utopia

#np Trinton — Lately (prod. mf. tired)

      С Джисоном можно просто и без обязательств, завалиться в квартиру без звонка и творить что вздумается, не натыкаясь на глупые вопросы. Даже если за окном давно непроглядная темнота, да и внутри тоже кроме нее ничего. Джисон не упрекает, не возражает и еще много разных «не» — лишь едва заметно морщится, подмечая запах соджу, и подставляет шею, позволяя впиваться зубами до глубоких отметин.       — Может хотя бы куртку снимешь?       — А что, уже не терпится? — Чанбин усмехается в ключицу и крепче сжимает джисонову задницу.       — Да нет, по-моему не терпится тут только тебе, — рыжий многозначительно кивает на выпирающий стояк, закатывая глаза в мозг, когда Чанбин грубо толкает его в стену.       — Сука.       Чанбин не в стельку, но достаточно, чтобы нетвердо держаться на ногах и смотреть мутно, будто не различая, кто перед ним находится. Он холодный, грубый и нетерпеливый, оставляющий после себя на теле следы от укусов и синие пятна поверх старых, уже порядком пожелтевших. Чанбин сам словно огромное пятно, из-за которого не видно ничего впереди, — обволакивает, поглощает, обездвиживает густым туманом и отнимает силы на сопротивление. Не то чтобы Джисон не любил туман. Не то чтобы Джисон вообще хотел ему сопротивляться.       Чанбин много матерится, шумно дышит горячим воздухом и вжимает в стену до боли в лопатках. Он раздевает Джисона быстро, рывком стягивая домашние шорты и забираясь шершавыми ладонями под футболку — теребит соски, одновременно прикусывая подбородок, и коленом раздвигает ноги шире, заставляя встать на носочки.       Джисон шипит — неудобно, — но смалчивает, вместо этого пытаясь поймать чанбиновы губы, словно компенсируя дискомфорт. Ему удается получить еще один смазанный поцелуй перед тем, как его резко хватают за волосы, точно котенка за шкирку, и сильно надавливают. Колени больно стукаются о паркет, а спустя секунду по губам мажет головка возбужденного члена. Чанбин упирается в стену позади Джисона и начинает движения сразу, грубо толкаясь до самой глотки, вынуждая вцепиться пальцами в его бедра, чтобы не упасть.       Это, должно быть, выглядит унизительно.       Джисон задумывается об этом всего на секунду, когда особо глубокий толчок заставляет его закашляться, но у них с Чанбином никогда не было как-то по-другому.       Для Джисона Чанбин — внезапный разрушающей силы ветер, периодическими порывами залетающий в окна и превращающий идеальный комнатный фэн-шуй в груду мусора. Вот так просто, без предупреждения, без звонка, без хоть какой маломальской смс-ки. Никогда не угадаешь, когда его занесет.       Для Чанбина Джисон — отдушина и способ почувствовать себя возможно на самую малость лучше, увереннее и потешить дохуя огромное эго.       Чанбин целуется рвано, слизывая свою сперму с джисоновых искусанных губ, и тащит его в спальню, по пути снимая остатки одежды. Выпитое количество алкоголя напоминает о себе откровенно хреновой координацией, и Джисон обхватывает чужое лицо ладонями, заглядывая в глаза.       — Ты выпил больше, чем обычно.       — Тебя не ебет, — Чанбин выплевывает зло, но взгляд опускает, тушуется, избегая зрительного контакта, — всего на мгновение, — потому что тут же трясет головой и приходит в себя. Смотрит затравленно, вроде на Джисона, а вроде и куда-то сквозь него — не понять.       Джисон никогда не задает вопросов, не упрекает, не возражает, не делает ничего, чтобы хоть на каплю приблизиться, пересечь строго проведенную и разделяющую их линию. Принимает как должное ночные визиты, болезненные синяки на теле и отвратительно воняющие сигареты, которые Чанбин любит курить после секса.       Он принимает Чанбина раз за разом, не стремясь что-либо поменять, осудить, вылепить из него что-то лучшее, чем есть. Потому что, в конце концов, кто он такой, чтобы иметь на это право.       Джисон тянется и вжимается в чанбиновы губы своими — отчаянно и по-своему жадно. Жаркий язык проскальзывает между зубами и щекочет нёбо, и на секунду, на одно короткое мгновение Джисону хочется назвать Чанбина своим.       Но на это у него тоже никогда не было права.       Чанбин нависает сверху, придавливая телом к матрасу, и ладонью ведет по внутренней стороне бедра, заставляя Джисона мелко дрожать. Сердце заходится в непривычно быстром ритме, Джисон прикрывает глаза и вздрагивает, ведь Чанбин вводит пальцы как всегда без предупреждения. Как будто совсем плевать на чужую боль. Хотя наверное давно пора откинуть все эти пресловутые «как будто», дающие надежду и покрывающие реальность толстым слоем сахарной ваты, и признать без колебаний: плевать.       И в этом, пожалуй, их главное отличие — потому что Джисону далеко не.       Грудные клетки тяжело вздымаются и соприкасаются между собой, когда Джисон охватывает ногами чанбинову талию и прижимает ближе к себе. Его член зажимается где-то между их животами, и каждый новый толчок сопутствует еще большему удовольствию. Джисон обнимает за плечи, ладонями будто сростаясь с кожей спины, исследуя каждую мышцу — жадно и настойчиво.       Чанбин размашисто лижет его шею, проводя мокрую дорожку к ушной раковине, и подцепляет зубами холодный металл, оттягивая. Сильные руки сжимают ребра едва не до хруста; Чанбин вбивается в худое тело, не жалея темпа и собственных сил, — оба чувствуют близкую разрядку, и Чанбин шипит сквозь зубы какой-то новый неразборчивый мат, когда первые волны удовольствия настигают его. Джисон кончает с опозданием в пару секунд, особенно сильно прогибаясь в спине и с удивлением замечая откуда-то взявшуюся влагу между ресниц.       Отвратительные сигареты после секса — пагубная привычка, такая же, как наблюдать за недвижимым силуэтом в свете луны и клубами сизого дыма. Чанбин на краю кровати — затягивается не спеша, сгорбив плечи, и гипнотизирует лунный диск уже второй десяток минут. Остается только завыть.       — Он снова это сделал? — не выдерживает Джисон, подползая ближе к краю и волоча за собой одеяло.       Чанбин ничего не отвечает, и знай его Джисон первый день, подумал бы, что не услышал, и повторил. Но он просто ждет. Иногда ему кажется, что ждать — единственное, что ему вообще остается.       — Он делает это каждые ебаные выходные, — выдыхает Чанбин вместе с очередной струей дыма. Голос срывается и звучит сипло, будто записан на старую потертую пластинку. — Трахается с какими-то левыми мужиками, думая, что я нихуя не замечаю, но я…       Джисон подается вперед и смыкает руки на талии, крепко и сильно, чтобы Чанбин не смог разорвать. Потому что у них никогда не было как-то так.       Чанбин и правда поначалу вырывается, обзывается обидными словами и пихается, пытаясь стряхнуть с себя, но сдается совсем скоро и, болезненно вздрогнув, затихает. Джисон прижимается к спине и слушает бьющееся о ребра сердце, а потом совсем внезапно тишину разрезают сдавленные всхлипы.       Мутный туман вокруг смыкается плотными кольцами и проникает внутрь, полностью парализуя. Джисон понимает, что он уже стал частью его самого, и, возможно, гораздо раньше, чем он это осознал.