behind the night sky

С этого все и начинается, Сяо Синчэнь понимает как никто другой, что ни совместная ночная охота, ни сочинение сказок для А-Цин, ни маленькие липкие конфеты, за которые его спутник может и убить (и это даже не шутка), не являются ничем большим, чем просто толчком. Его новое помешательство начинается с того, на чем заканчивается первое и последнее. — Даоцза-а-ан, — зовет его знакомый и такой забавный голос; Синчэнь невольно хихикает, когда слышит недовольные нотки, потому что он и впрямь не искушен в юморе и что поделать, если у его спутника такой смешной тон? — Даоцзан, прекрати смеяться, у меня кое-что важное на уме. Они лежат вдвоем на одной кровати, и это вовсе не кажется странным или неправильным, они ведь, вроде бы, друзья; не терпящий скверны заклинатель просто не может заставить себя лечь в гроб, как бы ему ни было стыдно перед молчаливо сопящей в таком же А-Цин. Ему кажется, что его сжимают деревянные стенки, вобравшие в себя смрад смерти, что стоит расслабиться и позволить дреме захватить себя в тесном ящике — над ним опустят крышку. Он даже не увидит этого. — Даоцза-а-н, ты спишь? — Сюэ Ян может быть таким же приставучим, как дорожная пыль на мокрой коже — сколько ни три, а все хуже будет, вот и его нельзя так же просто не замечать. Но он же все ещё тот ребенок, что получил оплеухи за жестокое поручение вместо конфет, и тот слабый юноша, что полумертвый лежал в кустах. Поэтому Синчэнь плавно поворачивается в его сторону и подпирает голову рукой, готовый слушать «нечто важное», и очень надеется, что это что-то о взывающих к помощи могучих заклинателей местных жителях или, хотя бы, очередная жестокая и интересная сказка из чьего-то придуманного детства. Вместо этого Ян придвигается поближе — так, что это почти неловко и самую чуточку пугающе — и весело спрашивает: — Даоцзан, можно тебя поцеловать? Ему не требуется ответ, понимает Синчэнь через мгновение, и эта напористость и даже удивительная наглость кого-то напоминают. Кого-то, о ком совсем не хочется вспоминать, кого-то, кем его смешливый спутник просто не может быть. Сюэ Ян закидывает руку на шею заклинателя, капризно шепча в напряженно поджатые губы: «Даоцзан, расслабься», и не дает погрузиться в пугающие глубины памяти, вырывает из них в не менее пугающее настоящее, дает вновь почувствовать забытое года назад, когда придвигается ещё ближе, оттираясь о крепкое тело, и настойчиво целует. Тогда это был несмелый трепет хрупких крыльев бабочки, мягкие касания, духовное соприкосновение перед контактом физическим; сейчас это скорее как заявка победителя на трофей, ловушка голодного зверя, растерзанное в клочки слабое сопротивление. Он ведь не может сопротивляться на самом деле такому явному желанию — не этого ли Синчэнь ждал когда-то от другого? Он не может видеть танцующего пламени в глазах напротив, но он может чувствовать обжигающие прикосновения и требовательные поцелуи; Сюэ Ян заходит далеко, забираясь на даоцзана и притираясь к его бедрам, снимая проклятые верхние одежды, по-животному вылизывая тонкие губы и пытаясь проскользнуть юрким языком между них. Он сам не понимает, чего хочет на самом деле: самого Синчэня или простого издевательства над ним — ещё одна трещина в его до мерзкого идеальный образ, когда он узнает, с кем делил постель. Но Сяо Синчэнь — божественная невинность, сияющая ярче пионов Ланьлин Цзинь — перехватывает руки Яна и крепко стискивает тонкие запястья — к утру на них расцветут неприятными кляксами синяки, а его даоцзан будет ходить белоснежной тенью по пятам и неловко просить прощения раз за разом. Но сейчас Сюэ Яну все равно — он наслаждается чужой силой, позволяет установить над ним зыбкую власть, а сам почти полностью ложится на полуобнаженное тело и кусает чужие губы, с оттягом, немного больно, до первых капелек крови. Ему безумно нравится слабый ответ и вкус, пропитанный багровой горечью.

***

Со временем Синчэнь учится быть откровенным с собой. Он получает удовольствие, получает внимание, которого долго жаждал, получает несколько болезненных дежавю; серый холст его жизни опять пестреет красной страстью, зеленой дружбой и совсем немного — голубоватой печалью, но она намного лучше блеклого ничего и пары маленьких пятнышек бесконечного томящего болезненно-желтого переживания. Последнее стирается громкими пререканиями шумной А-Цин и ненавязчивыми приставаниями спасенного юноши. — Лунвэй действительно твое имя? — как-то интересуется Синчэнь, сидя на полу и прилаживая задорно торчащие прутики к корзине. Он не интересуется этим вопросом всерьез, потому что полностью уверен в отрицательном ответе. Но сидеть в тишине под пристальным взглядом вольготно раскинувшегося на кровати юноши ему неуютно. — Нет, — после недолгого молчания лениво тянет Сюэ Ян, переводя взгляд со статной фигуры на полу на свою руку — проклятые четыре пальца не дают ему покоя, затеянная игра может сорваться в одночасье, если он слишком забудется, как уже чуть не случилось пару раз. Если он не может отрастить палец обратно, то, может, стоит отрезать ещё один? Его веселое хмыканье слышит и Синчэнь. — О чем-то смешном подумал? — Да, я недавно подсунул Слепышке локву с червяком, она так верещала, когда почувствовала что-то извивающееся на языке, — ухмыляется Ян, слушая укоризненную нотацию и одновременно примеряясь кинжалом к кисти, а потом передумывает. Кто сказал, что они в романтическом порыве будут держаться за руки? Это просто животные желания. — Даоцзан, иди ко мне на кроватку, — избалованным мальчишкой зовет, проводя острием по губам и размазывая по ним же кровь. Поэтому сегодня у них на языках металлически-сладковатый привкус. Сюэ Ян слепо надеется, что этого баловства хватит, чтобы вывести Синчэня из себя и завести в него, надеется, что черная кровь ядовитой змеей отравит кипенно-белую непорочность его Саньжэня — это однажды послужит очередным ножом в спину, когда ему надоест играть. Но Сяо Синчэнь сдержан, как и всегда, только позволяет вылизывать свой рот багряным языком, выпивает по капле оседающую смольным мёдом на кончике греховность и не позволяет большего, чем огладить изящными пальцами услужливо подставленную шею и слегка сдавить её, короткими ногтями царапая бледную кожу. Ян глухо стонет и не смеет отрываться; он хотел утопить в безумии похоти безгрешного даоцзана, но тонет сам, цепляется требовательно за плечи, комкая идеально выглаженные одежды, и пытается утянуть за собой. Поцелуи всегда были для него слащаво-бесполезными прелюдиями. Теперь это единственное, что он может себе позволить.

***

То, насколько сильно Лунвэй — Сюэ Ян — любит кровь, даже немного настораживает Синчэня. После трудных боев, когда они с головы до ног заляпаны ею, когда мешается своя и чужая, Ян буквально сходит с ума. Не сделав и шага с места битвы, не до конца опустив даже клинок, он чуть ли не сшибает вихрем Синчэня, добираясь до его губ. Ему нет дела до чьих-то расчленённых трупов или их запятнанных одежд, ему просто нужно подавить выламывающее ребра возбуждение, удовлетворив ли его или попросту заглушив. — Ты постоянно заводишься от моей крови, — хмурится Синчэнь, когда Сюэ Ян с улыбкой собирает пальцами алые капли с прекрасного лица и вылизывает их перед тем, как снова заткнуть слишком проницательного мужчину. — Ты просто выглядишь слишком восхитительно, — почти искренне выдает Ян, едва не забывая менять голос от накатывающего удовольствия; на кончике языка пляшет горечь полыни и сладость его Саньжэня. — Однажды настанет день, когда моя кровь не покажется тебе такой соблазнительной, — мягко улыбается заклинатель прижимающемуся к нему спутнику. — Например, когда я буду истекать ею. Что за глупость, хихикает Сюэ Ян про себя. Он просто вылижет всего даоцзана от восторга. А потом оживит, чтобы ещё раз повторить. Насмешливые слова однажды оборачиваются нелепо-пророческими, и Сюэ Яну впервые не хочется смеяться.