моложе и свежее. Вся она была соткана из противоречий. Седые волосы и нежные молодые руки, потухшие глаза и яркая помада, жизнь и смерть в ней боролись. И это казалось таким знакомым… Мать всегда чувствует своего сына. Верно?       — Я говорил, что семьям погибших учеников назначена гуманитарная помощь в лице эдаких пионеров-октябрят. Мы будем приходить тогда, когда вам будет удобно, выполнять то, что вам, быть может, тяжело выполнить, или не является женской работой. Например, ваша текущая крыша или скрипящие половицы в коридоре… Это все будет к нам. Да даже тяжелые пакеты продуктов донести — наша задача.       Мисс Мин отпила из своей кружки чай и как-то невесело улыбнулась своими подкрашенными губами, обнажая десны. Точно так же, как сам Юнги на одной из фотографий в своем профиле. Он действительно видел в этой женщине своего баскетболиста, только даже тот «выглядел» гораздо живее и спокойней. Даже призрак не шел в сравнение с той болью и отчаянием, что плескалась и топилась в темно-карих глазах.       — А я думала, что все забыли… на этот день рождения Юнги никто не пришел, кроме одной девочки с другого факультета. А в прошлом пришло очень много людей…       У Чимина от воспоминаний их первой совместной ночи в инвентарной улыбка невольно потянулась, но он тут же поспешил ее с лица стереть и уткнуться в свой кофе. Отдышаться, вдохнуть глубоко и успокоиться. Давай, Пак, ты должен узнать все, что только сможешь, но для этого придется постараться. Очень сильно.       — Невозможно забыть такого человека, как Мин Юнги. — ответил совершенно честно парень и продолжил под удивленный взгляд матери, — Никто не забыл его, весь факультет только и говорил о нем, только и вспоминал забавные моменты с его участием девятого числа… они не пришли, потому что боялись сделать больно вам, аджума. Ведь на прошлый день рождения вам потребовалась медицинская помощь.       Пак в глазах напротив страх настоящий заметил, как будто он сказал что-то не то. Он даже пошевелиться сейчас лишний раз боялся, мало ли, может быть, она знает, что Чимин новенький, что не должен знать таких подробностей, ведь это попросту неприлично и странно, интересоваться жизнью умершего парня и его мамы.       — Какая же я глупая женщина… — взмолилась надломленными голосом она и закрыла лицо ладонями, срываясь на первый задушенный всхлип.       Кажется, она не плакала уже достаточно давно. Быть может, выплакала все в первое время после смерти сына, потому даже разучилась это делать, ведь выходило рвано, походило больше на скулеж раненного в самое чувствительное место — середину позвоночника — зверя, который осознает, что ему пришел конец, но вот только умереть он все никак не может. Только мучается и мучается, страдает и страдает. Всех вокруг заставляет страдать, потому что жалко до невозможности, а добивать духу не хватает. Но не умирает!       Чимин среагировал моментально, он тут же подошел поближе и, кажется, ведомый самим Юнги, потому что он почувствовал это тяжелое жжение в платиновом колечке, осторожно обнял ее сверху, мягко окольцовывая шею этой женщины своими тонкими руками.       Она вздрогнула всем телом и ошалело уставилась на него, но потом просто повела плечом и обняла подростка в ответ, заходясь плачем. Ее буквально заносило из стороны в сторону, когда она теряла равновесие из-за своих безудержных слез страдающей матери. Но Чимин не отпускал, чувствовал, что еще не время, потому лишь крепче прижимал к себе немного полное тело аджумы и касался краешком губ седых волос.       Она выглядела такой счастливой, когда Чимин сказал, что очень голоден и хотел бы чего-нибудь перекусить перед тем, как взяться за починку крыши, ведь «мужская работа отнимает очень много сил и энергии! И там мне ее понадобится гораздо больше, чем в школе». Она кормила его вкуснейшей лапшой с тушеными овощами собственного приготовления, достала даже из погребка на кухне свежеприготовленный кимччи из маринованной редьки. И он был не таким как у мамы. Он был мягким, немного сладковатым на вкус изначально, а затем островатым и тягучим, что оставалось на кончике языка еще долго.       Аджума рассказывала веселые истории из детства своего сына, интересовалась жизнью Пака, а тот рассказывал ей все как на духу, когда она просила. Ну не мог он бояться того, что найдет осуждение в этих глазах лисьих, потому что одна парочка таких же всегда ментально смотрела на него и поддерживала даже тогда, когда он нес сонную бредятину, лежа на полу, засыпая, или просто подыхая после естественных курсов.       Он и о родителях рассказал, и об отчиме странном и пугающем, и о кольцах своих немалочисленных, которые сразу же заприметила эта женщина, но решила, что задавать первый вопрос о безделушках было бы верхом неуважения! Потому она просто отвлекала его и привлекала внимание, хотя сама от интереса сгорала. Смешило это все Пака настолько, что он не сдерживался и так же натурально смеялся, как с самим Юнги в их уютной инвентарной.       А у Чимина кольцо аж плавилось от приятного тепла, пуская импульсы по телу. Мин тоже чувствовал. Мин тоже сейчас был здесь. Не чувствовался так, как в том месте, к которому он безнадежно привязан, но зато явно присутствовал. Ему так хотелось рассказать о том, что на самом деле привело парня сюда, ведь медлить нельзя, боли Юнги стали усиливаться и учащаться, но он знал, что просто спугнет это хлипкое доверие.       Доверие подкреплялось и крышей починенной, и появлением своевременным, когда пакет неподъемный нужно было домой тащить, и половицами смененными и возмущенным криком: «Что вы, аджума, уберите деньги! Я перестану себя уважать, если возьму у вас хоть что-нибудь». Женщина общалась с ним, как со своим сыном трагически погибшим. Она и приласкает, и обнимет и поругает, как самая настоящая мать. И Пак понимал, что ему именно этого до полного счастья и не хватало.       Ну разве что живого Мин Юнги. Но ему хватало и того, что приступы стали гораздо легче. Возможно, это правда боль мамы ему так передавалась, но разобраться в этом не представляло никакой возможности до тех пор, пока однажды он не забыл свою сумку с инструментами, и не пошел обратно вниз со второго этажа, где нужно было немного подклеить обои.       Мать Юнги стояла у окна, прижимая к уху телефончик старой модели. Она безустанно шмыгала носом и что-то невнятное в трубку мямлила, как будто не могла и слова связать, как будто ее ошарашили чем-то настолько, что она даже забыла, что Чимин все еще в доме.       — Стойте… как бессмысленно, как отключение от питания… но ведь мой сын еще жив! Юнги еще жив, и неважно, что пока что не возвращается. Вдруг он вернется завтра?       А у Чимина рука с пятью кольцами трясется страшно, да шпатель из рук со звоном выпадает.       — Как это… жив?