Lucky to die

      Не видя ничего вокруг от слёз, Маринетт ввалилась в квартиру и едва не растянулась в коридоре, споткнувшись обо что-то. Что это и откуда оно тут взялось, ей думать сейчас совершенно не хотелось, да и не получалось особо — память услужливо подкидывала образы убитых горем родителей, бледной, как снег, Али, плачущего Адриана… Маринетт осела на пол, опять споткнувшись (на этот раз о какой-то объёмный пакет), и заскулила, уткнув лицо в колени.       Вспыхнул свет.       — Явилась, наконец, — раздался над её головой немного хриплый язвительный голос. — Мне всё равно, где ты шлялась, сожгу к чертям эти фотки, если ты ещё раз оставишь тут бардак.       Маринетт подняла опухшее лицо и вытерла слёзы. Нависшая над ней Хлоя пыталась выглядеть злой и возмущённой, но красные глаза и ещё немного дрожащая нижняя губа выдавали её с головой.       — Ты так и будешь тут сидеть на моих новых туфлях? — фыркнула она, складывая руки на груди. — Я ведь купила их ради особого случая, и это благодарность?       — Ну хватит, пожалуйста! — прикрикнула Маринетт, вставая. Она пошатнулась, но устояла, ухватившись за вовремя протянутую руку. — Почему ты мне не сказала?       — А зачем? — Хлоя пожала плечами, пропуская её вперёд. — Зачем тебе было об этом знать? Я надеялась, что ты хоть раз, как нормальный послушный жук, посидишь дома, как я тебе сказала, — она кивнула Маринетт на стул, а сама открыла холодильник и принялась там рыться. — Ты вообще можешь себе представить, скольких усилий мне стоило сделать так, чтобы пресса не просочилась на церемонию? И при всём этом не факт, что они не дежурили где-то поблизости. — Откопав недоеденный утром йогурт, она поставила его на стол перед Маринетт. — Ешь давай, чего смотришь? Мало того, что шумиху с твоей смертью подняли из-за Ледибаг — потому что, опять же, надо было меня слушать и не по крышам с тельцем летать. Так ты ещё и на похороны наведалась чёрт знает зачем.       — Это… случайно вышло, — сглотнула Маринетт и быстро продолжила, чтобы Хлоя не разразилась вновь. — Там… Когда в церкви… Гроб был закрытый?       — Да, — Хлоя кивнула, ставя на стол тарелку с сыром и гроздью винограда. — Я предложила это, как мы и планировали, но твои родители сначала были против. Алья с Адрианом настояли.       Маринетт замерла, не донеся до рта ложку, и йогурт ляпнул на джинсы, но ей было на это плевать. Ладно Аля… Но Адриан? Непонимание, закравшееся в неё ещё на кладбище, когда она увидела его слёзы, обострилось до предела. Она-то предполагала, что даже несмотря на их окрепшую дружбу, именно для Адриана её смерть окажется меньшим ударом. Именно поэтому в тот день она разговаривала с ним.       — Ты уже понимаешь, сколько раз ошиблась, да? — словно читая её мысли выдохнула Хлоя, прикрыв глаза. — Уговаривая не открывать гроб, они сказали, что «Маринетт по жизни всегда улыбалась, так пусть все запомнят её улыбку, а не разбитое лицо под слоем грима».       

***

      Хлоя стоически переждала истерику Маринетт, иногда желая сесть на пол и плакать вместе с ней. Она даже позволила ей уткнуться в её плечо — правда, буквально на пару минут, когда тащила до ванной умываться.       — Как будто ты тут самая несчастная, — ворчала Хлоя, выбрасывая ставший солёным от слёз йогурт. Маринетт сидела на стуле, куда она её усадила, и отсутствующим взглядом смотрела в стену. — Твои родители, оплакивающие единственную дочь, чувствуют себя гораздо лучше, конечно. Меня вон вообще Алья с похорон чуть не прогнала, когда я пришла — если бы Адриан не угомонил её…       — Хлоя, почему… — перебила Маринетт, схватив её за руку и посмотрев в глаза. — Почему Адриан так плакал на кладбище?       Отняв руку, Хлоя обняла себя на мгновение. От пустоты, безжизненности глаз Маринетт было не по себе.       — Ты ещё не видела его в церкви, — ответила она, немного помедлив.       — Не надо мне это рассказывать, прошу тебя, — шепнула Маринетт, смаргивая слёзы. — Просто ответь на мой вопрос.       — Я что, читаю его мысли по-твоему? — Хлоя вскинула брови, опираясь на стол и с каким-то почти вызовом глядя ей в глаза. — Маринетт была его подругой, и ты не хуже меня знаешь, как Адриан дружит. Для него друзья — почти центр вселенной, он отдаётся дружбе без остатка просто потому, что не умеет иначе, а ты заставила его стать свидетелем её смерти.       — Хватит так говорить обо мне! — надрывно вскрикнула Маринетт, не выдержав. — Я жива, я сижу перед тобой, между прочим!       — Вот именно, ты сидишь тут и жалеешь себя, вместо того, чтобы решать проблему! — парировала Хлоя. — Ещё раз повторяю, ты сегодня далеко не самая несчастная, — она поставила перед Маринетт чашку с коричневой жидкостью, налитой до половины. — Гораздо хуже тем, кто тебя сегодня хоронил.       Маринетт, поостыв, кивнула.       — И всё это — моя вина, — она, схватив чашку, залпом выпила почти всё её содержимое. Горло вмиг загорелось огнём; жар от этого огня разлился по телу, голова закружилась. — Что там было?       — Коньяк, — пробормотала опешившая Хлоя, прикрыв руками лицо.       Она вздохнула. Предполагалось, что Маринетт выпьет эти полчашки по глоточку и пойдёт спать — усталость и нервное потрясение были вполне нормальными для человека, который посетил собственные похороны, если подобная ситуация вообще может вписаться хоть в какие-то рамки нормальности. Но, судя по всему, спать она пойдёт немного раньше.       — Это была попытка меня споить?       — Нет, — снова вздохнула Хлоя, помогая осоловевшей Маринетт подняться со стула и отводя её в комнату. — Давай будем считать это за горячий чай перед сном.       

***

      Проснувшись утром, Маринетт не помнила почти ничего с того момента, как ушла с похорон. Чертыхнувшись, она села на постели — лучше бы и похороны тоже забыла. От смены положения закружилась голова; собрав глаза в кучу, Маринетт заметила на себе обеспокоенный взгляд Тикки.       — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила квами.       — Как человек, которого вчера похоронили, — съязвила она, обхватывая себя руками и заставляя подняться. Тикки покачала головой, но больше ничего говорить не стала, лишь тихонько полетела за ушедшей на кухню подопечной. — Никогда не думала, — Маринетт усмехнулась, прочитав оставленную Хлоей записку, — что после коньяка голова может так трезво соображать.       — И что ты решила? — Тикки внимательно посмотрела на неё, отложив взятое печеньице. — Что будем делать?       — Ждать Кота, — Маринетт пожала плечами. — Куда бы он ни запропастился, я подожду. Не думаю, что мне стоит искать Бражника в одиночку.       — Тогда почему ты не послушала меня, когда я говорила тебе рассказать ему о фотографиях? — укоризненно цокнула Тикки, всплеснув лапками. — Я уверена, вы бы вместе смогли придумать гораздо более… приемлемый вариант.       Поджав губы, Маринетт покачала головой и вытерла вновь подступившие слёзы. Она расстегнула бесформенную толстовку, которую когда-то у неё забыл Нино, а потом, поленившись забирать, объявил подарком, достала из внутреннего кармана сложенную вдвое фотографию. Взяв её, Тикки вытаращила глаза и удивлённо посмотрела на Маринетт.       — Когда это было? — воскликнула квами. На фото Кот Нуар целовал руку смеющейся Маринетт.       — Недавно, — ответила Маринетт. — Ты уже спала. Я забыла на балконе тарелку с сендвичем, и пробегающий мимо Кот решил так невовремя его у меня одолжить.       — Кто же знал… — шепнула Тикки, возвращая фотографию. Маринетт кивнула.       — Ну, а руки он каждой «леди» целует, — она грустно улыбнулась. — Я просто испугалась, понимаешь? Это же Кот, он ведь только притворяется паяцем. Расскажи я ему, и он бы мгновенно сложил два плюс два. И ему бы ничего не стоило кинуться в пекло, пока я отвернусь.       Маринетт убрала фотографию обратно, наглухо закуталась в толстовку и, опустившись на стул, откинула голову и прикрыла глаза. Тикки села на её плечо и мягко погладила по щеке; она не могла не согласиться со сказанным. Во всём Маринетт была права, а особенно в том, что Кот, узнав о нависшей над его Леди опасностью, думать головой перестал бы в тот же миг.       — Конечно, у нас — точнее, у Хлои, — была версия, что Кота могла бы разочаровать я-я, ведь он любит меня-Ледибаг, — внезапно заговорила Маринетт, не открывая глаз. — Но я сильно сомневаюсь, что он бы от меня отрёкся и оставил в беде.       — Он бы никогда так не поступил, — вздохнула Тикки. — Кот верный напарник, в этом весь он.       — В этом весь он, — эхом повторила Маринетт. — И сейчас Кот моя единственная надежда.