keep the blue flag flying high

17.09.2019. Челси — Валенсия — 0:1 Мейсона провожают с поля аплодисментами, а встречают пакетом со льдом и неловким сочувствием в полупустой подтрибунке. Под веками копится что-то очень похожее на слезы обиды, но он смаргивает их зло и раздраженно. Не сейчас, неуместно. Он трет лицо рукой ожесточенно и падает на скамью. Нога ноет адски. Тело непослушное, будто кукольное. Холод стены раздевалки пробирается в самые легкие, а стадион шумит над головой словно далекий прибой. Он должен думать о том, как закончится без него игра, а думает о горечи в чужой улыбке и о беспокойстве в светлом взгляде, который провожал его, хромающего прочь с поля. О том, как теплая рука сжала напоследок его руку, и о том, как собственное сердце сорвалось в предательский галоп. Ты чертовски сильно попал, Мейсон. Матч заканчивается, и прибой вдруг оказывается совсем рядом. Шум накатывает волной вместе с дружескими похлопываниями, обеспокоенными вопросами и расстроенными лицами. Назад отходит постепенно и потом снова. Мейсон улыбается. Мейсону больно. Мейсон ждёт непонятно чего. Нет, понятно, конечно. Фрэнк в раздевалке появляется почти сразу, с такой мягкой и понимающей улыбкой, будто и не проиграли. А взгляд, которым он мажет по беспомощно сидящему Маунту, нечитаем. Мейсон подбирается весь, отрепетированные слова почти соскальзывают с языка «Мне сказали, что травма пустяковая. Мне жаль, что так получилось. Прости». Но первые же тихие слова сбивают весь настрой. — Ты как? — Хорошо… Тренерская улыбка скупая и понимающая. В груди от неё болит сильнее, чем в чертовой ноге. И горячие пальцы, осторожно касающиеся плеча, дела совсем не улучшают. А потом прибой вдруг исчезает совсем, уходит вдруг в полную тишину, но пальцы остаются на его плече — удерживают, не держа. Мейсон вскидывает глаза, и чужое беспокойство вдруг обрушивается на него девятым валом вместе с тревогой, нежностью и лаской, и — — Я так волновался за тебя. Мейсон сглатывает вязко, в ушах стучит набатом. Он поднимается на дрожащие ноги, стараясь не наступать на больную, всем телом тянется точно росток к солнцу. — Все хорошо, мне сказали… А потом сильные руки обхватывают его плечи, сжимают крепко, и всё, что было вокруг, всё, что было до, все слова, которые он сказать хотел, исчезают вдруг бесследно в белом шуме. В раздевалке свет на полную, а у Мейсона под зажмуренными веками тьма кромешная, и в мозгах тьма, и в сердце вдруг воцаряется тьма — мазутно-черная, затмевающая всё. И только яркими всполохами признание на ухо хриплым голосом: — Я испугался за тебя. Я так рад, что всё хорошо. Мейсон, мальчик мой. Сухие губы касаются виска. Мейсон всхлипывает непроизвольно, звук рождается в горле, жалобный и тонкий, предательски громкий, и вместе со вздохом взрывает тишину раздевалки. — Ах… И тут же захлестывает паника, что он всё испортил. Что сейчас его отпустят, сейчас Фрэнк свои руки разожмет и выпустит его, а Мейсон сейчас ой как не уверен, что сможет стоять без него: не цепляясь за него, не обнимая его широкие, надежные плечи, не сжимая пальцы на его белоснежной рубашке. И дело не в больной ноге, просто… как стоять, как жить-то теперь, когда он знает, каково это, когда обнимают так, словно он самое ценное, самое дорогое. — Эй, все хорошо, мой хороший, родной мой — Лэмпард и не думает его отпускать. Вместо этого его горячие руки подтаскивают Мейсона еще ближе, стискивают еще крепче, как будто есть куда, так что Мейсону кажется, что он чувствует стук чужого сердца в грудной клетке. Открытая ладонь по спине проходит от шеи до поясницы, замирает нерешительно на копчике, ровно над поясом шорт, и пальцы вжимают в кожу ткань. Мейсон себя глиной чувствует, мягкой, податливой. Тело плавится, реагирует, глупое, с такой готовностью и отзывчивостью. Реагирует жаром во всем теле, на щеках и на шее, в груди и в паху. То, что раньше только во снах оставалось, то, что он стоном в подушку да судорожными движениями в простынь прятал, чтоб никто и никогда не узнал — и Фрэнк Лэмпард прежде всего. Но что уж теперь. Мейсон сдается. Утыкается носом ему в шею, и запах чужого, но такого знакомого парфюма кружит голову карнавальной каруселью. Стыд запоздало заливает щеки, но вот сейчас уже поздно, сейчас мосты сжигаются одним прикосновением губ к солоноватой коже и движением бедер навстречу, одним всхлипом: — Фрэнк, мне так жаль, я — — Тише, всё хорошо. Я понимаю. — Пожалуйста. Хриплый, прерывистый вздох, а потом прикосновение горячей, сухой ладони — словно по всем нервным окончанием сразу, как смычком по струнам, и тело поёт в ответ дрожью, а сам Мейсон — стоном. — Мой хороший, мой родной, мой мальчик. Сейчас. Судорожно, вслепую, быстро и очень, очень горячо, вспышками под закрытыми веками и шепотом на ухо. Мейсон и не знал, что так бывает: остро до боли, хорошо до крика. — Фрэнк… Судорогой сладкой вдруг прошивает всё тело, и он обмякает безвольно в чужих руках. — Тише, тише. Он не уверен, открыты или закрыты у него глаза, но сухие губы вдруг касаются его собственных, целомудренно, осторожно, и Мейсон видит яркие-яркие звезды на внутренней стороне век. — Не отпускай меня. Хотя бы еще минуту. — Не отпущу.