keep the blue flag flying high

Лондон встречает Сесара на постоянное место жительства в августе, Суррей на первую тренировку — парой дней позже. Спустя две недели он уже четко осознает: это его новый дом. И все же впервые он по-настоящему понимает, что значит «быть в Челси» только в конце сентября. Позади отыгранные девяносто минут кубкового матча, волки разгромлены, стадион ревет сыто и довольно, словно получивший добычу лев. Сесар стоит посреди поля — в центральном круге — и чувствует себя пьяным от адреналина и бессовестно счастливым, и что-то внутри, какой-то зверь, спящий между ребер, отзывается в ответ трибунам. В нескольких метрах от себя он замечает Эдена — довольного и машущего ему обеими ладонями, словно ребенок. Сесар уже делает шаг к нему, когда на плечо ложится чья-то рука и голос раздается над самым ухом. — Ну что, с первой победой? Сесар бы рад сохранить лицо, но ему двадцать три, он только что провел первый матч в своей жизни за один из величайших клубов Англии и Европы, а Джон Терри — капитан, живая легенда — поздравляет его. В груди словно лопается шар с горячим воздухом, вспыхивает жаром меж ребер. Он совсем по-дурацки расплывается от уха до уха. И отчего-то теряет все английские слова. — Да. В смысле, и тебя. Джон, кажется, понимает его проблемы с речью, ухмыляется тонко и как-то... (con cariño, вертится в голове). Сесар не успевает отогнать эту мысль, а ладонь на плече уже становится полноценным объятием, и он вдруг обнаруживает себя приткнутым к чужому боку, горячему и твердому, как скала. Если что-то должно было стать финалом этого и без того запоминающегося дня, то вот оно. Скажите Аспи еще год назад, что он перейдет в Челси и вроде как сблизится с Джоном Терри, он бы не поверил. Но вот Джон рядом с ним — был каждую тренировку весь этот месяц, что-то рассказывал, давал советы, шутливо подталкивал — а сейчас они стоят вдвоём на поле Стэмфорд-Бридж. Ему жарко изнутри и снаружи. Рука Терри ощущается на шее тяжело, весомо, кажется земля перестанет крутиться, а эта рука так и будет держать. Аспи, кажется, сам не заметил, как сильно прикипел к нему — к его уверенности и одновременно бесшабашности, к его баритону, к твердой руке на шее. Он уважал Джона как футболиста, восхищался им как капитаном, но это что-то другое — он не знает, как это назвать, но оно гудит в груди пламенем, сливаясь с ревом трибун вокруг. — Хорошее начало, — говорит ему Джон, — Ты молодец. От прямой нехитрой похвалы лёгкие ёкают спазмом. — Спасибо. Я… я готов играть каждый матч, — торопливо выпаливает Сесар, вскидывая на него глаза, потому что это правда, и он хочет, чтобы Джон это знал. Это очень важно. Ему двадцать три — для защитника едва ли возраст — и это его первый матч за «синих», а он уже готов душу наизнанку вывернуть, чтобы доказать это. Не только Джону… но и ему тоже. — Я знаю, — спокойно откликается тот, ерошит Сесару широкой ладонью мокрые от пота волосы, — Думаю, тренер тоже, он наверняка доволен сегодня… No es lo que digo. — Джон, — упрямо повторяет Сесар, так уверенно, как может, — Я правда готов. Джон должен понять, что он имеет в виду. Из всех — кто, как не он. Какую-то долю секунды Терри смотрит на него пристально и вдруг улыбается шире, снова ерошит ему волосы. Его большой палец очерчивает горячую линию где-то на шее, замирая во впадинке на затылке. Странное чувство, отзывающееся колкой дрожью где-то под коленями. Cariño. — Я знаю. Поверь мне, все еще будет. Они оба знают, что это всего лишь кубковая игра, а на дворе — всего лишь сентябрь, что все самое тяжелое, вся проверка на прочность, еще впереди, что еще будут более важные победы и обидные поражения, но сейчас Сесар хочет верить ему все душой. «Поверь мне, все еще будет». Он верит.