Принцесса для Пустоты

      Кто-то однажды сказал Чимину, что мозг в экстренных ситуациях выкидывает ненужные ему файлы и сохраняет на обработку только то, что действительно нужно для полноты картины действий. И ему всегда было интересно, как же такое может быть, если «невозможно забыть то, что происходило с тобой тридцать минут назад! Нужно иметь кучу болезней в башке, чтобы вот так вот забыть».       Вот только сейчас ему было совсем не до разбирательства в наличии этих самых болезней в собственной башке, потому что он правда не помнит, как упал на колени и начал рыдать, шепча что-то несвязное о Юнги и его смерти, чем серьезно аджуму удивил, ведь все друзья этого молодого человека были сдержанны на эмоции — спортсмены, черт бы побрал их всех. Он не помнит, как начал бешено по углам осматриваться, проверяя, все ли тут в порядке, все ли настоящее, не сходит ли он с ума? Может быть уже давным-давно сошел? Он не помнит, как подполз на коленях к мисс Мин, упал к ней в ноги и начал с почтением кланяться, размазывая сопли, слюни и слезы по ее темному махровому ковру, как целовал ее домашние тапочки и чуть ли не рыдал истерично, прося отвезти его в больницу к Юнги.       Он не помнит ничего из этого. Помнит, как шпатель из рук выпал, как он медленно моргнул, а затем открыл глаза от яркого режущего белоснежного света, который расползается по таким же белым кафельным стенам, а запах становится противно-хлористым, немного солоноватым и болезненным с каждым шагом вглубь отделения. Их никто не одергивает, и это снова заставляет задуматься о натуральности происходящего, но потом он вспоминает, что Юнги здесь уже два года лежит, значит мисс Мин все давно в лицо знают тут, и даже не спрашивают, куда она так бодро направляется.       Чимин перед собой не видит ничего, жжение на кольцах не ощущает, да и самого себя не чувствует живым, потому что как-то все слишком запутанно в его голове. Он не понимает, какого черта творится в этом мире, почему именно с ним, почему именно в его жизни, и почему именно его корабли тонут в неизвестных еще морях. Кажется, он оставил уже не один, и даже не два корабля в этом белом море треклятом с самым красивым именем, но он не жалеет, и готов еще столько же потопить, лишь бы наконец-то почувствовать.       Его. Живого. Такого теплого с руками холодными и мозолистыми.       И чтобы только его руки эти кольца противные снимали, избавляли от груза прошедших годов, оставляя одно единственное, теперь в честь него названное, в честь него горящее. Чтобы только его губы целовали и кожу пряную у основания шеи прикусывали по-хозяйски, ведь имеют на это полное право, подписанное маленькими ручками Чимина. И чтобы скользили с сухим ворохом по его ребрам холодные прикосновения. И чтобы улыбался он деснами только ему. Не во сне.       Он долго на пороге палаты стоит и смотрит вглубь, где женщина уже вовсю хозяйничает, прибирается, на медсестер-халтурщиц сетует, и сама постель поправляет так, как любит ее сыночек. Ласково в лоб целует парня какого-то с темными длинными волосами и кончиками мятными, что по подушке разметались, как ураган. Он боится, что войдет сейчас, а там на кровати пустота обычная окажется, и женщина эта растворится, как будто ее и не было вовсе, кончика уха разочарованный выдох Юнги коснется, а потом он так тихо-тихо, насколько силы позволяют, скажет: «Ты сам все испортил, принцесса», а затем у него руки завяжутся рукавами длинными от рубашки тошнотворно белой, и глаза в кучку сбегутся, когда он в очередной раз башкой своей некрепкой о стенку приложится.       Чимин почувствовал, как в груди что-то теплое метается от улыбки аджумы, которая зовет его пройти, и он честно попытался себя пересилить, все ногу свою толкал в сторону злополучной палаты слишком светлой, но так и не смог, как будто кроссовок сам не желал переступать эту черту. Сейчас не смог, просто наблюдал за ней, за ее материнскими нежными руками, за его безжизненными конечностями, что укрывала и двигала на постели мать, за его отросшими волосами, что совершенно другую форму лицу придавали.       Страшно до невозможности.       Но впервые ли Чимину свой страх перебарывать? Да, впервые. Потому что с Юнги, хоть и должно бы было, но не пугало. А вот с этим парнем пугает так, что в груди холодно становится, а ребра сжимаются, перекрывая поступление крови к насосу, вызывая моментальную смерть от кислородного голодания всего организма. Некроз тканей, отмирание органов и так далее, так далее… Ему очень хотелось верить в то, что все на самом деле реальное и не распадется от его неверного шага или вдоха лишнего, что он сейчас не откроет глаза и не увидит свою комнату в Сеуле, что он сейчас настоящий и живой, стоит на пороге палаты настоящего и такого же живого Мин Юнги, которого все погибшим считают уже два года и всей школой оплакивают.       Хотелось, но не верилось.       Пак стоял вот так вот на пороге палаты три раза. С абсолютно сухими и воспаленными от долгого всматривания в постель глазами. Он переминался с ноги на ногу, объяснял аджуме, что просто поверить в это не может, что осознать и принять пытается, что все совсем не так, как он себе представлял, и с этим теперь нужно научиться жить заново. Но скорее, утешал сам себя. Ведь бояться Мин Юнги для него было смертным грехом. Он себе слово давал, что не позволит призраку усомниться в его намерениях, а теперь трусит и молчит.       Трусит. И молчит.       Юнги об этой больнице не знает, почему-то кольца чиминовы не реагируют, когда он там находится. А Чимин и говорить об этом боится, потому что не знает, действительно ли в постели лежит тот самый Мин Юнги, который каждый день за жизнь свою борется. Может быть, там другой человек, а Юнги от ложной надежды и вовсе обозлится, да превратится во что-нибудь похуже, чем призрак к месту скучному привязанный.       И вот четвертый раз стал наконец-то решающим. Либо он сегодня зайдет в эту палату, либо он завтра же выйдет из инвентарной и больше туда никогда в своей жизни не вернется, потому что давал себе слово до конца идти рука об руку фантомную с баскетболистом, а теперь из-за собственных больных фантазий и страхов неоправданных не может его поддержать и вытащить из этой ямы, как казалось раньше, беспросветной.       Чимин кольцо свое с изумрудом перекрутил, даже отчета себе не отдавая, почему именно его выбрал, и медленно перешагнул тонкий порожек между коридором и палатой. Он сделал почти невесомый шаг, но это было похоже на огроменный прыжок в другое измерение. Где Юнги живой и теплый с руками холодными. Где любит только его, только ему деснами улыбается, только на него с обожанием смотрит.       Тепло. Невероятное тепло по всему телу и сладкий привкус ванили на языке, как знак того, что он делает все верно. Сейчас ему казалось, что он многое упустил и потерял, не сделав этого еще в первый раз. Наверное, от того, что боли и постоянные приступы Юнги сошли на нет, он считал это не таким уж и горящим, как будто все равно ничего этот шаг его «бессмысленный» не даст, но сейчас он корил себя за этот эгоизм треклятый и медленно продвигался к постели.       Аджума на него с восхищением и теплотой материнской смотрела. Радовалась, как будто ее сын первые шаги делает. А они и правда первые. Первые шаги к новой жизни, которая теперь на два мира будет поделена. На инвентарную с постоянно меняющейся температурой, где ровно в 00:00 ему Юнги пару слов на ухо нашептывает, и на тихий больничный покой с иногда мигающим светом неоновой лампы и молчаливым парнем, что когда-нибудь должен будет открыть свои лисьи глаза.       Он подошел к постели с прикрытыми глазами, досчитал до трех и немного приподнял веки, вглядываясь в лицо молодого человека, лежащего среди изобилия белых подушек и простыней. Тошнотворно белоснежных. Но он терпел и вглядывался в знакомые черты лица, что сейчас были умиротворенно расслаблены.       Чимин видел его впервые, но знал, что это — самый родной, самый близкий и теплый человек, который был в его жизни. Это единственный нужный человек в его жизни. Это человек, на котором и строится вся жизнь Пака. Настоящая и будущая. И потому он не сразу смог поверить в реальность происходящего, долго выискивал что-то отталкивающее, но даже рубцы от заживших уже ожогов не могли бы переубедить подростка в том, что вот тут перед ним лежит его Мин Юнги!       Парень осторожно на край постели присел и выдохнул с облегчением. Юнги дышит, сопит носом, от чего ресницы немного дрожат. Кожа его бледная-бледная, действительно на сахар похожа, и на вкус, наверное, такая же. По ней иногда мурашки бегают, что отзываются на ветер холодный из окна приоткрытого, и Пак тут же указывает на это матери, а она снова так смешно ворчит на медсестер и тут же летит к окну. И действительно, что, если человек спит очень крепким сном и проснуться не может, он холода не ощущает?       Стоп. Не может? Проснуться?       Шестеренки тихо начали скрипеть в его голове, с каждой секундой ускоряясь и ускоряясь, дергая какие-то колокольчики и обнажая все нервные окончания чиминовского сердца. Чиминовской души. Все новые механизмы внутри него с фейерверками оглушительными начинают тяжелую вязкую работу, а Чимин понять не может, почему именно в душе все движется? В душе. В которой полным-полно Мин Юнги и моря. Чимин знает, что когда корабль сбивается с пути, единственным его спасением служит маяк. Обычный такой огромный фонарик прибрежный, что освещает путь и указывает правильное направление.       В голове что-то сдвигалось и менялось местами, пока он с замиранием сердца считал темные трепещущие реснички, пока вслушивался в родное дыхание, о котором мечтал такое долгое время, пока старался сдержать так и просящиеся наружу дорожки влаги соленой. И он вдруг слезы кристально чистые на собственных щеках ощутил от осознания того, что все это время его Юнги был не белым и до ужаса холодным морем. Он был заблудшим в собственном океане кораблем. Красивым до ужаса, самым нужным, но потерявшимся кораблем. И ему все два года всего лишь не доставало маяка, который вывел бы его на верную дорожку.       Парень мягко протянул дрожащую ладонь к этой большой руке, сжал ее своей маленькой, теплой и окольцованной полностью, одними губами шепча такое любимое имя, от которого под кожей красные ленты счастья рассекают, а под ребрами опухоль любимая давит. И он уже плевал, какая природа этого образования. Если причиной его смерти станет именно Мин Юнги, он даже сопротивляться не будет. Он, все-таки, всего себя на этот путь положил.       Аджума от этой картины тоже слез не сдерживает, тоже рядом присаживается да голову на плечо своего второго сына кладет, обнимает за руку и тихонечко так плачет вместе с ним в унисон, горе все с ним разделяет и забирает себе часть. Ей, конечно, и без того тяжело было эти два года, но чужая ноша уже не является чужой. Она общая. На двоих разделенная и одинаковая.       — Если бы не ты, Чимин, Юнги бы уже не было здесь. — начала рассказывать сорванным голосом мать, — Когда никто не пришел на день рождения, я решила, что все отчаялись… я почувствовала себя такой одинокой. Один на один с этой проблемой жить очень сложно. И я решила, что было бы рациональней не мучать его организм этими стимулирующими препаратами, а отключить его от питания. Его должны были отключить в тот день, когда ты пришел, что-то пошло не так, сильные электрически сбои на линии, потому он остался жив. А затем ты знаешь… хорошо, что у твоей семьи есть знакомые в больницах, помогли вернуть право на продолжение поддержания жизни. Это важно для меня, милый. Ты вернул мне сына, которого я уже успела похоронить второй раз за всю жизнь.       И наконец-то до Чимина доходит. Он понимает, почему так сильно страдал парень из инвентарной, почему боли постоянные испытывал с каждым днем ухудшающиеся, отчего кричал беззвучно, но так громко, что у Пака сердце лопалось каждый раз, не выдерживая. Он понимает, что все два года его Юнги прожил на светлой вере его матери, такой сильной, такой связанной со своим сыном. И не умер в той подсобке окончательно, потому что теперь появился такой же светло верящий Чимин. Он не мог заменить своей верой кровного родственника, но хотя бы смог придержать и отвести этот момент в сторону.       Наверное, Юнги сейчас хорошо. Потому что окно дурацкое закрыто, и ему больше не нужно температуру постоянно в помещении менять. Вот поэтому от призрака тепло исходит, а не ветерок противный. Он тут мерзнет, потому там всегда греет. Мин Юнги действительно самый благородный корабль, рассекающий самые темные моря этого мира своей кормой. И Чимин уверен, что это единственное судно, на которое он согласился бы сойти, даже на мундир белый наплевав.       Чимин не ждал чудесного исцеления, после которого Юнги сразу должен был открыть глаза. Нет. Он знал, что этот путь ненамного короче того, который он себе выстроил в той инвентарной, связывая себя с ней на всю оставшуюся жизнь той ночью после урока по квадратным уравнениям. Он знал, что много еще слез им придется пролить вместе с мисс Мин, что много еще трудностей встретится у него на пути, но просто надеялся на то, что однажды утром это валяющееся нечто с волосами отросшими до жути проснется и так тягуче ответит на его «хён» своим противным «принцесса».       И плевать Чимин хотел, если на это придется всю свою жизнь никчемную положить.       Но сейчас он лишь с сожалением выпускает руку своего Мин Юнги из крепкой хватки, поднимается с места, поправляя помятую простынь и уходит под руку со своей второй матерью, что стала ему намного дороже родной. Странное чувство, которое должно бы заставить себя возненавидеть, но Пак не чувствует ничего тяжелого. Вины никакой не чувствует. Просто чужая мать подарила ему гораздо больше, чем родная.       Она ему несколько жизней подарила. Одну, наполненную чем-то несуществующим, но до жути настоящим, а вторую — в точности наоборот. Он не знает, как именно так получилось, не помнит, какой именно промежуток его жизни все приобрело вот такие оттенки, но результатом он был несказанно доволен. Вымотан, немного потерян в своих мечтах и реалиях, поделен на два тела Мина — астральное и физическое, но зато невероятно счастлив и влюблен по уши, как мальчишка пятнадцатилетний.       Дорога домой мелькала в промежутках между этими слишком тяжелыми, но такими важными мыслями. Он бы и не вспомнил эту самую дорогу, если бы не один прохожий, который каждое утро встречался Чимину во дворе его дома. Чимин шел в школу, мужчина шел за водкой. Все до ужаса обыденно и просто. Вчера Пак смотрел на то, как этот алкаш разбивает голову о камни, пытаясь адекватно добраться до магазина, а потом обратно домой, где ключевым словом, конечно же является слово «пытается», а уже сегодня этот мужчина становится его спасителем и путеводителем в запутанных улочках Тэгу.       Дома как обычно мать с синяками под глазами разросшимися, как грибы на сладкой основе, и тучный отчим, который таскается по дому неприкаянный с билетами на самолет, и места себе найти не может. Какая-то неправильная у них семья получилась. Да чего уж семья, жизнь у них сложилась совершенно неправильно. Только вот у Пака есть еще возможность исправить ее, а у них, потерянных в пространстве возрастной ленты — нет. И он не намерен придаваться этой тяжелой ноше, ведь у него уже своя есть, которую он делит с мамой, а не с матерью.       — Пак Чимин. — недовольно провозглашает мать, а парень рефлекторно ждет, что она сейчас скажет что-то вроде «вы приговорены к расстрелу» или «минус пять очков с гриффиндора», потому что ничего хорошего этот тон не предвещал. Как в детстве.       И действительно! Его усадили в центр стола на мягкий стул со спинкой, поставили кружку с кофе остывшим, которое слишком сильно молоком разбавили, а затем смотрели молча, как он пробует и еле сдерживается, чтобы не поморщиться. Ему вообще больших усилий стоит вести себя так, как он вел себя до встречи с одним призраком, потому что этот самый чертов призрак всю его жизнь к чертовой матери перевернул и вверх тормашками поставил. Может и не хотел, но так получилось. И сейчас ему до ужаса противны и синяки матери, которые жалости никакой не вызывают, потому что она сама в них виновата, потому что Пак искренне пытался ей помочь; и кофе этот слишком молочный противен. И группка этих людей, что почему-то в семью собрана небесной канцелярией, просто до тошноты противна.       — Госпожа Пак? — в такой же манере спросил он у матери своим приторным голоском и аж плечом повел из-за этой безразличной лжи. Он больше не хочет из нее состоять. Жить он ей больше не может, нажился, хватит.       Он даже не знает, какую из своих привычек навязчивых можно применить в этой ситуации, чтобы его нежелание говорить о чем-то приземленном стало понятно всем и сразу. Кольца крутить бесполезно, ведь они никогда не задумывались, что он крутит разные в разных ситуациях. Ногой стучать у него не особо получается (это он решил после того, как Чонгук ногой всю песню точно в звучание простучал очень быстро, словно кролик). Волосы зачесать назад… ну тоже как-то не особо действенно, потому он лишь тяжело вздыхает и расползается как сыр на горячей сковородке, сжимаясь под двумя тяжелыми взглядами.       — Мы едем на море и это не обсуждается. Я не могу оставить тебя здесь одного. — грозно выдает ему мать, не подозревая даже, как легко бурю в стакане вызвать. Особенно, если стакан зовут Пак Чимин, и он очень устал, хочет спать, хочет найти выход, хочет корабли затопленные из моря несуществующего достать и встретить легкий парусник своего хёна, чтобы помочь ему выбраться из темных сетей слишком длительного сна.       Его эти слова выдергивают из мыслей паточных, глаза застилают пеленой белой, и он уже не видит перед собой каких-то кровных связей, которые, вроде бы, уважение должны внутри вызывать. Если не любовь, подаренную с детства, то хотя бы уважение, что в течение жизни прививается. Но ничего! Пусто. Безнадежно. Злит до трясущихся коленей. Он все года свои обманутого детства вспоминает сейчас, безнадежно падая в пучину агрессии и зла. Видимо, черти те, с вил которых он грехи разные пробовал, сейчас веселятся, а он и сопротивляться не будет.       — Знаешь, когда ты меня одного оставила? Когда лет в пять мне сказала про дальнее плавание и мой внутренний мир на заведомо неправильную дорожку направила. Знала, видела, понимала, что я срываюсь не в тот обрыв, а молчала. Молча смотрела, как я в этом самом море дерьма настоящего тону!       У матери глаза на лоб полезли, а впалые щеки сейчас немного раздулись от возмущения. Видно было, что она сказать что-то еще хочет, что возразить сейчас попытается, мол, не могла она психику ребенка рушить, не знала же, что вот так вот получится. А еще, что она мать, что он ее сейчас благодарить за жизнь подаренную должен, благодарить ее должен за то, что он не на помойке Сеула загнивает, а живет как настоящий зажиточный предприниматель на окраине Тэгу. Но Чимин даже вздохнуть ей не дал лишний раз, угрожающе поднимаясь со стула.       — Не умеешь будущее предсказывать, хочешь сказать, да? Тогда почему молчала, когда это самое будущее уже наступило, когда я понимать начал? Думаешь, в тринадцать лет я бы не понял? Думаешь, я и тогда был слаб? Ты действительно считаешь, что мне стало легче от того, что не ты мне эту психику сломала, а я себе сам? Ты себя выгораживала, мол ты тут вообще не при делах, сам виноват, что недалекий, в документы не те полез и наткнулся на что-то нежелательное. Ты сама меня утопила в этом море, а теперь зовешь в еще одно. Ты хоть знаешь о том, что меня тошнит от вида белого цвета? Потому что белые мундиры. Ты хоть понимаешь, как меня выворачивает наизнанку от запаха солености воды морской? Понимаешь это? А я ведь не преувеличиваю. Я в те пятнадцать надломился где-то внутри, а ты это добила тем, что записку отцовскую нехорошо спрятала. Ты сама виновата в том, что я вырос таким. И если тебе что-то не нравится, то я сейчас же могу собрать свои вещи и уйти.       Отчим отреагировал первым. Он со своего места поднялся, нависая огромной тучей над хрупким, но бесстрашным Паком с притупившимся огоньком внутри. Чимин лишь хмыкнул на его замечание о сопляке неблагодарном, поклонился обоим людям совершенно бессмысленным, схватил свой портфель, куда скидал тетради предметные, за плечо его закинул и с громким хлопком покинул это помещение бескрайнего абсурда.       Внутри огонь теперь разгорался с новой силой. Нет, не тот, что о жизни постоянно свидетельствует, а тот, в котором целые миры внутренние гибнут. Он злился. На себя за то, что так открылся, себя всего наизнанку вывернул, понимая, что отдачи никакой не дождется, за то, что верил так искренне каждому слову, позволял каждому проникнуть в душу самую еще неокрепшую, не черствую. Даже не рубцованную ни разу. На мать злился за то, что она даже отрицать своей лжи не стала, а просто фыркнула, мол, а, смиришься когда-нибудь, пройдет эта глупость твоя подростковая, ничего с тобой не станется. На мир он вокруг злился за то, что вот так его плечи нагружает весом неподъемным и идти в гору заставляет. Может, он действительно сейчас в аду, потому так тяжело где-то под сердцем?       Чимин даже не заметил, как ноги сами принесли его к лачужке собственноручно залатанной, где теперь свет горел теплыми лампочками, и крыша совсем не продувала, не текла, а зимой не пропускала морозные снежинки, что лишь способствовали загниванию дерева. Он не заметил, как руку занес и в дверь такую нужную постучал, хотя шел он явно в сторону школы. Видимо, Юнги чувствует, что сейчас ему не та любовь, что он способен дать, нужна. Ему материнская, заботливая и домашняя до тошноты нужна, а не нежная и головокружительная.       Юнги действительно чувствует. После того, как парень в больнице бывать начал, связь и в обратную сторону протянулась. Теперь не только Чимину бывает хреново до чертиков, если в инвентарной ветер холодный начинает гулять. Теперь и призрак «что-то неопределенное, как будто ребра ломают. Я знаю, как это, я же спортсмен» чувствует самого Чимина. Потому сейчас колечко платиновое нежно-голубым светом поблескивает в лучах домашнего уюта, а основание греет так тепло, что весь организм согревается.       Чимину вот здесь нравится. Вот здесь, где кофе не остывший, молоком не наполовину, а лишь на четверть разбавленный, где редька маринованная не пересоленная, а немного кисловатая. Где все как-то правильно, как будто он изначально должен был быть тут, как будто всю жизнь прожил как-то никчемно, даже воспоминаний светлых не нашел достаточно, чтобы сюда прийти абсолютно чистым, нетронутым чужим счастьем.       Пака, конечно же, без лишних вопросов тяжелых вовнутрь пускают, заботой окутывают и сразу же предлагают оставаться на столько, на сколько он посчитает нужным. Аджуме ведь не тяжело, ей только в радость, если кто-то еще с ней в доме жить будет. И не скучно, и не страшно, потому что ветер иногда по комнатам противный и скрипучий гуляет. А еще сына она в нем, все-таки, видит. Какую-то частичку его души, что хозяин сам Чимину подарил и в этом колечке с розовым золотом заключил. Она чувствует своего сына рядом с Чимином, потому позволяет остаться и заботой окружает.       — Ты проходи. Осваивайся. — мягко произнесла женщина и улыбнулась, направляясь на кухню, чтобы снова самый вкусный кофе заварить.       И Чимин проходит. Он сначала взглядом на маленькую гостиную натыкается, где все до ужаса просто, скромно, но от того и легко воспринимается. От того легко родным становится. Там диван стоит темно-бордовый, коврик расстелен светло-бежевый, напоминающий латте с молочной пенкой, столик журнальный стоит, на который, Пак уверен, Юнги ноги свои забрасывал, а потом этим самым журналом по шее получал. Телевизор простенький на стене висит, а от него провода непонятно куда тянутся. Заняться этим тоже нужно будет, но сначала знания свои в проводке подтянуть.       Потом по тому коридору узкому до ужаса идет, дверь цвета молока даже открывать не думает, знает, что это — комната аджумы, это ее личное пространство, в которое Чимин никогда бы себе не позволил залезть. А вот светло-серую все-таки открывает. Знает, что ему можно. Знает, что Юнги разрешает, потому что стоит ему задуматься, как колечко начинает еще мягче греть, расплавляя самого Пака, и душу его — тоже.       А здесь и время застыло. Кровать стоит у окна низкая, но широкая и, наверное, ужасно мягкая, ведь Юнги определенно точно любит поспать, понежиться в своей кровати. Почему-то Чимин уверен, что посещаемость в школе у Шуги хреновая была, опаздывал постоянно, да и не спешил никуда, но ему все прощали, ведь «парень-то неглупый! Восходящая звезда баскетбола!». На стенах постеры с командами баскетбольными висят, как будто этому парню пятнадцать было, а не семнадцать. Шкаф из темного дерева с книгами стоит, от которого старыми засушенными страницами веет, и это тоже уюта и жизни остановившейся добавляет. Стол небольшой письменный, удобный, не громоздкий, а на нем ноутбук старенький пошарпанный кофейного цвета.       Над выходом кольцо баскетбольное висит, что заставляет Пака закатить глаза и беззвучно засмеяться. Ах, как банально, Мин Юнги. Как банально. Он бы не удивился, если бы еще над мусорным ведром было бы такое же кольцо. Хотя… погодите-ка… Хах! Мин Юнги, вы просто гений банальщины! Раньше только Мин над ним подтрунивал за нездоровую любовь к кольцам своим, а теперь и Пак будет шутить, мол, «ничего гениальней-то не придумал?»       Чимин чувствует где-то на периферии этот сладковатый запах и привкус молока топленого, но заходить не решается. Это чужая территория, это чужая жизнь, в которую он посвящен лишь наполовину, потому права на собственичество еще не имеет полного. Госпожа Мин его мягким голосом отвлекает от этих раздумий, зовя на кухню, «вкусненького поесть», а потому Пак закрывает за собой серую дверь, что выделяется из всего интерьера дома, и плетется лениво на голос.       А на утро непривычно просыпается от мягких поглаживаний по голове и теплого голоса материнского, который из сна не выдергивает, как будильник скрипучий, а мягко забирает, словно на руки берет младенца и прижимает к самому сердцу. Он щурится, силясь понять, почему именно перед глазами не его рабочее место, силится вспомнить, как он оказался в доме, где только ремонтом занимается и кофе вкуснейший пьет, а потом все вчерашнее в подробностях вспоминает и подскакивает в постели.       — О, аджума, простите. Я, наверное, мешаю здесь вам… смущаю вас своим присутствием. Вы только скажите, я сразу же…       На плечо лишь ласково рука легла, останавливая поток взволнованного неразборчивого хрипа, говоря без единого слова, что все в полном порядке! Что не стоит волноваться и переживать, ведь ей наоборот в радость, что этот Пак Чимин на ее диване в гостиной развалился и похрапывает немного, как старый кот. А затем говорит, что его кофе готов, и ему следует поторопиться, чтобы не опоздать в школу.       А он уже опоздал. Он ведь всегда прибегал гораздо раньше, чтобы с Мином увидеться, доброго утра ему пожелать, своим таблом у него в инвентарной посветить и побесить немножечко. Потому он сейчас чуть ли не кипятком обливается, закидывая в себя огромными глотками напиток горьковатый и горячий, а потом наскоро зажевывает протянутую оладью, выбегая полуобутым из дома.       Парень не помнит, как долетел до школы, как сквозь толпу учеников протиснулся и в сторону спортзала побежал, перепрыгивая через первогодок. Зачем вообще так много детей в этом блядском месте? Людей вообще почему так много? Ах, точно, он же опаздывает. Потому Чимину стоит больших трудов незамеченным в инвентарную сунуться, где уже ветер начал по углам гудеть. То ли злится, то ли волнуется этот Мин Юнги, но как только заспанного рыжего замечает, сразу теплеет в помещении.       «Доброе утро, принцесса. Ты сегодня проспал?»       А Чимин лишь кивает и опирается на коленки свои, пытаясь отдышаться. Грудь ходуном ходит, и он чувствует своим затылком этот смешок гаденький, который обратно кинуть хочется и по лицу чертового спортсмена размазать.       — Не смейся, придурок… Я же к тебе бежал с такой скоростью. — отрывисто выдает Чимин и обиженно губы дует, как будто его этот смешок задел, а не заставил краешком губы улыбнуться и счастливо глазами блеснуть. Значит, Юнги действительно стало лучше, раз он его не только теплом ощущает, а и сознанием улавливает.       Но Юнги лишь еще раз посмеивается над ним, а затем Пак на своей макушке тепло ощущает, как будто призрак его по волосам треплет, как маленького котенка. Это так удивляет и поражает, что танцор замирает и боится пошевелиться, смущается и краснеет до кончиков больших пальцев на ногах, но жаждет еще подобных прикосновений всем телом.       — Рубрика: «неожиданные нежности от Мин Юнги с утра»? — насмешливо выдает Пак, и тут же разочарованно вздыхает, когда ему в ноги прилетает мяч баскетбольный с силой, а тепло с макушки пропадает.       Чимин уже совсем скоро на урок первый опоздает, и уже вылететь хочет из подсобки, извиняясь за то, что опоздал, потому придет на большой перемене и все время свое тут проведет после занятий, но Юнги его своим молчанием тяжелым останавливает. Что-то не так? Он все-таки смог расстроить своим опозданием этого «холодного» призрака, потому он сейчас тоже дуется?       «Чимин» — лишь нежно стучит Шуга, а потом замолкает. Пак тоже молчит, ждет терпеливо и в темноту стеллажей вглядывается, как будто там парень стоит и задумчиво пол глазами сверлит. А потом он чувствует на себе эту вязкость и ленивость лисьих глаз, что на него наконец-то подняли, а все тело тепло окутывает.       Шуга обнимает. Нежно так.       Чимин плавится от этого прикосновения, как будто масло на сковородке, и расслабляется в фантомных руках сильных. Непонятно, почему этот парень сегодня себя так ведет, может чувствует себя гораздо лучше, ведь вера матери полностью восстановилась, может просто настроение такое, но Чимин не спрашивает. Он лишь молча получает то, что дают и радуется.       «Я тепло чувствовал.» — вдруг выдает парень где-то над ухом, стуча не по стенке, а за ней.       — В каком смысле? — чуть ли челюсть не роняя на пол, осведомляется парнишка, и смотрит во все глаза куда-то перед собой. Он знает, что смотрит сейчас прямо в два лисьих глаза, что те смотрят на него с таким же ярым непониманием, но настоящей надеждой. Он знает, что Юнги тоже в последнее время что-то странное чувствует, уже не похожее на боль, но все равно пугающее. Он как будто слабее становится.       И до Чимина не доходит, что этому радоваться надо. Ведь, если он слабеет здесь, значит в больничном отделении сильнее становится.       «Не знаю. Вчера вечером. Тепло такое… настоящее. Я же говорил, что не понимаю чувств. А тут человеческое тепло, понимаешь?»       Рыжий улыбается лучезарно во все тридцать два хорошеньких ровных зуба и слезы счастливые с щек своих утирает. Он понимает, почему именно его баскетболист тепло ощущал, почему сейчас себя таким нежным показывает. Окно это треклятое закрыли, а затем руку его мертвенно холодную, обожженную и рубцовую живым теплом согрели.       — А г-где тепло было?.. — немного нервно осведомляется Чимин, а Шуга, кажется, тоже не ожидал этого вопроса, потому тут же удивленно простучал.       «На запястье».       И Чимин лишь губу свою нижнюю прикусывает, чтобы не зарыдать от счастья. Значит, это действительно тот Мин Юнги, это действительно чувствительный и до ужаса тактильный Мин Юнги, который ощущает прикосновение к своему физическому телу даже здесь. Кто-то зовет Пака, как будто ищет, из-за дверей, и он оборачивается на голос.       Вот оно! Чимин готов это самое примитивное «эврика» кричать!       — Юнги. Слушай, не задавай никаких лишних вопросов, ладно? — неуверенно начал Чим, прокручивая кольцо свое золотое на руке, зачесывая волосы назад. Высшая степень нервозности и неуверенности, и Шуга знает это, потому лишь молчит, но комнату теплом наполняет самым настоящим в знак согласия.       Чимин благодарен ему за это понимание его безграничное, потому просто разворачивается на каблуках школьных туфлей, подходит к двери инвентарной и утыкается в нее лбом и совсем не знает, что ему сейчас стоит сказать, чтобы не напугать, не вселить неуверенность, потому что эту тонкую грань очень легко пошатнуть.       — Когда я позову, просто иди на мой голос. — вновь выдает очередную глупость Пак, а потом тут же вылетает из инвентарной, ощущая мягкое жжение на кольце, что горит только с одной стороны. Значит, Юнги без лишних вопросов согласен. Эти лишние вопросы есть, но он согласен бесповоротно, потому что чувствует, как Пак боится проебаться и потерять последнюю надежду.       Его под плечо тут же удивленный Чон цепляет и утаскивает в сторону классного кабинета, расталкивая кучу-малу из мелких шкодников. Он видит, как Хосок заинтересован в произошедшем, почему именно Чимин опять из инвентарной вывалился, но если у него вечером все получится — а у него сердце заходится от одной только мысли об этом — то надобность отвечать на этот немой вопрос в озорных глазах отпадет.       К их дуэту присоединяется заспанный и с покрасневшими глазами взъерошенный Тэхён, который зевает безустанно и только ворчит на своих смеющихся хёнов, пытаясь шевелюру платиновую пригладить и на место уложить. Он сегодня даже линзы голубые нацепил, объясняя это тем, что на глаза его без слез не взглянешь, а так хоть внимание будет отвлекать.       — Ты че делал всю ночь? Тебя как будто бдсм-или, мелкий. — весело ухмыляется рыжий, подмечая, как где-то на его плече затряслась рука Чона. Это насмешило еще сильнее, потому что он знает, как Хосок относится к своему младшему брату, как переживает за него и за его немного неправильные наклонности. Он тоже, видимо, про Шугу знал все с самого начала, а теперь и из-за этого Ви треклятого переживал.       Тэхён только лениво отмахнулся, мол, «если бы» и рассказал, как они всю ночь с Чонгуком задротили в очередную игрушку, потому тот сейчас тоже должен быть в подобном состоянии. И оказался совершенно прав, потому что в них чуть не врезался бегущий куда-то мелкий, у которого глаза больше походили на оленьи, а волосы, всегда уложенные в идеальную прическу, дыбом стояли. Хосок ему подзатыльник под недовольное ворчание отвесил и сказал, что теперь будет следить за его режимом, а потом в класс отправил.       Чимин эту нежную улыбку Тэхёна никогда не забудет. Она такая живая, что он готов ее символом своей надежды сегодняшней сделать, потому цепляет ничего не понимающего Ви так же под плечо и они все втроем с оглушительным смехом и глупой квадратной улыбкой заваливаются в дверной проем своего кабинета, потому что «сука, давайте уже залезем как-нибудь!»       Уроки проходят как-то слишком весело, Чимин с шуток Сокджина в столовой смеется так, что чуть весь чай на такого же красного Намджуна не выплевывает. Вся школа на эту странную шестерку внимание обращает, пальцами в них тыкает, а потом этими же пальцами у виска крутит, мол, совсем в преддверии экзаменов мозгами поехали, а Сокджин лишь стучит кулаком по воздуху и снова задыхаясь вопрос задает.       — Что будет… ух. — стирая слезы с уголков глаз, переводит сбитое дыхание он. — Если суп сварят изо льва?       Ви, что до этого момента держался до последнего, сейчас расплылся в своей улыбке фирменной, в плечо Чонгука уткнулся и начал хохотать без звука, от чего краснеет моментально и становится больше похожим на помидор поджаренный, а потом с хриплым звуком какой-то свист выдает, от чего у всей компании крышу сносит.       — Львиный суп? — спрашивает самый адекватный Чонгук, все замолкают на минуточку, ожидая какого-нибудь удивительного ответа от Сокджина, но тот снова начинает ржать, как стеклоочиститель, и ногами притопывает по полу, заставляя Чимина аж в коленях согнуться и за живот схватиться.       — Нет. Будет… — несдерживаемый смешок, — Король всех супов.       Чимин еле слезы утирает от этой глупой до невозможности шутки и так же смеется, как Тэхён в первый раз, полностью оседая под стол, держась за его краешек рукой, а Намджун по нему рукой стучит, пытаясь найти хоть какую-то опору. И все это так смешно и тепло выглядит, что парень даже забывает о своем сегодняшнем вечере.       Он поднимается под звук звонка, за живот свой держится и прощается с ребятами, хватает под руку такого же орущего что-то за спину Хосока, а тот в свою очередь Ви от Чонгука нечеловеческими усилиями отлепляет и тянет за собой в сторону кабинета алгебры. Перед их носом чуть не закрывается дверь, но заприметив «героя» с рыжей макушкой, профессор недовольно бурчит, но впускает их.       Дело все было в том, что весь класс в упорную не понимал тему квадратных уравнений функций. Ну вот не доходило ни до кого, кроме местных зубрилок, которые, казалось, тоже не понимали, просто делали все по инерции, как обычно. А Пак взял на себя роль спасителя, вышел к доске, и немного другой способ решения показал. Тот самый, от которого тепло по кончикам пальцев разошлось.       Профессор старенький только пробурчал, что этот способ из новой школы, что он простой, потому не развивает мозговую деятельность, и что вообще: «откуда ты этот способ знаешь, Пак Чимин, ты по репетиторам молодым ходишь?», но, когда класс действительно с пониманием в свои тетради уткнулся, а потом начал восклицать, что следующий решенный самостоятельно пример у них с ответом в учебнике сошелся, просто тяжело выдохнул, отдал честь своему ученику неугомонному и автоматом поставил зачет по экзамену.       Чертов Мин Юнги. Даже здесь он его спас и не упустил возможности упомянуть об этом в своей очередной сарказменной речи.       «Громкий смех к горьким слезам» — набатом зазвучало в его голове, когда он вспоминал их маленький стенд-ап в столовой, над которым ржали как кони не только они, но и парни с параллели, хихикали девушки за соседними столиками. Ему почему-то жутко от этого стало, и он рефлекторно к кольцу платиновому потянулся.       Теперь, когда Чимин испытывал удушающее чувство, что комьями к горлу подкатывает и последний воздух из легких выталкивает, сжимая их до невозможно маленьких размеров, и называл это чувство страхом, он тянулся к колечку, что в одно мгновение становилось теплым-теплым. Он знал, что это Юнги его старается утешить, что Юнги сейчас ласково «принцесса» шепчет, что Пак своим затылком улавливает, и становилось ему гораздо легче, чем обычно.       На пороге больницы он тоже этот удушающий испуг чувствовал, потому застыл в нерешительности как первый раз. Чим не знал, чем именно его затея обернется, потому он мысленно взмолился, проклял эту несправедливость, потому что в самый нужный момент Юнги рядом быть не может. Не чувствует он кольца эти в больнице. Холодные все до ужаса, никак не теплые.       Чимин подошел к постели юноши, взглядом скользнул по лицу, где только два шрама от ожогов осталось, что было очень удивительно, поправил подушку под головой, чтобы удобней лежать было, а потом улыбнулся самой своей нежной улыбкой. Ему было и тепло, и до чертиков страшно одновременно, потому что, если что-то сейчас сломает его надежду, он ее больше никогда не соберет.       Пак взглянул на аджуму, что рядом стояла и с упоением на сыновей глядела, попросил ее сходить к врачам и осведомиться, делали ли сегодня Юнги стимулятор. Дыхание какое-то неровное, видите ли. А она тут же умчалась, даже несмотря на то, что ее настоящий сын дышал спокойно и умиротворенно.       Чимин поближе к изголовью сел и осторожно прядку темных волос со лба откинул. Он вглядывался в эти прикрытые полумесяцы глаз, мечтал, чтобы они взглянули на него с искренней любовью и нежным чувством благодарности. А потом мечтал голос хриплый и шепелявый услышать, который шутки свои острые и глупые разбрасывать тут и там будет, потому что проснется этот парень с явным энтузиазмом. Два года проспать!       И плевать на весь свой страх. Парень осторожно наклоняется, дыхание задерживает и карамельные глаза свои, в которых страх плещется неописуемый, прикрывает. Он чувствует это мягкое соприкосновение губ, в котором смысла больше, чем во всей жизни Пака до этого. Он чувствует, как в груди что-то обрывается и падает мертвым грузом в пятки. Он чувствует, как руку с кольцами жечь начинает неестественно, потому отстраняется и загнанно косится на всю подключенную аппаратуру.       Сильное учащение пульса. Подъем давления. У Пака самого это давление сейчас скачет под потолком, потому голова кружится непонятно от чего. То ли от первого поцелуя ощутимого, то ли от страха, то ли от безграничного счастья, ведь что-то он все-таки сделал. Но медленное размеренное тихое пищание пульса сейчас обрывается в тонкую полоску долгого писка.       У него самого сердце остановилось.       В палату врачи влетают, Чимина отталкивают в сторону матери испуганной, а затем делают какие-то махинации с телом юноши, перекладывают его на ровную поверхность, подключают штуки странно гудящие и по груди разрядами электрическими бьют. Чимин это глупое «разряд» слышит, а сам в истерику впадает и плакать начинает безутешно.       Это он его убил.       Потому он лишь выкрикивает отчаянное, полное надежды и боли безграничной, истошное, из груди самой «Юнги», а по палате вздох громкий и скрипучий разносится. Все стоят в ожидании чего-то. У врачей из рук стимуляторы выпадают с оглушительным стуком, у всех ступор ненатуральный, пугающий такой и действительно истеричный. Тут у всех сейчас потеря в пространстве.       Потому что с больничной койки на них два лисьих глаза испуганно смотрят и пытаются что-либо понять. Живых. Настоящих. На них сейчас сам Мин Юнги смотрит! Смотрит своими заспанными глазами, как будто его разбудили рано утром в школу, а затем плакать начинает и прижимает руки онемевшие от долгого бездействия к лицу.       И все в палате вместе с ним плачут, заливаются своими слезами, полными счастья. Они все сейчас в другом мире побывали, а вернулись оттуда с баскетболистом этим противным и грубым, что сейчас развалился на кровати, волосы свои отросшие нащупывал и плакал. По-настоящему плакал.       Чимин только чувствует, как кольцо золотое на пальце теплеет. Он ведь действительно сейчас обрел то, что ему очень дорого.       А Юнги только по углам косится, как будто хоть что-то вспомнить пытается. По углам косится и ищет что-то с надеждой в глазах, но не находит.       — Кто меня звал? — неуверенно спросил хриплым и еле слышным голосом, перебарывая всхлипы, Юнги, а потом оглядел палату еще раз в поисках источника звука.       А Пак лишь вышел немного вперед, прикрывая лицо свое ладонями и все еще плача истерично. Он плакал, рыдал и улыбался так счастливо, что просто поверить не мог. Юнги… такой непослушный, вечно сопротивляющийся Юнги просто взял и пришел на его отчаянный голос. Чимин подошел ближе и еле заставил себя руки от лица убрать, демонстрируя свои заплаканные покрасневшие, но самые счастливые глаза.       — Но кто ты?.. — с горечью в горле тянет Юнги, а все на момент замирают.       И Чимин чувствует, что теперь умирает он сам.       Принцессой для пустоты.       Надвое поделенный.       Растворяется.