В объятиях белых хризантем

      — Детка, какие у тебя красивые глазки, точно весенние лепесточки, — сказал мужчина в малиновом пиджаке, пережевывая дымящуюся папироску меж золотых зубов. — И сама ты такая маленькая, миленькая. Скажи, сколько осталось жить вон тому дяденьке?       Он ткнул пальцем в сторону кафе напротив, где за столиком обедал пузатый лысый мужчина в темных очках. Неуверенно взглянув туда, она почувствовала легкое головокружение, но быстро взяла себя в руки.       — Четвертое марта… ему выстрелят в голову.       — Этого года?       Она кивнула.       Мужчина резко оживился, громко расхохотавшись и принявшись чесать щетину.       — Отлично! Я подготовлюсь заранее, и когда все будут в растерянности — тут же подомну под себя всю их банду, — заговорил он вслух, широко улыбаясь. — Детка, какое мороженое хочешь?       — Со смородиной, — ответила она, радуясь, что смогла хоть чем-то его осчастливить.       — Принесите сюда мороженое! — гаркнул мужчина. — И вот, — он достал из кармана две купюры и сунул ей, — держи. Ты уже достаточно взрослая, чтобы брать плату за помощь. Сегодня я добрый: научу тебя, как делать бизнес.

***

      — Какая милашка! Ида, только посмотри, — наклонившись, восхитилась светловолосая девушка с яркими глянцевыми губами и грудью, едва удерживавшейся в декольте.       Брюнетка рядом, жующая жвачку, приподняла солнцезащитные очки и оценивающе оглядела ее. Губы у брюнетки тоже блестели, будто залитые сахарным сиропом.       — Ребенок как ребенок, — фыркнула она. — Бланка, давай быстрее, у нас мало времени.       Присев на корточки, Бланка приобняла девочку и указала пальцем на старика в дорогом костюме, разговаривавшего с таким же дряхлым собеседником.       — Скажи, деточка, сколько осталось моему любимому мужу? Я за него ужасно беспокоюсь, хочу знать заранее.       Стоило ей взглянуть на старика, как к горлу подступила тошнота. В последнее время способность давалась все тяжелее: чем чаще она заглядывала в чужую судьбу, тем хуже себя чувствовала. И окружающим рядом с ней становилось не по себе. Бланка тут же сморщилась и резко отпрянула, поднимаясь на ноги.       — Двадцатое июня… через пять лет, — выдохнула она.       — Черт! — выругалась Бланка. — Еще целых пять лет!       Стоящая рядом Ида выплюнула жвачку и закурила. Сигарета у нее была крепкая, импортная; сизое облако тут же обволокло их.       — А тот, что рядом с ним? — спросила Бланка, скрестив руки.       Она вздохнула, ей становилось нехорошо.       — Одиннадцать лет.       Бланка некрасиво сплюнула, вытащила из красного кошелька несколько купюр и бросила их ей под ноги. Взяв Иду под руку, она резко развернулась на каблуках, и обе поцокали в сторону дряхлых стариков. Она молча наклонилась, подобрала деньги и пересчитала.

***

      — Антония! Антония! — плакала мать, сидя за столом.       Потирая следы от отцовского ремня на своих руках и ногах — немногое, что от него осталось — она стояла в углу и равнодушно наблюдала за сценой. За столом рядом с матерью сидели участковый и дядя Драган, мамин брат, который работал начальником колонии.       — Мы же даже вступили в эту организацию… ну, которая защищает таких, как она, — мать обратилась к мужчинам. — И все как об стенку горох! На кой нужна эта защита, если мой ребенок целый год торговал своей причудой, а мы никто не знал! Никто что-то не приехал ее защищать!       Она мысленно усмехнулась. Мать наивно полагала, что все началось только год назад. На самом деле именно к этому времени ее имя уже приобрело широкую известность в Подаца.       — Полных лет сколько? — спросил участковый, заполняя бумаги.       — Пятнадцать, — ответил за нее дядя Драган. — Слушай, ну договоримся: шесть месяцев в детской колонии посидит, потом выйдет как шелковая. Я ее потом пристрою в нормальную школу.       Услышав его, мать взвилась.       — Колонию?! Не смей отправлять моего ребенка за решетку! Она не преступница!       — Это уже решит суд, — спокойно ответил дядя Драган. — Отмазать не выйдет: поймали с поличным, да еще и свидетели есть. Я могу только сократить срок и потом забрать ее на воспитание себе.       Она по-прежнему молчала в углу, слушая развернувшийся скандал взрослых и думая о том, какой же красивый за окном закат. Она бы с удовольствием сейчас выбежала на улицу, забралась бы на крышу, вытащила бы из кармана пачку сигарет и закурила.       — Тогда в организацию ничего не докладываем? — уточнил участковый.

***

      — Все, — сказал дядя Драган, потрясая перед ней бумагами. — Забудь про Антонию Перкович. Теперь ты Мирна. Мирна Новак. Записи о тебе я везде уничтожил, на всякий случай. Прежняя ты не более, чем городская легенда.       — И с хера ли мне это нужно? — плюнула Мирна, нагло откинувшись на спинку стула.       Они вновь сидели на той же кухне, поседевшая за полгода мать вытянулась в лице. Руки у нее задрожали, а глаза заметались. Дядя Драган не церемонился: отвесил ей звонкий подзатыльник.       — Ты больше не в колонии! — рявкнул он. — Веди себя прилично, как девочка! Нужно это тебе для того, чтобы не искалечить жизнь. Куда тебя возьмут с таким прошлым? Кому ты будешь нужна? Даже замуж не возьмут!       Мирна холодно усмехнулась:       — Моя жизнь и так искалечена.       — Еще нет, — резко оборвал ее дядя. — Тебе только шестнадцать, у тебя все только начинается. А чтобы ты не вернулась к прежнему занятию, я решил отправить тебя учиться за границу.       — Куда? — воскликнула мать. — Я и так свою дочь полгода не видела, а ты хочешь вновь ее отнять?       — Анита, угомонись. — раздраженно бросил дядя Драган. — Не парь мне мозги! Мирна отправится в Германию учиться на героя. Ей это будет полезно, там ее перевоспитают, а здесь ей одна дорога — на вторую ходку.       — Знаешь, что самое ужасное, Антония? — обратилась к ней мать. — Что ты не чувствуешь ни капельки стыда. Тебе все равно, что ты всех нас опозорила! Никчемная дура!       В тот же Мирна закашлялась, ощутив навязанный маминой причудой стыд. Чувство было настолько неприятное, невыносимое, что она вскочила из-за стола и выбежала из дома. Шесть проведенных в колонии месяцев показались ей адом. Ей пришлось пройти через унижение, притеснение, пару раз подраться, за что попасть в дисциплинарный изолятор, а еще голодать. Вопреки телевизионным картинкам, в колонии кормили плохо, а курить она начала на постоянной основе. Только так ей удавалось сбросить стресс и вернуть голове ясность.       Вспомнив это, Мирна вытащила из кармана сигарету и закурила. Германия? Что ж, Германия. Ей было уже все равно.

***

      — Как тебя зовут? — спросил парень.       Он был высоким, светловолосым, с потрясающе голубыми глазами. Стоило лишь взглянуть на него, как сердце Мирны забилось быстрее. Она узнала его сразу: Йорг Майер, один из лучших учеников Берлинской геройской академии. Ходили слухи, что его семья владела крупной строительной фирмой.       — Я Мирна Новак, — ответила она на ломаном немецком, который спешно выучила с репетитором. — Я из Хорватии.       — Приятно познакомиться! — улыбнулся он. — А я Йорг, местный. Слушай, что делаешь в субботу? Может, сходим в кино?       Сердце готово было вырваться из груди. Все это походило на сказку: один из самых популярных мальчиков школы не просто обратил на нее внимание — пригласил на свидание! Дядя Драган оказался прав: ее жизнь не была сломана, все самое интересное действительно только начиналось. Она впервые по-настоящему почувствовала благодарность к нему: если бы не он, неизвестно, где бы она оказалась.       — С удовольствием! — ответила Мирна.

***

      — Ты выйдешь за меня? — спросил Йорг, опускаясь на одно колено.       Он был в строгом черном костюме, она — в длинном розовом платье. Сегодня было Рождество: время чудес, нарядных елок, подарков и семейного тепла. Мирна понимала, что все к этому шло, — Йорг уже давно клялся ей в вечной любви, — но все равно не сдержала слез. Тонкое кольцо со сверкающим камнем стало символом ее счастья, рубежом, за которым начиналась новая жизнь.       Закивав, она попыталась ладонями прикрыть заплаканное лицо. Йорг вынул кольцо из коробочки и аккуратно надел его ей на безымянный палец. Ее взяли замуж. Она оказалась нужна.       — Я люблю тебя, Йорг.       — Я тоже тебя, Мирна.       «Антония…» — добавила она про себя. — «Я тоже тебя, Антония».

***

      — Антония Перкович. Тебе знакомо это имя? — капитан Качар хитро прищурился. — Это же твое настоящее имя, так ведь? Ты его сменила, потому что в прошлом продавала свои предсказания бандитам, черным риэлторам, молоденьким женам богатеев и даже банкирам. Ведь легко предсказать черную полосу в чьем-то бизнесе, если знаешь дату смерти его владельца, согласись?       Не поднимая глаз со стола, который она уже долго рассматривала, Мирна не ответила. Задержание и следственный изолятор принесли ей массу воспоминаний, тягостных и светлых. Впервые за тринадцать лет она снова услышала покрытое слоем лжи имя.       Антония.       Этой девочки никогда не существовало. Она не более, чем городская легенда.       «Кто же мог меня подставить?» — размышляла она. — «Очевидно, это был Томас. Посмертное наследие Йорга встало у него поперек горла. Еще бы, никто из их семьи не хотел делить фирму с посторонней. А еще он знает про Шоту. Наверняка все рассчитал: и порекомендовать меня для сделки, и сдать организации. Я давно подозревала, что он под меня роет. Вот и дождалась. Надо хранить молчание. Я не знаю, сколько им известно.».       — Не хочешь поговорить? — нарочито грустным тоном спросил Качар.       Его звали Людевит. Имя больше подходило актеру или певцу, чем капитану международной организации по защите причуд.       На следующий день выяснилось, что Мирна ошибалась. В комнате для свиданий ее ждал мистер Петерс — юрист, лично присланный Томасом Майером.       — Разве ему не выгодно отправить меня за решетку, чтобы вычеркнуть из Майер Конструктьон?       — Что вы, госпожа Новак, — искренне удивился Петерс, садясь рядом и беря ее за руку. — Он просил передать, что тоже уважает память своего брата и если поступит с вами так подло, то не сможет оправдаться перед ним на том свете. Вас здесь не обижают?       «Значит, Сасаки Мираи», — заключила она. — «Он видел мое будущее и знал, что за сделку мы тут проворачиваем. Наверняка покопался в прошлом и передал все в IOPSQ. Получив от него письмо, логично, что они так быстро отреагировали.».       — Не обижают, мистер Петерс, — слабо улыбнулась Мирна. — Только допрашивают.       Юрист поспешил ее приободрить.       — Мы решим эту проблему, можете быть спокойны.       Неожиданно сжав его руку, Мирна тихо, но жестко прошипела:       — Я не пойду за решетку. Ни за что.       Вздрогнув, Петерс осторожно высвободил ладонь.       — Никто вас не бросит. Давайте обсудим стратегию.

***

      У Шоты все валилось из рук. Проснувшись с трудом, он еле заставил себя выбраться из постели, умыться, выпить кофе и отправиться в школу. На следующие день после ареста Мирны в учительской стоял балаган. Никто ничего не понимал, все обсуждали невероятное событие: одни ахали и сокрушались, другие разводили руками, третьи пытались подготовиться к урокам. Шота был среди последних.       Стоило ему войти в учительскую, как коллеги облепили его с раздражающими расспросами. Но его не выводило из себя их чрезмерное любопытство — он был зол, потому что ему нечего было ответить. Он сам ничего не знал.       Уроки шли из рук вон плохо: он постоянно отвлекался, забывал материал, а на практических и вовсе так задумался, что едва не допустил травмоопасную ситуацию.       На обеде он с Сущим Миком решили поехать в кафе: находиться внутри стен школы стало невыносимо. На первом этаже сновали полицейские и офицеры IOPSQ, пугая учеников и персонал; бухгалтерию блокировала налоговая, сотрудники смеялись от истерики, пытаясь совмещать отчетность по закрытию квартала с допросами; учителей уже по одному вызывали на беседы, и скоро очередь дошла бы и до Айзавы. Признаться, он и сам ждал этот момент с нетерпением: хотел задать встречные вопросы об аресте Мирны.       Директор Незу ходил мрачнее тучи, но перед полицией держался холодно и достойно, словно произошло чудовищное недоразумение.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Хизаши, переворачивая овощи на гриле.       Шота пожал плечами, не ответив. Он заказал себе небольшую порцию жареной рыбы с рисом, но так и не смог притронуться к еде. Его воротило даже от запаха.       — Почему Новак-сан арестовали? — нахмурился Хизаши. — Не верится… неужели она на самом деле преступница? Ты что-нибудь об этом знаешь, Айзава?       — Нет.       Шота чувствовал, что разговор давался ему с трудом. Мысль о том, что Мирна не просто помогала директору получить полигон через отчетность, а действительно занималась мошенничеством и коммерческим подкупом, никак не укладывалась в голове. И что самое страшное — директор Незу, похоже, все это время был частью этой сделки. Возможно, он даже был тем, кто это организовал.       В памяти всплыло досье, которое прислал Цукаучи. В нем говорилось, что Мирна после окончания академии успела поработать в нескольких компаниях-поставщиках геройского оборудования и даже в других академиях. Похоже, подобные схемы она проворачивала не впервые. Теперь все вставало на свои места.       И все это время она обманывала его, так искусно, ни разу не обмолвившись об этой важной детали своего прошлого. Шоте стало тошно. Он еще вспомнил, как она тогда странно отреагировала на его шутку про тюрьму, и впервые усомнился в искренности ее ответа. Что, если даже ее досье — подделка? Вдруг даже имя Мирна Новак — просто ширма, за которой скрывается совсем другой человек?       — Эй, дыши! — Хизаши схватил его за руку. — Все будет хорошо, я уверен!       Шота моргнул, осознав, до какого абсурда довели его собственные мысли. Нужно было успокоиться, заставить себя поесть и вернуться в школу, чтобы взять себя в руки и довести последние уроки.       — Ямада, почему ты так уверен, что все будет хорошо? — спросил он, беря в руки палочки.       — Потому что я знаю Новак. Она хороший человек. Мы оба это знаем.       «Он прав», — подумал Шота. — «Тот, кто спас жизнь ребенка, не может быть злодеем».       Но даже эта мысль звучала теперь неуверенно.              В кабинете допросов было холодно, словно они находились в тюрьме, а не в полицейском участке. Лампа под потолком тускло жужжала, и свет от нее белым пятном падал на стол. Шота заметил, что пальцы дрожат. То ли от холода, то ли от того, что он не спал уже почти двое суток.       Дверь открылась; вошел рослый, внушительный мужчина с острыми скулами и темными глазами.       — Капитан Людевит Качар, капитан IOPSQ, — представился он на английском. — Кофе?       Шота покачал головой. Качар пожал плечами и, выйдя, вскоре вернулся с бумажным стаканчиком американо.       — Правильно сделал, что отказался, — усмехнулся он, присаживаясь напротив. — Кофе здесь средний. Не для таких ценителей, как я. Ты вот какой любишь? Мне нравятся сорта из Эфиопии.       Качар говорил легко, почти дружелюбно, словно это была не допросная, а уютное кафе, где люди обсуждают погоду и спорт. Шота не ответил.       — Мирна Новак очень красивая женщина, а я в них тоже знаю толк. В кофе и в женщинах. Ты со мной согласен? — заметил Людевит Качар, лукаво прищурившись. — Вы ведь встречаетесь, не так ли?       — Так, — ответил Шота. — В чем ее обвиняют?       — Ты знаешь, что твоя девушка является одним из ключевых акционеров Майер Конструктьон?       — Что? — Шота даже не понял, что произнес это вслух.       — Ее жених, легендарный Йорг Майер с геройским именем Берлинский Молот, должно быть, предчувствуя скорую смерть, завещал ей свои тридцать пять процентов акций компании. Таким образом, Новак устроилась в Юэй, чтобы организовать тендер на строительство полигонов с заранее известным победителем. Победителем, естественно, должна была стать немецкая компания Майер Конструктьон.       Эти слова осели в голове холодной тяжестью. Он смутно догадывался, что Мирна связана с подрядчиком, но не так... не настолько.       «Они не знают», — вдруг понял он. — «На самом деле она была здесь раньше, еще до тендера, на этапе подготовки отчетов о непригодности старого полигона и его отрицательное влияние на успеваемость учеников».       Стоило ли сказать им об этом? Как законопослушный гражданин страны, как герой и преподаватель будущих героев, Шота обязан был сообщать полиции о любой незаконной деятельности. Но язык не поворачивался, сделавшись каким-то тяжелым и неприятным. Если из-за него Мирна сядет в тюрьму, сможет ли он дальше спокойно жить, ни в чем себя не обвиняя?       Перед глазами всплыло ее лицо: зеленые глаза, чуть дрожащие губы, нахмуренные брови. В его мыслях она собиралась заплакать, но так и не сделала этого. Шота вспомнил ее ночной звонок. Снова видел ее — ту самую, что молилась за жизнь ребенка, когда сама уже не могла держаться на ногах.       На фестивале Обон они уже перешли на новый уровень их отношений, и дорога назад выглядела туманной и неправильной. Шота хотел быть с ней, но он слишком многое о ней не знал.       Капитан Качар, заметив его состояние, решил сменить тему.       — Мирна что-то рассказывала тебе о своем прошлом?       — Да, — заговорил Шота, силой сдавливая руки в кулаки.       — Расскажешь?       — Она говорила, что сама не из Загреба, из какой-то деревни, название не помню.       — Подаца?       — Точно. Еще о своей причуде и о причуде своих родителей.       — Какие были у них причуды? — заинтересовался Людевит, придвинувшись ближе.       — Мать была эмпатом, а отец мог проникать в сознание других людей.       — Невероятно! — отчего-то обрадовался Людевит. — Скажи мне, имя Антония Перкович тебе о чем-нибудь говорит?       — Нет, — быстро ответил Шота.       Качар задумался, что-то внося в блокнот своего телефона.       — Ясно.       — А кто это?       — Можешь спросить у нее об этом сам, ты ведь хотел с ней увидеться? Скоро как раз прибудет ее адвокат.       Выйдя из допросной, Шоту сопроводили по узкому коридору в другую комнату, где уже сидел адвокат, знакомый ему из больницы. Вновь почувствовав внутренний укол, он остался стоять у дверей. Значит, вторым мужчиной в больнице был сам Томас Майер, но кто тогда был третьим? Его охранник?       Адвокат дежурно ему улыбнулся и тут же вновь принял серьезный вид. Дверь с металлическим лязгом открылась, и в комнату ввели Мирну — унизительно закованную в наручники. За неделю ареста она заметно исхудала, побледнела; ввалившиеся щеки заострили скулы, а впавшие глаза болезненно блестели. Шоте стало стыдно. Он ни разу не подумал, что в изоляторе с ней могут обращаться жестоко. Признаться, прежде он всегда был по другую сторону допросного стола — не подозреваемым, а пострадавшим.       Мирна встретилась с ним взглядом, смутилась и попыталась улыбнуться. От ее измученного вида сердце у Шоты облилось кровью. Несмотря на все обвинения, она оставалась для него любимой женщиной, и только сейчас, увидев ее вживую, он по-настоящему это понял.       — Привет, — прошептала Мирна.       Шота шагнул ближе.       — Я дам вам пять минут, — сказал адвокат по-английски. — Все равно не понимаю японский.       — У тебя здесь все в порядке? — тихо спросил Шота, проводя ладонью по ее волосам.       Мирна кивнула и прижалась к его руке.       — Меня только что допросили.       Напрягшись, Мирна внимательно на него посмотрела, ожидая продолжения. Шота хмыкнул.       — Мне нечего сказать им, я же ничего и не знаю.       Голос прозвучал резче, чем он хотел. Мирна нахмурилась и слегка отстранилась.       — Не знал, что ты владеешь акциями компании, которая должна строить нам полигоны, — продолжил он, уже не скрывая обиды.       Мирна молчала, глядя в сторону. Шота схватил ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. Ему стало невыносимо больно.       — Если бы не это, ты бы вообще рассказала мне? — сорвалось с его губ. — Я ведь ничего о тебе не знаю. Как я могу быть с человеком, который состоит из лжи?       Она по-прежнему молчала. В глазах собирались слезы, но Шота не мог заставить себя обнять ее — злость была сильнее жалости.       — Почему ты молчишь? — вновь заговорил он. — Скажи хоть что-нибудь! Хотя бы кто такая Антония Перкович?       Дальше все произошло мгновенно. Он не успел понять, как споткнулся, ударился о край стола и рухнул на пол. Над ним стояла Мирна. Бледная, как смерть, с горящими изумрудным светом глазами. Воздух вокруг задрожал от тревожной, гулкой энергии. Она смотрела прямо на него, кажется, не контролируя себя. В комнату ворвалась охрана и схватила ее за руки.       — Все нормально! — крикнул Шота, активировав свою причуду.       Глаза Мирны постепенно побледнели.       Она видела его смерть. Теперь знала, когда и как это произойдет. Для полного усложнения их отношений не хватало только этого.       — Я не скажу тебе, — выдохнула она наконец. — Ради твоего же блага.       Для остальных это выглядело как молчаливое желание уберечь его. Но для него — это стало признанием. Признанием в том, что если бы не арест и не вскрывшаяся афера, Мирна бы ни за что на свете не открылась ему.       Разговор был окончен. Поднявшись, он молча отряхнулся и направился к двери.       — Потому что я очень тебя ценю, — тихо добавила она, когда Шота уже взялся за ручку.       Он замер. В груди растеклось противоречивое тепло — смесь боли, жалости и любви. Хотелось развернуться, подойти к ней, схватить за плечи и поцеловать. Но он лишь глубоко вдохнул и, собрав волю в кулак, вышел из комнаты.