behind the night sky

С их особенной звездной ночи проходит не так уж много времени, когда Сун Лань понимает самую элементарную и самую непостижимую вещь. Ему нравится целовать Сяо Синчэня. Впервые подобная крамольная мысль закрадывается в голову как раз тогда, когда он с покровительственной улыбкой дразнит друга и ловит с его уст слова любви; но это ночь, это бескрайнее небо, звездный океан над головами простых заклинателей, это несмолкающая тишина, это момент только их двоих. Наутро он смотрит на друга и видит прекрасного мужчину, но молчит и крепко сжимает в руках метелку, будто может перенести все свои недостойные мысли в безмолвное орудие. Второй звоночек раздается, когда Цзычэнь перебинтовывает раненное гулем запястье Синчэню. Длинные пальцы скользят по коже, вовсе не грубой, несмотря на постоянные упражнения и не прекращающиеся ни на день стычки с мертвецами и призраками. Это кажется странным, но Сун Ланю нравится вот так несмело касаться сильных рук и видеть, как сила отступает перед незамысловатой едва ли лаской, а его Сяо Саньжэнь склоняет голову к плечу и скорее недоуменно, нежели недовольно, хмурит брови. Цзычэнь зачитывает себе мысленный приговор: сто ударов ферулой, и пусть только попробует не раскаяться, когда наклоняется ближе и скорее задевает поджатые губы, чем действительно целует. Синчэнь от удивления замирает — белая кожа оборачивается мрамором, черные волосы — шелком, он достоин украшать собой Облачные Глубины или даже Пристань Лотоса, — а потом подается вперед, цепляется за верхние одежды мужчины, улыбается как не пристало благонравному заклинателю: с хитринкой, дразняще. Сун Лань хочет сбежать от этого и хочет лечь рядом, обнять стройную талию, хочет ощущать под боком крепкое тело и горячее дыхание на шее. Хочет слишком много от близкого друга, но позволяет себе только маленький кусочек иллюзорной сказки: берет лицо в ладони словно хрупкую вазу, целует будто касается ломких лепестков вишни, а его невинный Сяо обнимает за шею, треплет аккуратный хвост, мимолетными движениями расчесывая пальцами длинные волосы, и утягивает ещё глубже. Цзычэнь почти задыхается, чувствуя, как приоткрываются губы и как просто он сам скользит языком в рот Синчэня. Тот улыбается в поцелуй, позволяя доминировать над собой, а после слегка посасывает юркий язык. И тут Сун Лань буквально теряет голову. Он отстраняется прежде, чем позволит себе излишек свободы в отношение Сяо Синчэня, и пытается дышать ровно, жмурит глаза до ярких вспышек под веками, вспоминает уроки дисциплины в храме — его наставники разочаровались бы такой выдержке. Ему вовсе не стыдно. Цзычэнь позволяет себе расслабиться, только темными вечерами, когда над ними — или за окном, если везет ночевать не на улице — раскидывается плоское небесное море, а в глазах Синчэня будто рождаются из праха звезды — драгоценные камни уходящей ночи. Только тогда он позволяет себе отбросить оковы привычной сдержанности и дать порочной слабости захватить тело и разум. Но не Сяо Синчэнь, нет. Он срывает поцелуи украдкой где удастся: с утра ли игриво чмокнет ещё сонного Сун Ланя, после битвы ли разгоряченный и с вибрирующим от трупной крови Шуанхуа в руке затребует успокоить его парой ласковых прикосновений или захмелевший от «Улыбки императора», непривычно раскрытый и зовущий, весело угрожает пойти и поискать симпатичного «обрезанного рукава», если прямо сейчас и прямо здесь Цзычэнь не поцелует его. В груди Сун Ланя неприятно отдается даже мысль о том, что его Сяо может коснуться кто-то другой, поэтому он со странной готовностью поддается на смешные провокации. Да, ему действительно нравится целовать своего друга. Это золотые всплески чистой эйфории, маленький секрет на двоих, саднящие от удовольствия губы. Это слабый румянец — отблеск рассвета на белом холсте — на скулах Сяо Синчэня, когда тот просит закрыть глаза — его смущает пристальный взгляд, когда он сам полностью отдается горячащему кровь наслаждению. Это самоистязание Цзычэня, когда он выговаривает себе о недопустимости подобного, оглаживая стесанными костяшками изящные черты лица напротив, но его Синчэнь льнет к нему, толкает в пропасть вспорхнувшей несколькими словами фразой, понимающими взглядами, затапливающей внутренности сахарной лавой нежностью, пробуждает непривычную тяжесть чуть выше даньтяня. Их поцелуи всегда медлительные и распаляющие, если, конечно, Сяо Саньжэнь не придумывает ничего такого, что привело бы Сун Ланя в восторг пополам с необъяснимым страхом. Тогда мужчина обычно завершает их приятные вечерние ритуалы, чтобы на следующий день с осторожностью опробовать это самое новое. Ему, например, определенно нравится легко прикусывать и оттягивать нижнюю губу Синчэня, пока тот глушит нетерпеливые стоны и прижимается ещё крепче, словно хочет чего-то большего, о чем стыдно и подумать. Он догадывается, в чем нуждается голодное до прикосновений тело, но не может требовать этого с Сун Ланя. Не сейчас, может, когда-нибудь потом, когда его Цзычэнь перестанет отводить глаза после долгих поцелуев, словно стесняется застывающей на устах сладости, и наконец посмотрит на него не с заботливостью лучшего друга, но как любовник. Он подождёт этого дня, этого «когда-нибудь» с терпением, что воспитала в нем Баошань, а пока ему достаточно их невинных игр и грубоватого флирта, незаметного оборота близкой дружбы расцветающей восточной вишней любовью. Пресловутое «когда-нибудь» однажды заменяется упрямым «никогда».