utopia

      Хенджин мешком падает на сидение и захлопывает дверцу со стуком, заставляя Чанбина поморщиться. К едкому запаху лимонного освежителя добавляется запах улицы, дождя и сырости; Чанбин опускает руку к ключу зажигания и пытается завести старую бывалую тойоту, благополучно спизженную у отца, — выходит раза с третьего, но выходит.       — Хочу моцик, — кидает Хенджин, смотря куда-то за стекло, — надоело таскаться в этой развалюхе, не в обиду.       Чанбин усмехается. Машина урчит, плюётся пару раз и путём хитрых заученных манёвров плавно съезжает с обочины.       Они едут в тишине. Чанбину не нужно слов, чтобы понять хваново состояние, чтобы увидеть мелко дрожащие руки, сбитые в нескольких местах костяшки, тёмно-бордовую каплю на виске. Хенджину не нужно слов, чтобы положить ладонь на чанбиново колено, несильно сжать и почувствовать на своей чужую. Как знак: здесь, рядом.       У Чанбина колет где-то под рёбрами, впивается шипами под кожу и болит. Сильнее, чем физически, но не сильнее, чем Хенджину. Чанбин знает, понимает, поэтому руку сжимает сильнее и отвлекается от дороги на несколько секунд, чтобы посмотреть в глаза. Хенджин моргает, прогоняя слёзы из уголков глаз, и улыбается.       — Батя тебя из-под земли достанет за ласточку.       — Я оставил ему небольшую компенсацию, — усмехается Чанбин. — Бросим её где-нибудь в Кёнджу, чтобы не оставить хвостов. Дальше пешком, — он замечает как Хенджин разувается и с ногами устраивается на сиденье; в груди теплеет, — или автостопом, но это опасней.       — Да мне по хуям в принципе, — Хван впивается пальцами в колено сильнее и наклоняется, чтобы прошептать почти в самое ухо, — главное, чтобы с тобой.       Хенджин невыносимый вообще-то.       Просто потому что Хенджин это Хенджин — Чанбина уже от этого факта кроет, вкрашивает пиздец как и ведёт похлеще сильной наркоты. И сдерживаться рядом с ним тоже невыносимо — Чанбин сворачивает в первую попавшую улочку и плюёт на парковку, останавливаясь посреди дороги.       Притягивает Хенджина за куртку ближе и зарывается пальцами одной руки в волосы, другой проводя по линии челюсти и отмечая несколько свежих покраснений.       — Они такие ублюдки, — в горле встаёт ком, хочется загнанно кричать, срывая голос и хрипя, — такие ублюдки, боже...       Хенджин подаётся вперёд, целует, прижимаясь губами тесно и отчаянно. Тело обдаёт жаром, чужие пальцы хватаются за кожанку, стягивая её с плеч. Чанбин теряет хоть какой-то минимальный контроль над положением, подчиняется, когда Хенджин вжимает его в сиденье, наваливаясь сверху. Его губы везде: целуют уголок губ, подбородок, щёку, висок, — Чанбин тонет в ощущениях, впивается пальцами в рёбра и едва не стонет, когда Хенджин языком задевает мочку уха.       — Спасибо, — он почти не различает тихий сбивчивый шёпот, тонущий в шумном горячем дыхании обоих, — блять я просто пиздецки благодарен тебе за всё, за... — Хенджин сглатывает, облизывает искусанные губы и прогибается, позволяя Чанбину удобней схватиться за ягодицы, — за то, что возишься со мной, хотя мог просто...       Чанбин не даёт договорить, целуя глубоко и развязно, прижимая к себе теснее, чтобы слиться в одно, не оставить и малейшего расстояния. Глаза не закрывает — смотрит в хенджиновы тёмные бездны и, кажется, теряет в них всё: всякий смысл, волю, желания, прошлое и настоящее, теряет себя. Хенджин пробирается в самое нутро горячими касаниями, течёт по венам вместо крови, заполняет лёгкие необходимым организму кислородом.       Пьянит.       Чанбин упускает тот момент, когда они перебираются на соседнее от водительского сидение, сосредотачивается лишь на сидящем на его коленях полуобнажённом Хенджине. Сжимает ткань чужой рубашки, хрипло стонет, пока Хенджин медленно насаживается на член и без конца облизывает красные, пухлые от поцелуев губы.       Чёрно-белая сырая осень за окном взрывается красками.       Им обоим хватает нескольких минут; Чанбин откидывает голову назад, теряя ощущение реальности, бессознательно водит ладонями по бокам, пока Хенджин упирается лбом в плечо и хрипло дышит, делая последние рваные движения по члену.       Найденные в бардачке пара салфеток вряд ли спасают положение и Хенджин смеётся, бросаясь в Чанбина обвинениями и «пиздец ну не оч кайфово теперь в твоей сперме сидеть», но быстро успокаивается, опять залезает на сидение, подогнув ноги, и виснет на правой руке Чанбина.       — Если ты будешь продолжать, я не смогу даже выехать на трассу, врезавшись вон в тот забор, — бурчит Чанбин, целует в последний раз и треплет волосы. — Нам долго ехать, можешь пока поспать.       — Спасибо, — снова повторяет Хенджин и смотрит глазами-безднами куда-то вглубь, проходя насквозь и доставая до самого дна.       — Ты моё всё, — Чанбин чувствует предательское покалывание в глазах и гладит по щеке со всей нежностью, на которую способен, — пока есть ты, есть я.       Хенджин кивает и улыбается. Краски за окном вспыхивают снова и взрываются разноцветными фейерверками, такими же, как где-то внутри Чанбина искрами трепещет тепло.       Они выезжают на главную улицу, сливаясь с бесконечной чередой машин, становясь безликой точкой в пространстве, слишком маленькой и не важной для целого мира. За их спинами прошлое, в груди большие надежды на будущее, а переплетённые пальцы и одна на двоих тишина салона — настоящее.