Lucky to die

      О её смерти трубили по всем каналам.       Конечно, такое событие для Парижа — в тёмной подворотне насмерть сбили девушку! Да не просто насмерть, а «почти в мясо», как сказал один из якобы «очевидцев» страшной трагедии.       Журналистам почему-то было плевать, что единственным свидетелем ДТП была Ледибаг. Ну и ещё немного Адриан Агрест, который в момент трагедии разговаривал с Маринетт по телефону, но он грубо послал всех при первых же попытках взять интервью, так что акулы пера безбожно импровизировали.       «Следователи предполагают покушение!» — вещала пергидрольная дикторша на фоне здания департамента полиции.       «Друзья девушки считают её гибель удавшейся попыткой суицида!» — пестрит статья в какой-то препаршивой газетёнке, которую зарёванная Аля сжимала в кулаке, снимая видео-опровержение в свой блог.       «Очевидцы рассказывают, что девушка была жива и просила о помощи!»       Маринетт едва не швырнула пульт в экран телевизора, из которого только что услышала очередной бред. Что же все эти «очевидцы» не поспешили ей помочь-то? Она яростно выжала кнопку выключения, с трудом сдерживая злость — всё-таки вещи были чужие. Будь она в своей комнате…       Тоска снова вспорола душу, перед глазами встали потухшие, вмиг потерявшие жизнь образы родителей, узнавших о смерти единственной дочки.       Глупый, глупый Адриан! Переполошил звонками всех, кого мог, не дал Ледибаг уйти из больницы, в которую она принесла переломанное тело. Чёрт бы побрал его умение идеально ориентироваться в местности и её собственную непредусмотрительность. Как же она не подумала, что Адриану не составит труда понять, в какую ближайшую больницу доставят подругу? Родители, Аля, Нино и он сам ворвались в могильно-тихий и непривычно пустой приёмный покой ровно тогда, когда закончившая осмотр девушка-врач в испачканном кровью костюме, покачав головой, сказала ей «Маринетт скончалась на месте».       Горькие слёзы покатились по её щекам.       Истошный вой мамы до сих пор стоял в ушах. Сабина плакала и кричала, умоляя спасти её девочку, отказывалась верить в смерть дочери. Она пыталась прорваться в бокс, где находилась Маринетт, но получила только пакет с вещами — окровавленной сумочкой, порванными самодельным свитером и джинсовыми шортами. В трясущуюся ладонь Тома санитар вложил пару её любимых серёжек-гвоздиков.       Маринетт вытерла рукой прорвавшиеся слёзы и надрывно всхлипнула, не в силах избавиться от воспоминаний о рыдающей Але, которая винила во всём себя. Нино держался чуть лучше, старался донести до неё, что нет в этом их вины, хотя сам едва ли верил в это. Ну что им стоило подкинуть подругу домой? Зачем послушались, почему позволили «прогуляться по свежему прохладному городу»?       Об этом же кричала Аля, упрекая себя между надрывами плача. Она билась в руках Нино, пытаясь вырваться, бессвязно умоляя героиню, которую боготворила столько лет, помочь её подруге. Маринетт бы отдала сейчас многое, чтобы забыть это. «Пожалуйста, Ледибаг, пожалуйста, помоги, пожалуйста…»       И то, с каким неверием и почти ненавистью Алья кричала на неё, услышав, что она бессильна. Как беззвучно заплакал Нино, сползая по стене, когда медсестра забрала Алю из его рук и куда-то увела. Как врач объясняла что-то прибавившим лет тридцать родителям.       — Ледибаг, — она внезапно повернулась к застывшей героине, — вам лучше уйти.       Ледибаг в ту же минуту послушалась совета, потому что невозможно было находиться рядом с близкими, оплакивающими её смерть. Справиться с тем, насколько ужасное горе принесла, Маринетт не могла. Проходя мимо мраморно-бледного Адриана, она не сдержалась и обронила снова тихое «прости», которое он даже не услышал.       

***

      Свернувшись в дрожащий комок прямо на полу, Маринетт уткнулась в колени и заскулила. Страшные в своём горе образы пробивались даже сквозь вспышки под зажмуренными глазами.       — Маринетт, не нужно так плакать, — робко начала Тикки, прижавшись к её щеке. — Это всё…       — Моя вина, — резко закончила Маринетт, перебив квами. Вцепившись руками в растрёпанные волосы, она с силой до боли их потянула. — Их страдания — это моя вина. Ты понимаешь, что будь я ответственнее, ничего бы не было?       Встав с пола, Маринетт шаткой походкой добрела до стеллажа, взяла с верхней полки плотный конверт и одним движением рассыпала его содержимое по кровати, стоящей у стены, истерично усмехнувшись.       — Видишь? Ты видишь?       С разлетевшихся фотографий ей улыбались родители, друзья и она сама. В окне дома, во дворе коллежа, в парке на прогулке — на этих треклятых бумажках была жизнь, которую несколько дней назад она оборвала собственными руками. Маринетт сквозь слёзы смотрела на снимки, сливающиеся в одно пятно.       — Не надо, — одёрнула её Тикки и заставила посмотреть в глаза. — Это только лишнее мучение для тебя самой.       Отвернувшись, Маринетт швырнула конверт подальше от себя.       — Тикки, — безжизненно позвала она, — трансформируй меня.       

***

      Кот не пришёл именно тогда, когда был нужнее воздуха. Она ведь нечасто его звала, неужели так сложно было хотя бы ответить смс-кой в пару слов? Именно в тот момент, когда Кот был единственным, кроме Тикки, от кого Маринетт Ледибаг могла бы получить нормальную поддержку, а не сухое «Хватит себя жалеть».       Но он, как назло, не приходил.       Когда с ведущих телеканалов на Ледибаг сыпались обвинения, что она не спасла юную девушку, отказавшись призывать Исцеление, именно Кот мог бы сказать ей, что её вины нет. Когда лишь чёртова маска давала хоть какую-то гарантию, что с родными будет всё хорошо, только Нуар мог бы найти самый маленький плюс в том, что ей нельзя её снимать, пусть сам и мечтал об обратном.       Снедаемая жалостью к себе, обидой на Кота и грызущим чувством несправедливости, Ледибаг бездумно летела над крышами, пока не застыла, как вкопанная, на крыше когда-то родного коллежа Франсуа-Дюпон. Сердце ухнуло вниз, остановившись; она забыла, как дышать и на кой вообще чёрт ей это делать, когда из пекарни выходят те, кого она так любит, одетые во всё чёрное.       Ледибаг съехала вниз по стене башни, за которой стояла, и, закрыв лицо руками, глухо заорала в ладони.       Сегодня похороны Маринетт Дюпен-Чен.       

***

      Объяснить своё истерично-нездоровое желание попасть на собственные похороны Маринетт не смогла бы при большом желании. Просто встала, выпрямилась, забросила йо-йо на другую крышу и умчалась в сторону городского кладбища.       Ледибаг не решилась зайти на отпевание в церковь; от одного только её вида, от осознания, о ком там сейчас скорбят, поперёк горла встали три ложки йогурта, наречённые полноценным завтраком. А потом, стоя на крыше церкви, она наблюдала за тем, как несут гроб, как опускают в могилу. Как плачущий отец поддерживает полубессознательную маму…       Слёзы подкатили вперемешку с ещё более сильной тошнотой.       Опустившись на колени, Ледибаг с болезненной жадностью запоминала происходящее, не смея отвести взгляда, будто пыталась наказать саму себя — смотри, что ты натворила, это всё по твоей вине.       Рядом с Нино и Альей напротив родителей стоял Адриан. Даже с того места, где она сидела, Ледибаг видела, как его пробивает крупная дрожь. Глубоко вдохнув, силясь успокоить собственные дрожащие руки, она закинула йо-йо на столб позади. Только что — хотя, скорее всего, ей показалось, — Адриан, будто почувствовав её взгляд, посмотрел прямо на неё. Не сказать, что Ледибаг собиралась уйти, не поговорив с мамой и папой родителями Маринетт, но эта навязанная самой себе необходимость стирала из головы все мысли.       Не убежать, зажмурившись, оказалось куда сложнее, чем продумать действия в своей голове. Кладбищенская земля будто бы жгла ступни сквозь костюм. При взгляде на родителей, сидящих на коленях возле холма свежей рассыпчатой земли, сжималось сердце, глаза защипало.       Больно.       Алья первая подошла с совершенно нелепым желанием извиниться за своё поведение в больнице. После этого Том и Сабина, обернувшись, увидели её, и назад дороги уже не было.       Все слова о соболезнованиях вмиг стали глупыми, пустыми, обесценившимися, и Ледибаг, присев рядом с ними, заплакала, не в силах больше держаться, сквозь слёзы и всхлипы бормоча сбивчивые извинения и соболезнования.       — Ты не виновата, — Том положил руку на её трясущееся плечо, и это для неё было сродни объятию папы, которого ей сейчас так не хватало. Сабина кивнула.       — Т-ты доставила Маринетт в больницу, — криво улыбнулась она мокрыми, распухшими от плача губами. — Спасибо, что попыталась спасти нашу доченьку.       Они отвернулись, даже в такой ситуации со свойственной им деликатностью давая понять, что больше ничего не хотят слышать. Ледибаг встала и уже собралась уйти, как увидела то, что ожидала меньше всего: на лавочке, расположенной около соседней могилы, сидел согнувшийся Адриан, вцепившись руками в волосы. С его носа и подбородка капали слёзы.       — Не трожь его, — раздался за её спиной тихий, но твёрдый голос. Обернувшись, она встретилась со строгим взглядом голубых глаз, обрамлённой сеткой выступивших сосудов. — Что ты тут делаешь?       — У меня встречный вопрос, — тихо произнесла Ледибаг, не отрывая взгляда от Адриана. — Почему… почему ты мне ничего не сказала?       Хлоя, шмыгнув носом, подавила в себе желание намотать её хвостики на кулак.       — Ты должна со всем этим разобраться, ясно? Мне плевать, каким образом, — прошипела она, оставляя озвученный до этого вопрос без ответа. — Ты обязана вернуться домой к родителям. Я, чёрт тебя дери, не собираюсь прожить оставшуюся жизнь с ощущением, что это я тебя убила.