Lucky to die

      Услышав слова отмены трансформации, Кот растерялся. Ледибаг скрылась в облаке красно-розовых искр, и эти мгновения растянулись, будто бы время стало горькой смолой. Он не понимал, почему сейчас, когда их тайна — её тайна, если уж совсем точно, — была единственной ниточкой, единственным доказательством того, что когда-то была другая жизнь. Та беззаботная, полная приключений и влюблённости жизнь, когда была жива Маринетт, когда отец отдалялся, но не предавал.       От вспышек рябило в чувствительных глазах, и Кот прикрыл их буквально на секунду, а когда открыл…       Перед ним снова была Маринетт.       Бледная, ужасно уставшая, с тёмными кругами под глазами, потухшим взглядом и сбившимися кое-где в комок волосами. Толстовка Нино — которую он сначала забыл, а потом подарил, да, — висела на ней ещё сильнее, чем обычно. Даже джинсы на ней висели, как будто бы были чужими, хотя на левом бедре, ближе к коленке, было вышито сердечко — Маринетт ляпнула глазурью с какой-то сладости, а отстирать пятно не смогла…       — Да ты издеваешься надо мной?! — надрывно взревел Кот, зажмуриваясь до боли. — За что?!       Гортанно рыча, он оттолкнул сидящую рядом «Ледибаг», вложив в один толчок всю свою ненависть. Вскрикнув, она перевалилась за ограждение и упала на крышу, больно проехавшись по шершавому покрытию. Голова загудела от удара, а треск ткани, кажется, не примерещился — коленка и ладони пульсировали от боли в свезённых местах. Маринетт едва успела перевернуться на спину, когда на её горле сомкнулись когтистые пальцы.       — За что ты со мной так, скажи, Леди? — с шипением выплюнул Кот, прижимая её к крыше и чувствуя попытки вдохнуть. Он разжал пальцы — ровно на несколько секунд, которых хватило на рваный вдох. — Почему даже ненавистная тебе раньше Хлоя заслужила лучшего отношения, чем я?       Маринетт трепыхалась в стальной хватке Кота, безуспешно пытаясь освободиться. В глазах темнело, лёгкие горели от недостатка воздуха, в шею больно вонзались когти. Кот кричал что-то, то рычал прямо возле её лица — она не могла разобрать ни слова, но почувствовала несколько солёных капель, упавших на её пересохшие губы.       Когда Кот снова коротко разжал пальцы, Маринетт урвала спасительный вдох и прохрипела:       — Серьги, Котёнок…       Воспользовавшись его замешательством, она усилием воли заставила себя убрать руки с запястья его руки, сжимавшей горло, и заправила пряди за уши, обнажая пустые, без серёжек, мочки.       Окаменевший на мгновение Кот резко отпрянул, с ужасом глядя то на неё, то на собственные руки. Боковым зрением он случайно заметил две чёрные серёжки, одиноко блеснувшие в серебристо-сером водостоке.       Маринетт кашляла, дрожащими руками копаясь в широких карманах толстовки, пока, наконец, не вспомнила о том, что есть внутренний, потайной карман. Вытащив фотографию, она поползла к Коту, из остекленевших глаз которого катились по щекам слёзы.       — Это я, Адриан, Котёнок, клянусь, это я, — шептала она, дёргано подползая и протягивая ему снимок. — Клянусь, это я, Маринетт, прости меня за всё, прости, это правда я. Вот, помнишь? — сбивчиво продолжила она, когда Кот всё-таки взял снимок и сфокусировал на нём взгляд. — Ты тогда к-какао опрокинул моё и ворчал ещё, что сендвич же с тунцом, какое какао…       Кот дёрнулся, царапнув когтем по фотографии, и поднял глаза. Пробиваемая крупной дрожью Маринетт сидела напротив него, до побеления поджимая губы и ковыряя ногтями кожу на пальцах. Он рвано вдохнул, будто бы собираясь с силами, чтобы обнять ту, которую уже не надеялся увидеть никогда.       — Моя… моя Маринетт, — тихо выдохнул Кот, прижимая к себе Маринетт, рыдающую в его руках.       

***

      Они снова плакали вдвоём, как и далёкий час назад, когда Ледибаг спросила Кота Нуара, какое у него самое большое желание. Но если тогда со слезами они отпускали всё скопившееся напряжение, все страхи и пережитые опасности…       То теперь они просто дали волю своим чувствам.       Захлёбываясь и икая, Маринетт рассказала всё с самого начала, где-то подтверждая, где-то дополняя рассказ Габриэля на допросе. О том, как стала получать фотографии с записками, о том, как начала один за одним узнавать о происшествиях с близкими людьми, как однажды обнаружила на столе увесистый конверт и смогла, наконец, собрать всё воедино.       И о том, в каком страхе жила всё это время.       — Я полная идиотка, знаю, — всхлипнула Маринетт, прижимаясь щекой к плечу снявшего трансформацию Адриана. — Можно было придумать столько разных способов со всем разобраться, а я выбрала… Вот такой. Я была слишком напугана, хоть теперь я и понимаю, что это ни капельки не оправдание.       — Почему… — начал Адриан, облизнув пересохшие губы. — Почему Хлоя? Почему именно она?       — Я думала, ты догадаешься, — тихо ответила Маринетт, поглаживая его рукой по плечу. — Она единственная, кого не было на фотографиях. Я паниковала и не понимала, что мне делать, как не подвергнуть близких ещё большей опасности… А когда пришла к Хлое, она лишь хмыкнула и кинула в меня папкой с кучей доказательств того, что ей всё давно известно. Причём о нас обоих.       — Так вот, почему она назвала меня по имени в полиции, — кивнул Адриан сам себе. — Я не сразу обратил внимание, а потом уже не до этого было. Но почему ты не рассказала об этом мне-Коту? — будто опомнившись, спросил он. — Я ведь всегда тебя защищал, я уверен, мы бы придумали что-то…       — Вот поэтому и не рассказала, — горько улыбнулась Маринетт. — Наше с тобой фото я получила последним и так боялась, что ты тоже окажешься в том… списке. Твоё безрассудное желание защитить «свою Леди» ввергало меня в истерику несколько последних битв. Ты подставлялся, а у меня сердце замирало, я знала, что не справлюсь с эмоциями, если ты пострадаешь. А ведь если Бражник за мной следил, он бы сразу всё понял.       Она замолчала, и они провели в тишине несколько минут. Маринетт пыталась поверить, что всё происходящее — не один из её беспокойных снов, слушая гулкий медленный стук сердца Адриана.       — Маринетт, — немного замявшись, позвал он, расцепив объятия и сев так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Ещё один вопрос. Не уверен, что хочу знать это, но… Тот твой звонок перед «смертью»… Почему… я?       Маринетт отвела взгляд. Она догадывалась, что Адриан спросит об этом — конечно, он не мог не спросить. Сколько бы ни прошло времени и что бы ни случалось, она любила его, и когда решила, что именно с ним будет разговаривать в момент своей гибели, ей было нестерпимо больно — слишком высок был риск всё провалить и больше никогда не иметь возможность даже просто поговорить с Адрианом, не то что быть вместе. А теперь, когда она знала о его невысказанных чувствах к ней, то отчаянно боялась раскрыть ему правду. Да и всё равно этого недостаточно — даже если бы любви у Адриана к ней не было, дружить, как он, не умел больше никто.       — Адриан, прости, — снова всхлипнула она вместо ответа, — прости меня, пожалуйста… Я тогда… я не знала ведь, даже предположить не могла… Я думала… — Маринетт резко вдохнула, пытаясь успокоиться, но не смогла, и вместо слов вырывались лишь надрывные рыдания: — Я д-думала, что ты… Тебе будет… будет проще, чем… остальным… Я же не знала, Ад-дриан, прости!.. Я такая д-дура, я ничего не замечала, хотя сам-ма любила тебя столько лет…       Адриан застыл на несколько мгновений, пока Маринетт, сотрясаясь, рыдала в его плечо. Она думала, что он легче перенесёт её смерть?.. Что же он ей сделал такого, чтобы вот так… «Скорее, чего ты не сделал», — прозвучал в его голове голос Плагга. А сразу за этой мыслью ворвались последние её слова.       «Любила тебя столько лет…»       В один из дней после похорон Алья рассказала ему, что Маринетт по самые хвостики влюблена в него с самого первого дня в коллеже. Про тот зонт, о котором Адриан быстро забыл, но который был Маринетт так дорог, что она не смогла его отдать. Про всё то, что он по своей наивности считал просто искренними проявлениями чувств. Про шарф, про валентинки, про подарки… А он всё это не замечал, пока не стало поздно.       — Пожалуйста, Адриан, прости меня, — снова зашептала Маринетт, едва ей удалось хоть немного успокоиться. — Я так боялась, что всё сорвётся, что я больше не увижу тебя…       Только почувствовав, как воротник давит на горло, Адриан понял, что она вцепилась в него изо всех сил, а он… просто сидит. Её пальцы сжались на его футболке, ткань натянулась едва ли не до треска.       — Я не буду скрывать, мне невыносимо больно было услышать от тебя это, — тихо сказал он. Маринетт свернулась в дрожащий комок, будто ожидала самого страшного сейчас, когда всё позади. — Но в этом есть доля моей вины. Я должен был поговорить с тобой и всё рассказать, — Адриан сжал переносицу пальцами, а другой рукой снова прижал Маринетт к себе. — Я был слишком счастлив, чтобы хоть на секунду предположить, что могу… не успеть.       — Т-ты… простишь меня? — с трудом отпустив его футболку, Маринетт выпрямилась, безостановочно всхлипывая.       — Уже простил, — ответил Адриан, и уголки его губ приподнялись в чуть заметной улыбке. — Не могу не простить, только не после того, как один раз тебя потерял.       

***

      Возвращаться домой Маринетт решила только после того, как все дела будут точно завершены, а они выспятся хоть немножко. Найдя в сумерках квартирку на окраине, в которой провела самые страшные дни в своей жизни, она наспех приготовила поздний ужин из того, что нашла в холодильнике, пока Адриан был в душе. Он не хотел уходить от неё даже в ванную — вроде бы пытался паясничать, но Маринетт отчётливо видела плещущийся в его глазах страх.       — Я не исчезну, Котёнок, — сказала она, вложив столько ласки, сколько было возможно. А потом включила притворную строгость Ледибаг: — Я люблю тебя, но наши отношения ещё не достигли того уровня, когда мы можем принимать совместный душ.       Адриан покраснел и ретировался в ванную, пробулькав что-то невразумительное. Получасовую разлуку он компенсировал тем, что спать они завалились всё-таки вместе.       Мысли о предстоящей встрече с родителями буквально разбудили Маринетт следующим утром. В голове смешивались нетерпение и липкий страх — она ведь понимала, насколько ужасно поступила. Простят ли мама и папа ей такую ложь? Согласятся ли они вообще поговорить? Может, они уже смирились с её гибелью и не захотят, чтобы она вернулась? Проснувшийся от всхлипов Адриан обещал, что обязательно пойдёт с ней, если понадобится — заставит Тома и Сабину выслушать её.       И уверял, что её чудесные родители смогут понять мотивы и простить за всё свою единственную любимую дочку.       — В конце концов, ты же сама видела, как они горюют, — сказал он, когда Маринетт в очередной раз собралась расплакаться. — И они не использовали тебя в своих опасных играх, в отличие от моего отца.       — Господи, — Маринетт закрыла лицо руками и покачала головой. Слова Адриана пустили мурашки по телу. — Я до сих пор поверить не могу. Твой папа так спокойно об этом говорил… Не понимаю, я даже представить не могу, как он решился на это! Он ведь так тебя любил…       — Ты знаешь, в редкие минуты нашего общения он всегда говорил, как хотел бы вернуть мне маму, — с грустью в голосе произнёс Адриан, бездумно накручивая на палец распущенную прядь волос сидящей рядом Маринетт. — А когда на меня напала «бешеная фанатка с кислотой», он так переживал, ты бы видела… Так что… Если честно, я тоже не понимаю, но только того, где теперь мой настоящий отец. И есть ли он у меня.       — Нельзя терять надежду, Адриан, — сказала Маринетт, переплетая их пальцы. — Ты же читал предварительное заключение… Твоему папе обязательно помогут. Он ведь… Твоя семья. И я думаю, — она запнулась, сглотнув всхлип, — мы должны попробовать его простить.       — И ты говоришь это после всего этого?!       — Технически, во «всём этом» больше моей вины, — Маринетт пожала плечами, вытирая глаза. — Можно было придумать множество других вариантов разрешения этой ситуации, но…       — …кого-то просто пчела в одно место жалила и не давала здраво мыслить.       Привалившаяся к дверному косяку Хлоя похихикала над тем, как перепугались и подпрыгнули вместе с диваном Адриан и Маринетт, едко прокомментировала их невнимательность (серьёзно, как можно было не услышать ключи в замке?) и отправилась на кухню, совершенно игнорируя летящие в спину возмущения.       — Тебе налить твой любимый чай или обычный? — ухмыльнулась она, когда Маринетт, умывшись, вышла из ванной. В ответ на скорченную рожицу Хлоя показала язык.       — Не думал, что на вашей «конспиративной» квартире всё продумано вплоть до любимых сортов чая, — задумчиво сказал Адриан, снова оглядывая нехитрое убранство кухни.       — Да ничего у нас не продумано, — Хлоя показушно закатила глаза, кидая на стол коробку с самым обычным пакетированным чаем. — Её любимый чай в последнее время…       — Это не мой любимый чай!       — …коньяк, — ехидно закончила Хлоя, с удовольствием глядя на вытянувшееся лицо Адриана. — Полкружки залпом может выпить!       — Это было один раз после моих собственных похорон, — мрачно отозвалась Маринетт, садясь поближе к Адриану. Он не хотел отпускать её слишком далеко от себя, да и не то чтобы кто-то имел возражения. — И то только потому что вот эта дамочка, — она кивнула на Хлою, — дала мне кружку и сказала выпить. Что? Я вообще думала, что там вода.       Адриан с Хлоей переглянулись и рассмеялись — звонко, заливисто и так заразительно, что Маринетт не смогла удержаться и засмеялась тоже.       — Я всё забываю спросить, — отсмеявшись, опомнилась она. — Что насчёт Сабрины? Вам вроде должны были дать ответ на днях.       — Речь о шраме от ранения, — пояснила Хлоя для Адриана, отпивая чай. — Да, звонили из клиники. Сказали, нужно дождаться полного заживления, а потом, вполне возможно, шрам удастся свести совсем.       Маринетт облегчённо улыбнулась — хоть она и понимала, что её прямой вины в происшествиях с близкими и друзьями нет, всё это ужасно не давало ей покоя. Но они постепенно устраняли последствия, хотя её до сих пор удивляло, что Хлоя взялась помогать и с этим.       — У меня, кстати, встречный вопрос: когда ты собираешься пойти к Алье и всё ей рассказать? К твоему сведению, её уже отпустили домой.       Хлоя спросила об этом так непринуждённо — даже бутерброд дожевать не соизволила, — что Маринетт стало ещё больше не по себе. Конечно, она думала и об этом. Не могла не думать, потому что разоблачение перед Алей представлялось таким же страшным, как и перед родителями — она так винила себя в её смерти, столько пережила, рисковала жизнью ради памяти лучшей подруги… Голову никак не покидала мысль, что Алю её «возвращение» добьёт.       И это оказалось абсолютной правдой.       

***

      Алья встретила их бледная, расстроенная, с закреплённой в поддерживателе рукой. Она уже успела пообщаться с полицией, и офицеры подтвердили факты о непричастности Габриэля Агреста к смерти её лучшей подруги.       — Проходите, — безразлично пожала плечами она, пропуская Ледибаг и Кота Нуара в гостиную. У Маринетт от тоски и страха сжалось сердце — на стенах по-прежнему висели их совместные фотографии, и ни на одной из них её не перечеркнула чёрная траурная полоска. Сняв очки и устроившись на диване напротив героев — Кот был как-то непривычно спокоен, учитывая всё на них навалившееся, — Алья откинулась на подушку и прикрыла глаза.       — Вы узнали что-то новое о смерти Маринетт?       Ледибаг резко вдохнула и сжала кулаки, до боли стискивая зубы. Как… вообще сообщают подобные новости? Что она должна сказать, с чего начать?       — Узнали, — тихо сказала она, переглянувшись с Котом. И уже привычным движением расстегнула замки на серёжках.       …Краска схлынула с лица, на голову будто обрушился пыльный мешок. Алья почувствовала, как глаза затягивает пеленой слёз, а из груди готов был вырваться крик. Поднявшись, на дрожащих ногах она подошла к подскочившей Маринетт и встала напротив, вытирая слёзы.       — М-маринетт? — хрипло шепнула она, сминая свободной рукой ткань мешковатой футболки. — Т-ты… Ледибаг… Это ты?       Маринетт смогла лишь кивнуть; несколько слезинок сорвались и упали на пол. Она сквозь всхлипы стала бормотать сбивчивые объяснения, умоляла её выслушать, кляла себя последними словами и постоянно просила прощения.       Звонкая пощёчина прервала её на полуслове, заставив стоящего чуть позади Кота вздрогнуть от неожиданности. Маринетт схватилась за горящую щёку и, словно очнувшись, взглянула Алье в глаза.       — Зачем нужно было столько лгать? — прошипела та, сжимая кулак. — Зачем?!       — Аля, я… Я только хотела… Я виновата во всём, что случалось, — забормотала Маринетт, не отнимая руки от лица. — Мне нужно было вас защитить.       — Ты знал? — рыкнула Алья, обращаясь к Коту. — Хоть ты не ври, знал?       Кот даже не успел ответить, когда она вдруг закричала сквозь слёзы.       — Убирайся! Убирайся отсюда! — Алья то толкала Маринетт свободной рукой, то кидала в них, что могла схватить. — Убирайся, для меня ты умерла! Утонула в своей лжи!       Когда за ними захлопнулась дверь, Маринетт рыдала в голос, закрывая руками рот. Растерянный Адриан осторожно вернул ей серьги и отвёл её подальше, шёпотом попросив Плагга написать Нино, чтобы тот срочно пришёл к Алье. Тихо завибрировал телефон Ледибаг, но Маринетт не обратила на это внимания; Адриан выудил его из кармана её толстовки: звонила Хлоя.       — Давай успокаивай её как хочешь и побыстрее, — требовательно сказала она, выслушав его рассказ. — Я стою на пороге дома родителей Маринетт и собираюсь им сообщить, что у Ледибаг для них важные новости.