Разбойничья душа

      У края леса, около дороги, на большом камне сидел Никодим. Солнце красное уже начинало по-летнему припекать, однако старик душегрейку снимать не спешил: возраст не тот, еще простудится от прохладного ветерка, а разбойник с сопливым носом - картина потешная, да не устрашающая. Сегодня старому лиходею пакостить не хотелось. Да и нужды особой не было - из дома сельского головы Никодим вынес большой мешок добра всякого, позже обменял это у русалок на рыбу, у лешего - на травы и зверя, у кикиморы... А вот кикимора решила, что обмен не уместен, ибо она советом помогла да лечением и за спасибо дальше дружить со стариком не желала. Ну да и хрен с ней... В общем, у старика было вдоволь яств разных, хатка сияла чистотой еще с последнего пришествия околдованного богатыря, дел спешных не было, да и делать ничего не хотелось...       Никодим нежился на солнце, рядом пригрелась ящерка, пели птицы, покачивались сосны... Старика разморило, и в его голове засела давняя мысль - бросить всё, уйти в соседние леса, поселиться на какой-нибудь солнечной опушке, завести хозяйство и доживать свой век в мире и спокойствии. "Надоела эта сырость вечная на болоте (как мхом еще сам не зарос - одному Богу ведомо), надоели комары, надоели вечно хлюпающие сапоги, в которых с каждым днем всё тяжелее бегать, а в лаптях по сырости такой не находишь много... Надоело и это село, ночами бродить надоело, кикимора эта тоже уже в печенках сидит. Так и хочется махнуть на всё рукой и уйти. Правда, куда - непонятно. Да и хатку жалко... И самогон весь не утащить да не выпить... Хотя..."       Витая в своих думах, Никодим не заметил ни стука копыт, ни самого всадника на гнедом жеребце. Путник остановился прямо возле загадочного старика, оглядел с ног до головы... Старик был древний, сидел слегка покачиваясь: то ли слепой, то ли дремлет...       - Здрав будь, старче.       Никодим от неожиданности дернулся, потерял равновесие и, опрокинувшись назад, скатился в кусты. Всадник быстро спрыгнул с лошади и кинулся поднимать старика.       - И ты будь здрав, лиходей проклятый, - отплевываясь от травы, просипел Никодим.       - Почему же лиходей? - обиделся путник. - Я доблестный воин из княжества Литовского, чьи границы отсель в месяце пути на юго-запад. Разъезжаю я по миру, вершу подвиги ратные, хоть и слава моя пока не велика...       - И как звать тебя, охальника? - отряхиваясь от земли и прошлогодней листвы, спросил Никодим.       - Я - княжич Довмонт, сын князя Миндовга, что мудро правит в славном граде Новогрудке, и мудрости его...       - У, какая ты важная птица... - перебил его старый лиходей, пытаясь выпрямить многострадальную спину. - А в наши глухие края тебя как занесло-то? Всех стариков в своем княжестве перепугал да извел, теперь за Русь принялся?       - Ну прости меня, старче... - виновато потупился княжич. - Не нарочно я... Позволь вину искупить, не словом, а делом. Любую работу сделаю. Что хочешь проси. Могу по хозяйству помочь, могу...       - Не могёш. Нет у меня хозяйства. Так что откупом возьму. Ты у нас княжий сын, человек не бедный, так что... - многозначительно повел бровью старец.       - Ну, будь по-твоему, старче, - легко согласился Довмонт.       - Три гривны!       - Сколько?!! - не поверил своим ушам княжич. - Да ты, дед, на ладан дышишь! Да к тебе по пять раз на день умертвие заглядывает, а тебе целых три гривны подавай?!       - Уговорил, - невозмутимо пожал плечами Никодим. - Твоя правда, тремя от смертушки не откуплюсь. Пять гривн!       - Да ты в своем ли уме, старче?! - взвыл бедный княжич. - Я, по-твоему, всю Новогрудскую казну в походной сумке вожу?! Откуда у меня такое богатство?!       - А что, Новогрудок и впрямь такой бедный город? - удивился Никодим, а княжич начал задыхаться от возмущения. - Ну ладно, сжалюсь над тобой. Что у тебя с собой есть? Показывай, буду выбирать, чем откуп платить будешь...       Таких наглых разбойников Довмонт еще не встречал. То, что этот старик - лиходей, княжич понял сразу после требования откупа. С одной стороны, зарубил бы негодяя, чтоб другим урок был, ибо негоже это - людей на дорогах обирать. А с другой стороны... Дед ведь древний: кажется, плюнь на него - и развалится бедняга.       - Вот тебе мое слово, лиходей, - сурово глянул на старика Довмонт. - Смерти лютой братию твою придавать надобно, да токмо стар ты, да и я перед тобою виноватый... Посему откупом с моей стороны будет милость, благодаря которой твоя голова на плечах твоих до сих пор восседает.       - Ну наха-а-ал, - улыбнулся Никодим. - А ежели не отступлюсь? Зарубишь?       - Зарублю, старче, - сурово кивнул княжич. - И не посмотрю на то, что заветом матушки было старость уважать.       Довмонт глянул на старого лиходея (тот стоял с некой обидой и тоской на лице) и решил, что запугал его достаточно. На самом деле Никодима речь княжича не проняла, а токмо опечалила: путник был высок, старику придется подпрыгнуть, чтобы дотянуться обухом топора до маковки грубияна. Довмонт окинул старого лиходея презрительным взглядом, обернулся и пошел седлать скакуна. Никодим в мгновение ока достал тяжелый топор, высоко подпрыгнул и ударил княжича по голове. Тот крякнул и обмяк, упав лицом в дорожную пыль.       - Ходят тут всякие... - вздохнул Никодим, потирая спину. - Стариков прыгать заставляют. Что за молодежь пошла...       Старый лиходей быстро обыскал княжича. Ценного было немного: горсть серебра европейского, богатый расписной пояс, огниво и, собственно, на этом всё. В походной сумке на жеребце добычи было больше: и еда, и мази целебные, даже сменные портки Никодим решил забрать - в хозяйстве пригодится. Подумав, старый лиходей стянул с бесчувственно валявшегося путника штаны и сапоги. Штаны княжича были из доброй кожи, местами с металлическими пластинами, не чета драным штанам Никодима из потертой мешковины. И сапоги у княжича были знатные, новые, правда, для старика малость великоватые... Кольчугу и чешую старик тоже забрал, даже рубаху снял, оставив несчастного голого и босого посреди дороги. Взяв под узду коня, Никодим напоследок глянул на грубияна. Молодой парень валялся в пыли в неглиже, беззащитный, с большой шишкой на затылке. Старый лиходей решил дать непутевому княжичу шанс на выживание, посему аккуратно уложил отобранный меч рядом с жертвой разбойничьего промысла.       - Вот тебе моя милость, - злорадно улыбнулся старик, взял под узду коня и побрел с дороги прямиком в лесную чащу...       Вечерело. В Малых Дубках было мирно и спокойно: после тяжелого дня мужики заседали в харчевне, по улицам гуляли красны девицы, босоногая детвора гоняла соседских кур... Степан Захарович не держал зла на Никодима, а даже, наоборот, считал, что старик просто взял плату за спасение его (головы) непутевого сына от страшного колдовства. Марьяна Филипповна была немного иного мнения, ибо пропали все ее украшения и даже любимая расписная тарелка, купленная втридорога у заезжего купца еще с десяток лет назад. Микула же пил. Ранее парень пристрастием к пьянству не страдал, да токмо после случившегося налег на родительские запасы со страшной силой. Родители ничего против не имели, понимали - сын о позоре забыть старается. А вот отец Евпатий выказал сомнения по данному поводу - богатырь пил уже третью седьмицу и из дома почти не выходил, говорить с кем-либо отказывался, хоть и дела хозяйские иногда делал.       Микула же и впрямь старался забыться, да только ничего у него не получалось. Стоит глаза закрыть, как вспоминается ему худощавый старичок, кривой, хромой, морщинистый, безобразный... но такой родной. Уже две недели богатырь пытался разобраться в чувствах своих: с одной стороны - старика он явно не любил, даже побаивался встретить вновь, с другой стороны - сердце было не на месте от того, что уже две недели по ночам в селе всё мирно и лишь умруны с погоста неподалеку скорбно завывают у околицы. А вдруг Никодим вновь захворал? Вдруг в болоте утоп? Вдруг его нечисть какая загрызла?.. От этих дум становилось Микуле еще хуже, а другие в голову не лезли.       Пока сын горевал, голова был занят. Он встречал в селе гостей. Из дальних земель возвернулся брат его названый, купец знатный - Горий Иваныч. Сам он был не из этих земель, да по молодости его в Малые Дубки занесло, тут он и коротал почитай три зимы без малого, клад нашел в лесу, да и подался по миру гулять да богатство свое приумножать. На Степана Горий похож не был - хоть лета́ у них равные, да только купец хуже выглядел: растолстел, одряблел, поседел, но норов задорный не утратил.       - Горий! Братка! - радостно обнял голова старого друга. - Не забыл еще дорогу к нам, значится!       - Степан! - похлопывая по плечу друга, откликнулся купец. - Да как же я к дому родному дорогу забуду?       - Ой, вот только мне заливать не надо, - усмехнулся голова. - Где сейчас терем прикупил? В самом Киеве, поди?       - Не, в Киеве разруха, хоть и город-клад - для любого купца золотое место! В Новгороде я обжился. Почитай уже с десяток лет всё туда возвертаюсь, терем знатный отстроил, на боярской дочке женился. Красивая...       - Запозднился ты с женитьбой-то...       - Да в самый раз! Дочке ужо почитай девять лет, сыну три... Да и люба моя молода, да не блудлива. Ладно у меня всё в жизни.       - Ну пойдем, Горий. Токмо в терем пока не приглашаю, там сын горе заливает. Посидим сперва у Бовы в харчевне, а там ужо и ко мне кости потянем.       - Погоди, Степан. Обоз-то с холопами я у Бовы оставлю, там и тебе подарков привез, и Марьяне... Да тока я тут подобрал кой-кого...       - Кто таков?       - Да мне почем знать? - Горий подвел Степана к обозу, там на тряпицах лежал молодой парень, младше Микулы, да посапывал. - Валялся на дороге, всего три версты не дошел до вас. Может, сельский вообще.       - Не из наших будет. Я-то всех в лицо знаю.       - Ну так куда мы его? К шептунье?       - Да померла она еще, почитай, прошлой зимой. Мы тут теперь словом Господним да травами, какие ведаем, лечимся. Можно к Аксинье его. Она в последнее время в благом настроении пребывает, улыбается всем, смеется, не ворчит... Как будто подменили девку... Жутко!       Закончив все хозяйские хлопоты, Аксинья, крадучись и озираясь, зашла в свой погреб. Был он у нее велик, с две горницы, припасами всё заставлено, а в самом дальнем темном углу что-то копошилось. Аксинья зажгла свечу и направилась туда.       - Любимый мой, соскучился по красе своей?       В дальнем углу погреба, на мягкой перине, да прикованный к стене, сидел умрун Митяй. Он уже три седьмицы сидел на цепи, как пес, пытался снять оковы, да только не выходило почему-то. Ворожея его кормила, даже мыла пару раз, в новую рубаху одела - заботилась о нем как умела и сил не жалеючи. Однако Митяй рад не был.       - А я моему яхонтовому куриных потрошков принесла. - Ворожея взяла миску с гостинцами для нечисти, зачерпнула большой ложкой и сунула умруну в рот. - Кушай, моя люба... Вкусно ли тебе, родимый?       Митяю вкусно не было. Умрун безумно скучал по человечине. Конечно, и другое мясо он ел, но с неохотой - сил оно не прибавляло и вкуса для нежити почти не имело. Он не раз пытался сожрать Аксинью, когда та лезла целоваться, но ворожея ловко увертывалась, при этом не замечая явной угрозы для своей жизни. Умруны обычно ни о чем не думали, окромя плоти человеческой, но Митяя часто посещали и другие мысли. Например, о том, что девка эта - сумасшедшая!..       - Откормлю голубу мою, - напевала ворожея, запихивая очередную ложку с сырыми потрохами умруну в рот. - Возвернется к любе моей румянец да сила... Будет мой люба самый красивый...       Митяй хотел сказать, что мертвому румянец ну никак не вернуть, да говорить он не мог. Умрунам язык боги не даровали, только мычать они и умели. Но Митяй вспоминал всё больше человеческих слов, коими некогда владел, и простонал:       - Пощади...       Аксинья лишь радостно расхохоталась, поцеловала умруна в лоб, забрала посуду и вышла вон. Митяй тяжело вздохнул, дернул цепь и застонал.       К ворожее везти найденного на дороге молодца не пришлось. Он быстро пришел в себя, сельские его в баньке попарили, на одежу скинулись всем селом, принарядили да в харчевне Бовы браги жбан большой поставили с яствами вместе.       - Довмонт я, княжич литовский. По миру я ходил в поисках славы...       - Э, как тебя, паря, занесло! - ухмыльнулся Горий. - В энто село не каждый дорогу найдет. Тут либо по незнанию, либо упорно плутаючи к нему выйти можно. Я почитай седьмицу целую по дорогам кружил, покуль на нужную вышел, хоть и бывал тут не единожды и в памяти путь храню надежно...       - Да я как из Смоленска вышел, так на полночь и отправился...       - Это мы, почитай, сейчас под Смоленским княжеством ходим, что ли? - удивился Степан. Его речам не меньше удивился и Довмонт.       - Не, тут ужо земли Новгородские, - безразлично махнул рукой Горий.       - Та как же можно не знать, на чьей земле ты живешь?! - возмутился княжич. - С вас же побор берут!       - Какой побор? - улыбнулся голова. - Да у нас тут из заезжих - ты да Горий, а так до вас тут ужо почитай шесть лет никого не было. Места эти забытые, словно и нет нас на свете. Не каждый найдет, хоть и дорога широкая, травой не поросшая...       - Да и земля эта ихняя, - спокойно ответил купец. - Тут почитай каждую неделю хозяин меняется - то под Полоцком ходят, то под Смоленском, то под Новгородом. И так каждый день почитай хозяин меняется. Да и война сюда не доходит. Селу никто не помогает, и они поборов не платят. Этого места и на картах нет. Токмо болото одно.       - Странное се место... - потупился княжич.       - Да самое обычное. Глухое просто, - махнул рукой голова. Он других мест и не знал, как и доли другой, где с нечистью за каждую кроху бороться не приходится. - А тебя-то кто обобрал? Лиходеев в наших местах нет, их нежить быстро жрет.       Довмонт рассказал всю правду, даже слова лишнего от себя не приписал. Все в харчевне слушали внимательно, не перебивая. А как закончил княжич свой рассказ, сразу рукой махнули - подумаешь, эка невидаль, путника нечисть обобрала. Да тут каждый по пару раз на дню с ней борется, даже дети малые. Края тут такие, жизнь тут такая.       - Да не нечисть это была! Старик древний с рожою поганой! - уже с обидой возражал княжич.       - А я бы на нечисть согласился, - улыбнулся купец. - Нечисть не всякий одолеть сумеет, а тут выходит, что тебе просто дед старый по шее надавал...       - Нет! То есть да... Но он же сзади ударил! Подлостью меня взял!       - А ты его тоже неожиданностью взял, с камня повалив, - махнул рукой голова. - Так что он полное право имел. Обиду твою я понимаю, да правды на твоей стороне нет.       - Ты бы, княжич, вообще поосторожней был бы... - подал голос харчевник Бова. - Края у нас лютые, заезжие посему и дохнут скопом. Тут на каждом шагу нежить да нечисть, а ты к незнакомому старику полез. А ежели он бы тебя не пощадил? Ежели бы умруном али вурдалаком той дед оказался?       - Так они же по ночам токмо бродят... - неуверенно протянул Довмонт.       - Да мало ли еще нечисти кругом? Полевики, к примеру, совсем замучили. Кикимора у нас на болоте лютая обитает. Русалками река Ловать полна, хоть она отсель и далековата, да токмо и досюда утопцы приходят. Хоть леший тихий в наших краях, - задумался голова.       - А лихо то еще не перевелось? - спросил Горий.       - О-о-о, эта зараза отсюдова никогда не уйдет! - закручинился Бова. - По зиме, зараза этакая, все бочки повскрывала, да кручину с лакричником туда засунула. Мы всем селом потом по кустам ховались...       - А что это за лихо такое? - удивился княжич.       - Всем лихом главное лихо, - улыбнулся Горий.       - Еще мой дед его извести пытался, - покачал головой Степан. - Да и батька тоже. Да токмо без толку всё! И капканы ставили, и волховали, и всем селом оборонять хозяйство пытались, а потом плюнули и смирились...       - Ужо лет эдак пятнадцать за тем лихом не гоняемся, - прогудел харчевник. - Оно лютует временами, да всё одно тише стало. Так что берегись, княжич, в наших краях лиха этого. Как увидишь ты в ночи старческую тень худую да корявую - беги и прячься. Людей то лихо не убивало пока, да токмо не факт, что и тебе повезёт, паря...