Принцесса для Пустоты

      Сердце бьется, заставляя жить. Сердце бьется, хотя так не хочется чувствовать его дерьмовые бесполезные толчки. Это блядское сердце никогда не затыкается, потому так хочется вырвать его из ставшей за одну фразу узкой грудной клетки.       Точнее, хочется не сердце из груди вырвать, а того, из-за кого этот насос кровь гоняет да работоспособность никому не нужную поддерживает. Того, у кого руки действительно холодные, с мозолями зажившими и венами от лекарств поддерживающих немного припухшими. Того, кто смыслом жизни стать смог, даже не существуя.       Чимину было смешно. Смешно до коликов под ребрами. До слез на глазах, вот только отнюдь не веселых. До трясущихся рук, что не тянутся слезы счастья утирать или жесты «хватит» юмористу показывать, а наоборот даже, волосы выдирать крашеные с корнями и душить себя до закатывания глаз тянутся.       Чимину смешно было. До криков. Хриплых таких, непонятно откуда вырывающихся, но наполненных жуткой болью с примесью озлобленности и сострадания к своей скромной персоне.       Чимину на самом деле было смешно от слова «нет», потому что жизнь с ним в еще одну шутку несмешную сыграла. Что-то эфемерное и несуществующее для него настоящим стало, а живое и настоящее — эфемерным и неправильным в корне. У него мозг плавился от этого «смешно от слова «нет»       Он до сих пор помнит эту улыбку полную какой-то жалости непонятной, эти глаза лисьи, что смотрят с непониманием и долькой усталости, и эти губы самые нужные на свете, что повторяют одну и ту же фразу, что каждый раз просто по телу ножами проходится.       «Прости, Чимин. Я не помню тебя.»       А затем все как по списку. Сладкая улыбка, рядовое «ну, ладно, ничего страшного», ровно семь шагов от кровати больничной до двери, а затем крик внутренний душераздирающий, который никто никогда не услышит, но каждый до единого поймет.       У Чимина пять колец на правой руке, два из которых на одном пальце, но ни одно из них больше не крутится. Просто потому что бесполезным это стало. Кольцо в честь самого теплого заблудшего парусника теперь одну боль вызывало, напоминало о жизни какой-то несуществующей, но, кажется, самой настоящей. Она казалась настоящей, а не та, что сейчас вокруг него была. Кольцо с изумрудом как будто почернело, ведь Чимин все-таки проебал все, что смог обрести. И этот проигрыш не перекроет никакая победа. А золотое и вовсе стало пальцы до ужаса морозить, ведь он не только не нашел что-то важное, он в минус ушел с этим важным и понял, что никогда его больше не обретет. Дыра черная в грудной клетке у Чимина уже почти все его тело поглотила.       У Юнги часы дорогущие на левой руке со стрелками остановленными на времени 18:09, и больше не идущие. У Юнги улыбка фальшивая на губах, что весь воздух из легких выбивает к чертовой матери.       У них жизнь какая-то не такая.       И кофе аджумы теперь не такой вкусный, молоком иногда слишком сильно разбавленный и немного горьковатый, ведь она готовит его на двоих, в страшной напряженной тишине, что прерывается иногда глупыми вопросами по типу: «Что нового теперь в школе?» или «А где мы раньше могли встречаться, Чимин?»       «В подсобке, где обитала твоя душа, которую я полюбил, которой сердце отдал, мерзкий ты ублюдок, господи, как же я тебя люблю.»       А в ответ лишь неопределенные кивки невпопад, пожимание плечами и потухший, одинаковый на все случаи жизни взгляд, в котором уже ни огонька, ни чертей тех озорных, ни морей с кораблями потопленными.       И это постоянное «Чимин» в конце каждого предложения так дезориентировало, просто потому что он привык жить с этим дурацким «Принцесса», который каждый раз выстукивал его милый капитан команды погибшей. Раньше ему это имя «из уст» Мина было до покалывания в кончиках пальцев приятно, а теперь только боль режущую приносило.       А вот Юнги и правда становился сильнее на глазах, как будто из такого ранее полного жизни Чимина силы выкачивал, уже через неделю мог любые нормативы по баскетболу сдать и попасть в лучшую играющую команду страны, а через две и вовсе сам снял с себя все стимуляторы, взял мать ничего непонимающую за руку, и «выписался», возвращаясь домой. А через три начал готовиться к возвращению в школу, с которой все было не так радужно.       Вопрос был поставлен четко и достаточно ясно. Как можно сообщить шести сотням людей, которые оплакивают тебя уже два года, что ты на самом деле жив, здоров, и вообще никуда пока что не собираешься? Тут у любого здравомыслящего человека кукуха поедет, ни то что у слабонервных. Но и не объявлять было нельзя, потому что… ну представьте, вас все мертвым считают, а потом неожиданно встречают в школе. А вы такой: «о, я рад тебя видеть. Знаешь, на том свете пиздец прикольненько».       И на умирающего медленно Чимина снова все сбросили. Мол, ты же его к жизни вернул! Значит и к людям вернуть сможешь, вот мы тебе и поручим объявить на всю школу, что всеми любимый Мин Юнги не в земле валяется, а готов гранит науки всеми силами грызть. Ну или не всеми, но грызть.       Конечно, администрацию заведения уже осведомили. Они были в курсе, что ученик находится в коме, а когда он из нее вышел, то у многих челюсть отпала да глаза из орбит полезли. Мол, совсем же безнадежный был, как такое вообще могло получиться? Обрадовались все страшно, сразу же в должность капитана восстановили и в ученики вернули, а идею с выступлением Чимина вообще единогласно поддержали. Он же мальчик хороший, он справится, и нас от обязанности детей травмировать избавит.       Вот только Чимина никто не видел. Никто его слезы извечные в глазах застывшие, руки трясущиеся, и надежды с реалиями нахуй утопленные не видел. В упор просто. И тем более Мин Юнги чертов. Он даже самого Пака не видел. Видел в его лице помощника и «знакомого незнакомца», но никак не влюбленного в него по уши, сердце ему отдавшего Пак Чимина.       И вот они здесь. У танцора руки ходуном ходят, зуб на зуб не попадает, а глаза слезятся страшно, он смотрит на ничего непонимающего Юнги, заметно похорошевшего, прическу поменявшего на цвет натуральный и ни о чем непереживающего, понимает, что до чертиков любит его, но ничего поделать с этой бесконечностью между ними длиной в два мира разделенных жизнью и смертью не может. А Юнги как-то сквозь него смотрит, на людей шумящих в зале поглядывает и знакомые лица ищет. За Чонгука взглядом цепляется, улыбается пиздец нежно и как-то хмурится, когда рядом с такой же нежной улыбкой Ви замечает, а потом расслабляется, будто ругает сам себя мысленно. А у Чимина даже поджилки трясутся, ведь «какого, собственно, хера? Не этот мелкий тебя с того света своими чувствами вытащил, чертов ты эгоист».       — Хей, мелкий, ты че плачешь? — в своей привычной (совсем непривычной) манере развязной и холодной обращается он вдруг к Чимину, чем добивает его бесповоротно и окончательно.       А Пак лишь головой качает и отворачивается от этого шоу наигранного, сдерживая свой гнев нарастающий. Он знает, что это не Юнги, видит эти льдины две искусственно нарощенные в его зрачках, а еще руки дергающиеся каждый раз, когда он грубит кому-то без причины, видит. И знает, что настоящий Мин Юнги во-о-он там прячется, за этой стеной пафоса и неплохой актерской игры, что только на нервы действует.       — А, можешь не говорить. Знаю, что от радости моего возвращения ревешь.       И Чимин ему на полном серьезе врезать хочет, уже разворачивается устрашающе да кулак свой правый почесывает, но затем слышит, как зал затихает, а значит, что сейчас настал его момент истины. Настал момент, когда он сломается окончательно и надломится второй раз в своей жизни, но он уже смирился с этим давно и охладел, потому он просто кулаки посильнее сжимает и неровной поступью на сцену плетется.       — Здравствуйте. Меня зовут Пак Чимин. То, что я собираюсь вам сейчас сказать, вас действительно шокирует, но затем принесет не меньше радости. Пожалуйста, выслушайте меня до конца и сдерживайте свои эмоции по мере возможности.       По щекам слезы катятся. Потому что нет, он нихрена не охладел, он каждый раз себе на сердце раны глубокие выжигает и еще раз по ним почерком писаря выводит «Мин Юнги», лаком покрывает и запоминает навечно.       А теплый взгляд Юнги, который он понять и разобрать никак не может, где-то на его плече сводит в могилу. Он в ней и так одной ногой стоит, а теперь и вторая через перегородку миров перекидывается осторожно. Этот взгляд «как раньше». Этот взгляд до дрожи доводящий, и непонятно почему существующий.       По залу перешептывания смешные катятся, никто не слушает вовсе, отчего Чимин еще сильнее плакать начинает. И ему кажется, что Юнги его сейчас чувствует. Кольцо платиновое неожиданно жечь приятно начинает, а парень за сценой становится мертвенно бледным и по-настоящему агрессивным. Пак в его глазах наконец-то настоящую эмоцию видит, что пробиваются сквозь завесу фальши. И она пиздец недобрая.       Чимину льстит. Чимин надежду видит. Чимин себя в руки берет.       — Два года назад здесь произошло ужасное. Пожар унес девять ни в чем неповинных жизней, которые мы будем помнить до последнего вздоха. — подействовало, как снотворное. Зал резко замолчал и стал серьезным, а фантомное жжение на кольце пропало. Они оба успокоились.       — Десять. — крикнул кто-то из «оскорбленных таких невежеством» спортсменов. Это было ожидаемо. Этого он и добивался.       — Нет. Девять. Один из членов команды выжил после того пожара, но находился в коме. Случилось то самое пресловутое «чудо», и один парень открыл глаза спустя два года сна. Я рад вам сообщить, что Мин Юнги вернулся к нам.       Чимин стер рукавом рубашки слезы, указал на выходящего из-за кулис баскетболиста, что остановился рядом с ним, почти вплотную. Хотя места на сцене было достаточно, он прижался к нему своим плечом, и Пак почувствовал, что он просто плавится. Ведь Юнги к нему прижался, «как делал всегда», когда Пак приходил в инвентарную с плохим настроением, когда не мог скрыть и сдержать своих слез, когда открыто падал «в объятия» своего Мин Юнги и чувствовал это до ужаса приятное тепло.       Выхватив микрофон из дрожащих рук Чимы, Юнги нахмурился немного, а затем окинул взглядом всех присутствующих. Остановился именно на Чонгуке и больше своего взгляда с его щек мокрых не сводил.       — Вы думали, что отделаетесь от меня так просто? Так вот — нет. Я снова тут, я снова с вами. Я снова, черт все дери, герой.       Зал не выдал однозначной реакции. Чимин первый раз видел, как быстро меняются эмоции у всех людей, сидящих тут, всего за считанные секунды. Сначала был неприкрытый сарказм и смех с каждого слова, как будто перед ними жалкий умалишенный выступал. Затем округленные глаза, вылезающие из орбит и обычное неверие. Многие даже за очками в портфели полезли, чтобы убедиться. А после слов Юнги и вовсе растерянность, радость, горечь, уважение, боль. Фейерверк, фонтан!       А Чимин не здесь сейчас находился, он не чувствовал. Чимин только сердце свое первый раз за месяц спокойно бьющееся чувствовал и плечо Юнги, что настоящим вдруг стало, не таким наигранным, как раньше. Он из-за этого и слова его ненатуральные не слышал. Ему казалось, что теперь он попал в потустороннее пространство, потому что слышал он только душу. Видел и чувствовал душу. Настоящую. А ненастоящего Мин Юнги — нет.       Пугает. А не должно бы.       А после весь день как в бреду. Уроки, на которых разговоры о Мин Юнги. Перемены, на которых разговоры о Мин Юнги. В столовой все взгляды адресованы только Мин Юнги.       Мин Юнги. Головного мозга. Под кожей. Лентами теми самыми красными и до ужаса противными.       И сам Мин Юнги со своей наигранной манией величия, пафосом непонятно откуда взявшимся и взглядом каким-то странным, как будто плохо ему, такой пиздец противный. Такой нужный? Нужный.       У Пака крышу сносило, когда он его такого веселого в компании друзей старых видел, когда на него девушки слюни пускали в три ручья, когда он врывался в кабинеты с непривычки, а потом долго вглядывался немного слеповатыми и до ужаса красивыми глазами в лица учеников, натыкался на рыжую выделяющуюся макушку, а затем исчезал, извиняясь.       У него крышу с корнями вырывало от этой улыбки деснами, от которой бабочка забитая с крыльями нежно-розовыми начинает трепетать из последних сил и легкие царапать. Ведь улыбка-то не ему подаренная. И руки холодные мозолистые не его обнимают.       Чонгук, что дольше всех пребывал в шоковом состоянии, сейчас ходил за этим придурком по пятам, хвостом его вновь становился и все извинялся, извинялся… Он снова на стену, отреставрированную недавно, натыкался, но пытался пробиться, хотя тянуло его явно не в эту сторону. Он плакал постоянно, поддержки в этом парне искусственно холодном искал, мир свой старый пытался из руин с помощью клея под названием Мин Юнги восстановить, но — вот ирония — не клеилось. Как ни крути, два года жизни не выкинешь, новый мир, где не было баскетболиста треклятого, куда он уже не вписывался, тоже не сотрешь, улыбку нежную от другого человека из сердца не вырвешь, потому после очередного: «ай, мелкий, чего опять приебался», что было брошено совершенно без всякого желания, Чон в объятия своего Тэхёна вернулся. А тот лишь так же нежно улыбнулся.       И Чимин правда захотел это символом своей веры сделать. Потому что вера умерла. И, ах, какая жалость, не последней. Потому что Пак все еще продолжал дышать, хотя уже устал от этого дерьма, что почти по горло его наполняло.       Потому в один момент он застывает, решает, что всё. В парикмахерскую идет, словно ему только пятнадцать стукнуло, и цвет меняет на металлически-серый. Как протест. Как пепел после огня. Он догорел.       Его просто потушили.       Родители все еще дуются за поездку на море, с подростком не контактируют и своим поведением напыщенным выводят из себя, как букашку в паутине добивают. Как будто не он в подростковом возрасте, а его «родители». Мать уже чуть подхудевшая показательно курить начала, ведь знает, что сыну запах табака не нравится почти так же, как вода соленая. Отчим двери в танцевальную на ключ закрыл прямо перед его носом и даже рубашку любимую забрать не разрешил, потому что «не заслужил, щенок».       В школе все ехать начало к чертям. Он слушать учителей совсем перестал, в пространстве теряться начал, улавливать тему совершенно не собирался. В его планы это не входило. Туда входили только ежедневные посиделки в инвентарной, где теперь присутствия чужого не ощущается, тепла никакого нет, но и ветер пробирающий не гуляет. И запаха тошнотворного нет.       От ванили с цитрусами тошнить начало.       Пак порой мог по двадцать минут урока на полу холодном сидеть и прогуливать, мяч баскетбольный единственный пальцем из стороны в сторону шатать и немного улыбаться. Потому что вот так правильно. Вот так нужно.       Он даже внимания на занятие за дверью не обращал никогда. Какая разница? Даже если Мин Юнги жив, эта инвентарная до конца дней останется пристанищем неупокоенных душ, а весь инвентарь все равно лежал в новой подсобке у физруков в кабинете.       Не обращал, пока голос знакомый не улавливал, что сейчас заново собранной командой управлял. Ругался страшно, но по делу, скорее всего. Такой властный, нервный немного, растрепанный и запыхавшийся, но счастливый и, скорее всего, красивый до чертиков. Как всегда.       Чимину и смотреть не нужно. Он этого полудурошного своим затылком чувствует. И потому знает, что если он выйдет из этого помещения, его даже не заметит никто. Как будто душа шугина чувствует его присутствие, знает, что этот парень загулялся и ему на урок очень нужно, потому позволяет сбежать беспоследственно и без вопросов лишних, мол, потом они с этим разберутся. Каждый раз. Но никогда не разбираются.       Пак выскальзывает всегда, как тень, бусинки слез с уголков глаз рубашкой собирает и волосы свои в новый цвет выкрашенные рукой лохмочит. Вообще плевать на укладку. Она его в сложившейся жизненной ситуации волнует меньше всего.       А больше всего то, что Юнги и его, и щеки предательски мокрые определенно точно замечает каждый чертов раз, но упорно молчит. А после колечко розовое отблеском темным светиться начинает и приятно греть. Ему даже провернуть его разок хочется, хоть это и вызывает самые яркие чувства: боль и любовь.       Он догорел.       Хосок даже трогать его не пытался. Он, кажется, без всяких объяснений все знал и понимал, потому смотрел так сочувственно и приятно, что заплакать у него на плече хотелось. А он и делал это, когда повод хоть малейший находил: пример не получается, мяч криво полетел, рубашка неудобная — жизнь у него, блять, неудобная. А Чон лишь осторожно волосы перебирал и шутил очень глупо, но смешно, как Джин-хён. Знает, зараза, что хорошо уже не будет.       Знает, что лучше не связываться, потому очень осмотрительно на переменах между классами двигается. А когда на этаж вокалистов и спортсменов приходится идти, вовсе сжимается и ближе к Чимину жмется. Страх у него не за себя, за этого сероволосого, неподдельный такой, самый настоящий, место пустое под ребрами греющий.       А Чимину уже все равно. Он никого вокруг не замечает кроме теплого и нужного Хосока, не слышит ни голоса родного, от которого мурашки по коже каждый раз, ни даже своей компании, с которой они тормознулись в начале крыла и у окошка все вместе расположились. Обстановка тут была какая-то напряженная, видно было, что все хотят обсудить появившегося на горизонте и вернувшегося с того света Юнги, но все интуитивно чувствовали, что у Чимина сил никаких на это не хватит. Видимо, выглядел он совсем хреново, потому что он успел почувствовать на себе за минуту пять пар сочувствующих и пылающих интересом глаз, и одну пару с тягучим и вязким, как горячая патока, взглядом.       Ему от этой жалости дурацкой еще хуже становится, он себя инвалидом моральным еще больше ощущает, чем является на самом деле.       И взгляд этот шугин где-то на плече огнем горит.       — Так. Давайте-ка сейчас все разберем. — наконец-то не выдержав этих неловких смешков, начал Пак, — Да. Я ходил в ту инвентарную. Чувствовал то же, что и остальные. Запах, ветер, все дела, но я человек скептически ко всему такому настроенный, потому решил узнать побольше, сходил к его матери, а она нечаянно при мне по телефону спросила про отключение Шуги от питания. Я ходил с ней в больницу, а потом он перенес клиническую смерть и открыл глаза. Все.       Все только-только расслабились и начали тянуть обычные дурацкие лыбы, как сзади раздался оглушительный смех Шуги и его своры, что начала к ним приближаться, вея «крутизной». Все вокруг как будто тормознулось, ведь сейчас встретились две самые знаменитые компашки школы, которые, как все сейчас узнали, друг с другом не особо-то и ладят.       — Что, мелкий, рассказываешь про то, как залипал на меня безбожно, пока я дрых? Это ты для меня перекрасился, красавица? О, колец сколько нацепил… Один, два, три, четыре, пять… пять!       Пак как только свист одобрительный, который обычно девочкам с фигурками точеными на улицах кидают, а следом и одобрительный гогот «друзей»-шестерок услышал, тут же взял Хосока покрепче за руку и уволок в кабинет танцев, к их классному руководителю. И никто из них уже не слышал этого вопроса: «Зачем этот мелкий тебе сдался, Юнги?»       «Не знаю, чувствую его.»       «Не знаю, часть его души у меня.»       «Не знаю, он нужен.»       «Не знаю.»       И Чимин тоже не знал. Не знал, как ему реагировать, как вести себя, как отвечать на все выпады в его сторону, как жить дальше? Все казалось ему слишком сумрачным, далеким и призрачным, словно, это все сейчас должно рассеяться, пропасть и исчезнуть с глаз долой. И он жил только этой глупой надеждой ни во что.       Только вот все было слишком реально.       Так же реально, как ламинированный паркет танцевальной площадки под путающимися ногами, громкая музыка из огромных черных колонок, что теперь заменяли ему сердцебиение тактами музыки и отрывистые агрессивные движения, очень походящие на хип-хоп, выбивающие из него последние силы и мысли без остатка.       Он только об этом взгляде извечно меняющемся думал да о фантомном жжении в колечке платиновом, которое цвет в зависимости от Шуги меняло. Странно это все было. Так же странно, как вот эта вот слишком сложная для сегодняшнего дня танцевальная связка.       — Пак Чимин. — в сотый раз за один танец повторил хореограф и взглянул на подростка своим известным убийственным взглядом, от которого мурашки по коже бегают у всего факультета, — Ты слишком много витаешь в облаках.       Пак сжался весь до размеров маленькой точки и лицом взмокшим от долгой и мучительной тренировки в свои ладошки маленькие уткнулся. Так хотелось колечко платиновое перевернуть, но оно само приятно жечь начало, как будто его успокоение продолжало исправно работать, как будто Юнги чувствовал, что ему сейчас… непонятно?       Действительно непонятно. Чувства смешанные какие-то, до ужаса неприятные, но в тоже время пустые. Грусть всепоглощающая внутри и печаль где-то под ребрами засели на чаепитие с конфетами горькими.       — Раз ты от учебы отбился, займешься частным репетиторством. Тебе полезно будет.       Чимин с интересом взглянул на преподавателя и даже задумался. А почему бы и нет? Ему не сложно, людям это на пользу, а мысли все равно так или иначе в другую сторону повернутся. А то он реально боялся, что его крыша такого напряга жесткого не выдержит.       Не увидев сопротивления или знаков протеста, учитель продолжил уже спокойнее и сдержаннее, как будто не его ученик сейчас весь танец одной ногой неверно поставленной загубил.       — Вернувшемуся Мин Юнги нужна помощь в подготовке к переходным экзаменам. Ты как раз ближе всего к нему.       Отмена миссии, блять, код красный. У Пака сердце в пятки укатилось. Ему еще раз умереть захотелось, как тогда, в больнице. Он даже не заметил, как слезы по щекам дорожками побежали и обожгли личико под удивленный взгляд преподавателя. Нет, он просто-напросто не выдержит с этим парнем наедине, накинется на него с поцелуями или жестоко изобьет. Один вариант не лучше другого.       — Пожалуйста, можно не я? Умоляю, я… я не смогу заняться этим. Я прошу вас, не назначайте меня. Возьмите девочку из прикладников. Они же самые тихие и самые умные.       Преподаватель смутился, конечно же, но остался таким же твердым в своих намерениях и даже в лице не изменился, сообщая, что его занятие по алгебре начнется прямо после урока танцев. А еще сообщил, что Мин Юнги уже с радостью согласился на дополнительные занятия именно с Паком, когда узнал, что тот — лучший ученик курса. По статистике.       Еще бы. Мин Юнги нужно все самое лучшее, черт подери! Пак со злости и обиды на свою судьбу блядскую весь танец в точности за учителем повторил, а затем связку сложную закончил, даже не обращая внимания на привычные недоподкаты, типа: «Ох, Чимин-оппа, научи меня так же!» или «Помоги с растяжкой, пожалуйста. Ты ведь гибкий». А затем скрепя сердце, танцор привел себя в человеческий вид и направился в сторону кабинета математики факультета спортсменов. Его ведь там ждут. С распростертыми объятиями просто.       Пак еще очень долго ломался у двери, подумывал просто сбежать отсюда к черту, а потом сказать, что у него кошка умерла. Или придумать какие-нибудь дополнительные курсы, которые будут каждый день в любое «свободное» время и ужасно будут мешаться репетиторству. Но в итоге поддался глупому искушению увидеть родного, самого нужного человека так близко еще раз, последний теплый и самый лучший раз, когда он должен будет проститься с этим всем и вернуться в свой скучный мирок с зарядкой утренней, учебой усиленной и танцами до посинения.       Действительно страшно.       Потому он дверь трясущейся рукой с кольцами от этого звенящими открыл и внутрь бесшумно скользнул, сразу же натыкаясь взглядом на напряженную спину с красивым узким разворотом плеч и изящной тонкой талией. Такой нежный, такой красивый, такой, черт подери, не его. Весь целиком и полностью не его.       — Привет. — неловко начал Чим, когда в молчании за столом повысился уровень напряжения до максимума. Ответом была та же тишина. В ней потеряться можно было, как в самом бескрайнем и скрытном баскетболисте.       Но, справедливости ради, нужно сказать, что Чимин ни о чем не жалел. Когда он присел на стул рядом с Юнги и заметил его еле трепещущие ресницы и ровное спокойное дыхание, увидел его мирно вздымающуюся грудную клетку и чуть подрагивающую временами правую руку (снова мозолистую), он понял, что всё сделанное было совершенно не зря. Пак готов еще тысячи раз умирать, становиться пеплом из огня, топить самого себя в своих же существующих только для него самого реалиях и окунаться в омут с чертями шкодливыми с головой, если он будет иметь возможность вот так смотреть на спящего парня с белоснежной кожей, по которой мурашки бегают. Он улыбнулся так же нежно, как Тэхён, когда тот своего мелкого видит, когда мелкий сам к нему ручки тянет, как самый настоящий ребенок. Пак заметил, что Юнги, сгорбленный и недовольный до этого, сейчас чуть расслабился и поежился так, словно ему тепло-тепло стало. Он как будто это тепло слоями идущее от Чимина чувствовал всем телом.       И Пак просто изменил бы себе, если бы выдернул этого котенка из сна еще раз, лишая себя возможности наслаждаться обществом этого придурка, что крутого из себя строить пытается, хотя Чимин его душу лучше самого себя, лучше своей жизни знает.       — Юнги. — почти неслышным шепотом произнес Пак, вспоминая это любимое имя на вкус, пробуя его и чувствуя на кончике языка привкус мягкой ванили с почти неузнаваемым отголоском цитруса.       Баскетболист вдруг вздрогнул и начал по сторонам оглядываться заспанными глазами лисьими, что стали еще уже от внезапно яркого света из окна и внезапно появившегося в поле зрения Чимина. Он, кажется, забыл, что у него должен быть импровизированный личный репетитор, который поможет ему сдать экзамены переводные и быстрее перейти на курс выше, чтобы раньше закончить школу и раньше уйти отсюда.       И Чимину это желание понятно. Шуга тут два года зависал безвылазно, пугал не одно поколение учеников и учителей, слонялся по параллелям и с ума сходил от скуки.       — Т-ты чего? — заикаясь и смотря куда угодно, только не на Чимина, испуганно спросил Юнги.       Пак с интересом наблюдал за этим неугомонным копошением: Юнги поправлял свой безразмерный темно-зеленый свитер, оттягивал рукава и подол вниз, пытался уложить вылезшую прядку темных волос где-то на макушке, тер глаза, как маленький ребенок. Все сопровождалось прикрытой рукой мягкой и задорной улыбкой танцора, что из-под пепельной челки смотрел на переполох под именем Мин Юнги.       — Это я — «чего»? — когда парень в свитере плюнул на все и уселся на свое место, вытягивая ноги в сторону своего собеседника, начал смущенно Пак.       Неплохие, кстати, ноги! Изящные, тоненькие, обтянутые светлой тканью узких джинс. Такие неплохие, что у Чимина сначала сердечко екнуло, ухнуло, издало звуки всего лесного царства и заткнулось, как будто наконец-то остановилось. А затем у Чимина щеки покраснели от нахлынувших воспоминаний.       Он помнил. Тяжесть тела над ним нависнувшего помнил, и эти липкие горячие прикосновения к своим ключицам острым помнил. Ему всегда жутко стыдно за это становилось, а теперь — особенно, ведь Шуга не помнит ровным счетом ничего. И это печалит не на шутку, ведь Чимин всего себя на это положил.       — Ну не я же сейчас непонятно чего смущаюсь. — вдруг выпалил Юнги, видимо, оскорбленный таким насмешливым обращением в сторону его персоны неприкосновенной. Кажется, он сам себя и своего заявления испугался, потому глаза сделал большие-большие и виноватые.       Снова искусственный. Снова. У Чимина улыбка с лица пропала вместе с зародившейся надеждой в сердце. Надеждой на то, что Шуга хотя бы наедине с ним будет вести себя нормально, будет открываться и себя показывать, а не актерскую свою натуру придуманную хуевым бюджетным режиссером.       — С чего ты взял, чт…       — Чувствую.       Ох, Мин Юнги, как неожиданно. Нота искренности в вашей фальшивой сонате. Эта именно та самая высокая нота, что не на слух, а на душевное восприятие и чувства светлые настроена, от которой сердце замирает на момент прослушивания, слезы по щекам угрожающе в глазах застывают, как будто намекают, мол, еще раз и ты в своих слезах захлебнешься.       А кольцо на пальце так жечь сильно начинает, что Чимин рукой рефлекторно тянется к нему, прокручивает пару раз и мысленно повторяет, что все чертовски хорошо, что все сейчас пройдет. Делал так, когда призраку в инвентарной больно было до ужаса, неуютно или страшно было. И чаще всего это помогало.       Потому и сейчас помогло. У Юнги руки расслабились, а глаза немного потеплели, в них искорка светлая мелькнула, как иногда надежда в глазах Пака. Тепло так стало, словно там не искорка, а огонь настоящий!       — Допустим. — чуть отойдя от заявления, о котором он давно знал, догадывался, но не думал, что окажется правдой, тихо сказал Чимин, достал из своей сумки конспекты с уроков по алгебре и развернул их, пересаживаясь на стул рядом с Шугой.       — Да. Допустим. Допустим, что тебе очень идет этот металлический цвет. — перевернул все опять Юнги, как делал это всегда, чтобы еще сильнее смутить Чимина.       От пустоты инвентарной комнаты это звучало приятно, тепло, солнечно и зефирно. Это было сказочно и волшебно, хоть и смущало до чертиков, до красных щек. И сейчас смущает, но вывернуто это совсем в другой свет. Выглядит, как будто Юнги откровенно издевается над ним и пытается поддеть, хотя тепло в груди говорит об обратном.       Чимин давно уловил эту тонкую связь между его душой и «холодной ледышкой», в которой нет места ни для чего кроме баскетбола. Все случилось совершенно неожиданно. Просто Пак тайным образом пробрался на одну из тренировок, где Юнги очень разнервничался и начал швырять баскетбольные мячи направо и налево, отчего у Чимина рука огнем гореть начала, но стоило ему прошептать привычную мантру о том, что все будет хорошо, коснувшись кольца, грозный Шуга вновь вернулся в привычное апатичное и немного ленивое состояние.       А вот Юнги этого не знал, зато издеваться теперь мог, используя такую высокую вещь, как соединение душ через параллели миров, что вообще по своей сути не должны соприкасаться. Что он и сделал, увидев проявляющийся румянец на щеках своего учителя.       — Ну, я так и думал. Сохнешь по мне, красавица?       «Принцесса. И да, блять, не сохну, а теку». — переправил этого невежу какой-то писклявый голос в голове Чимина, но он остался при совершенно спокойном лице и твердом взгляде, чем обескуражил такого самоуверенного в себе спортсмена. От замешательства на его лице Паку жутко смешно стало, он превосходство мимолетное почувствовал.       — Если я тебе в любви признаюсь? При всех. Ты перестанешь меня цеплять каждый раз, когда я появляюсь у вас на этаже?       Просто Пак уже проходил этот уровень в игре с названием «тонко чувствующий засранец Шуга». Много-много раз, он привыкнуть уже успел, «руку набил», так сказать. А вот Юнги все в новинку, он как будто тренировку этой игры просрал и теперь не понимает, что именно ему нужно делать. Но выдержки у него не занимать, потому он лишь глазами сонными немного блеснул и шкодливо потянул уголок губы.       — О, красавица. Мне после такого придется сделать тебе предложение руки и сердца и везти тебя на медовый месяц к морю. На парусниках катать для романтиков.       Кажется, даже Юнги заметил рвотный позыв парня, потому что тут же смутился и заткнулся, как будто понял, что говорит что-то лишнее. Он напряженно взглянул на Чиму и осведомился, все ли с ним в порядке, но не получив ответа, просто уткнулся в конспекты, которые ему предлагали, и сделал совершенно непроницаемое лицо, вслушиваясь в то, что ему говорят.       У Пака на глазах снова слезы, снова отчего-то кольцо черное крутится, (хотя в связи с последними событиями оно вообще не должно останавливаться), и это правда кажется до жути странным, ведь уже несколько дней эта привычка молчала из-за безысходности. Ему почему-то обидно стало до ужаса, ведь это он этому парню два раза жизнь спас, а он взамен Чимину новую подарил, смыслом наполненную, только напрочь забыл об этом всем и теперь не может разделить с ним теплый плед и вечерний глупый фильм по телеку, который никто и не смотрит.       А у Юнги в душе ураган творится, они оба чувствуют это, но усиленно делают вид, что все в порядке полном, что оба они целы и соответствуют стандартам качества. Хуевый этот ГОСТ какой-то, если все в норме.       Юнги по столу ладонью немного стукнул, а задумавшийся Чимин подскочил на месте и загнанно на Юнги свои глаза мокрые вскинул.       — Ты че? Не получается? Смотри, просто выносишь этот «Х» за скобки, а потом… — по инерции схватив ручку, начал чиркать Пак.       — Плевать. Откуда ты знаешь меня?       «Чего, блять?»       Натуральный ступор. Нездоровый такой, длительный и очень напряженный. Кажется, между ними воздух ножом резать можно, а от глаз Юнги и вовсе сейчас молнии во все стороны возможные полетят. Чимин в нем видит и чувствует жуткий коктейль из эмоций и переживаний, который не в силах разобрать этот парень сам.       — В смысле? — только смог выдавить из себя танцор, выстукивая азбукой Морзе «пиздец, че делать».       — Ничего делать тебе не надо, красавица. — Чимин себе чуть лоб не разбил мысленно, ведь ладонью к нему приложился со всей дури, — Скажи мне, почему именно твой голос я слышал, когда меня как будто камазом холодной воды облили, а потом на сушу выкинули? Почему я не помню о тебе ничего, но рядом был ты? Не Намджун, не Чонгук. Ты.       Видимо, этот рой мыслей надоедливо жужжал в голове молодого человека все время со дня пробуждения, мешая думать и рассуждать здраво. Она ему глаза застилала, а Пак лишь добивал своими расспросами странными, мол: «знаешь, какой у меня цвет любимый?», а голос в этот момент полон скрытой надежды.       Чимин тяжело выдохнул, прикрыл глаза и уткнулся в свои ладони. Сказать ли правду? Соврать? В любом случае будет казаться, как бред поехавшего… так что, у него выбор не особо-то велик.       — О тебе очень много разговоров было, когда я сюда перевелся. Я узнавал все больше и больше, а потом узнал, что твоей матери очень тяжело одной, потому решил выведать адрес у администрации, а затем прийти к ней.       «Молодцом, Пак, не соврал, а не договорил!» — победно заключил мысленно юноша, когда Юнги немного качнул головой взад-вперед, анализируя, разжевывая и впитывая информацию, что он только что получил. И, кажется, что ему этого откровения было достаточно, ведь какой нормальный человек решит пойти к незнакомой женщине спустя два года смерти сына? Умалишённый, конечно же.       — Допустим. — передразнил его голос Юнги и немного откинулся на спинку кресла. Сама вальяжность. — Что ты каждый день делаешь в инвентарной, откуда мое тело выволокли?       «Да ебана мать» — выстучал Чимин ручкой по столу, напрочь забывая, что Юнги тоже улавливает каждый его жест, понимает все, что сейчас чувствует и «говорит» его собеседник. Потому совершенно не понял его ироничного оскала. Мурашки по всему телу. Он действительно не знает, что можно ответить, потому принимает единственное верное решение — строить из себя умалишенного. Раз начал, то нужно довести до конца!       — Я не люблю шумные места. Ненавижу. Мне очень тяжело находиться в них долго, потому я ухожу в ту инвентарную. Ее все боятся из-за твоего «духа». Никто туда не заходит под страхом смерти, а я могу отдохнуть в темноте и полной тишине.       Юнги опустил голову и улыбнулся как-то слишком печально. Чувствует, что Чимин врет нагло. Даже Пак себе не верит, что уж там говорить о посторонних. Молчание угрожающим стало, пока Мин не прервал его хриплым шепотом безнадежным.       — По словам врачей, я был безнадёжен, что ты сделал?       Чимин в свои ладони уткнулся, тяжело выдохнул, снова подтянул к себе откинутые конспекты и предпринял попытки начать сорванный урок, но Шуга его запястье своей широкой ладонью перехватил и оттянул от бесполезных листков. Кожу бронзовую чиминовскую холодом приятным обдало, а по нервным окончаниям разряды тока прошлись, как будто его только что молнией ебнуло. А на деле же просто руки белоснежные и холодные на его руке сомкнулись и сжали так крепко, как будто всю жизнь этого прикосновения искали.       Чимин чувствует, как у него кольцо платиновое словно магнитом к этому прикосновению тянулось, потому он ладонь перевернул и так же крепко сжал запястье своего баскетболиста. Он как будто непреложный обет сейчас самому себе дал, суть которого заключалась в хранении молчания о том, что было между ними. Юнги либо сам вспомнит, либо никогда не узнает. Пак не хочет, чтобы этот парень чувствовал какую-то обязанность перед ним и был с ним рядом из-за того, что для него пустой звук.       Он нашел в себе силы поднять взгляд и встретиться глазами с Мином, в которых читались так открыто тепло и счастье, как будто ему действительно сейчас хорошо.       — Я верил, Юнги. — тихо вымолвил парень, выпутал свою ладонь из цепей шугиных, скидал свои вещи в сумку и так же быстро прошел к выходу, потому что задерживаться тут было физически невыносимо.       Но все же задержался на пороге, еще раз кинул взгляд на такую же напряженную спину парня и немного улыбнулся.       — Просто верил.       Чимин закрыл дверь с легким сердцем и настоящими крыльями за плечами, ведь теперь он был точно уверен, что он вернется сюда, снова сядет напротив баскетболиста бледного и холодного до ужаса, начнет с ним урок разбирать непонятный и смеяться с пытливого личика Юнги, а затем с его попыток решить самостоятельно, ведь он «очень умный парень и восходящая звезда баскетбола, штоб ты знал».       Чимин знал, что у него теперь есть надежда на какое-то будущее с этим баскетболистом противным и до ужаса любимым. Таким любимым, что умереть хочется от переизбытка чувств, который фонтаном выливается на танцора каждый раз, когда он мимо проходит, слышит одобрительный издевательский свист из этих сладких до невозможности тонких губ или колкие комментарии-комплименты по поводу тонкого разворота плеч или модельной легкой походки.       У Чимина пять колец на правой руке, два из которых на одном пальце. Все они под этого сахарного парня подстроены, все тяжелые года одним им и жжением на мизинце перекрываются. Дыра черная в груди у Чимина непонятых размеров то заполняется взглядом лисьих глаз темных, то опустошается грубыми словами из его рта звучащими.       У Юнги часы дорогущие на левой руке, с временем застывшим, которыми он щелкает без конца и края, когда обеспокоен чем-то. Связь с чем-то эфемерным у Юнги. И это «эфемерное» предположительно ходит по этажам своей крышесносной походкой и башкой металлической светит, внимание других привлекает.       И оба они чужие взгляды на бронзовой коже чувствуют. Чимин как назло еще сильнее хвостом крутить начинает, знает, что Юнги его чувствует, а у того ощущение разъедающее внутри, которое он никак разобрать не может. С чего бы это ему… даже слова этого ни разу в жизни не произносил — ревновать?       И обоих это забавляет. Только по-разному. У Чимина где-то под коркой больших полушарий писклявый голосок объявляет о еще одной победе и скачет, как попрыгунчик, а у Юнги тот же голос сообщает, что они проебали все. Все, что могли! И...       это так круто!