Разбойничья душа

      Ночной лес был страшен: зловеще ухал филин, трещали ветки под лапами крадущейся нежити, вдалеке завывали волки, а может, и волкодлаки. Луна ясная, ночь звездная, но чащоба была окутана непроглядной тьмой. Никодим брел без страха, будто хозяин, что прогуливается по своему двору. Богатырский конь испуганно вздрагивал от каждого шороха, взбрыкивал, упрямился. Шли они к чащобному озеру. В отличие от реки Ловать, что протекала далеко на запад от села, озеро было и ближе, и местом поспокойней. Речные утопцы не редко захаживали в Малые Дубки, а озеро таковой нежити не имело вовсе, ибо было местом тайным, от глаз чужих скрытым буреломом да малинником. Никто к нему не хаживал, да и не знал о нем никто, окромя Никодима, который и сам некогда набрел на него случайно.       Озеро встретило старого лиходея прохладой, сыростью да комарами. В ровной водной глади отражались все, даже самые тусклые, звездочки, будто бы не вода тут разлилась, а кто-то обронил огромное зеркало. Красивое это было место, краше Никодим и не видел вовсе. Налюбовавшись всласть, лиходей сунул пальцы в рот и что есть мочи свистнул. Покачнулись сосны, пробежала по озерной глади легкая рябь.       - Чего шумишь, добрый молодец? - сладким голосом пропела вынырнувшая русалка. Волосы длинные, цвета лунного, укрывали ее наготу, аки сорочка. Ликом была она бледна, глаза большие, черные... Красота неописуемая, одним словом - русалка и есть. Любой, кто встретит сию красу ужо глаз оторвать от нее не может, покуль облик настоящий ейный не увидит. Да только те, кто видывал, уже на дне давно лежат. Не любят русалки без морока людям показываться. Да и вообще людей не сильно жалуют.       - Какой я тебе молодец? Али очи твои поганые тиной залепило? - зло бросил Никодим. - Хозяина зови.       - Зачем же тебе батюшка сдался? - пропела русалка. - Али я тебе не мила? Гости у нас редки, давай поплаваем с тобою до утра. Водичка нынче диво как хороша...       - Слышь, вобла сушеная... Хозяина зови, а то как возьму веник полыни, да как отхлестаю по хвосту!       - Грубиян! - скривилась русалка и нырнула в озеро, зло ударив по воде хвостом, одарив старого лиходея тучей брызг. Никодим присел на берегу.       Ждать ему пришлось недолго. У берега заволновалась вода, забурлила, расступилась слегка - и на сушу вышел водяной. Сомовья голова жадно втягивала воздух клокоча жабрами, вздрагивали усики, маленькие глазки, склизкое чешуйчатое пузо, на котором не сходился дорогой кафтан. Сапоги до краев полны водой, там же малек гулял и резвился. Мокрые следы за собой стирал толстый рыбий хвост, волочившийся по земле.       - Здрав будь, Ихонор, - радостно улыбнулся Никодим.       - И тебе, друже, здоровья крепкого, - свистя, клокочущим голосом отозвался водяной. - Зачастил ты ко мне что-то...       - А ты и не рад вовсе? - усмехнулся разбойник.       - Рад, друже, рад. Тут, окромя тебя, и не бывает никого. Скука, зато порядок. Да токмо не верится мне, что ты просто так ко мне наведался. Помощь какая нужна? Так ты скажи прямо, ежели в моих силах - подсоблю.       - Да я так, мимо пробегал, - улыбнулся старик и, пригубив из фляги, протянул ее водяному. - Проскакивал даже.       - Добротный конь, - кивнул Ихонор, прикладываясь к фляге. - Где раздобыл?       - Да княжич один подарил... Как и кольчугу, и меч, и кошелек... Даже портки не пожалел для бедного старика!       - Всё разбойничаешь?       - А отчего бы и не разбойничать, - пожал плечами Никодим. - Это дело я лучше любого другого умею.       - Стар ты ужо, а всё туда же... И силы поубавилось...       - Про мои кости можешь не рассказывать. Спина каждый день воет, напоминая...       - Мы ведь с тобой еще три лета назад твой век справили, а ты всё по деревьям, аки белка шалёная, лазаешь! Вот упадешь, свернешь себе шею. А коли с витязем каким не совладаешь? Зарубят тебя, Никодимка. Ох, зарубят! И никакая вода, ни живая, ни мертвая, тебе уже не поможет...       - Так я ж тогда не с дуба рухнул! Навьи да Лихоманки одолели. А это с каждым человеком случается. Я же не волхв какой, так... Душа разбойничья...       - Ох, непростой ты, друже! - расхохотался Ихонор.       - Ладно тебе, еще зазнаюсь... - махнул рукой старый лиходей. - Давай-ко лучше про коня покумекаем!       - А что об нем кумекать? - удивился водяной. - На конях ездить надобно да поля вспахивать, а не об них разговоры разговаривать.       - Да будет тебе ворчать, дружка. Нравится?       - Я так и знал! - с некой обидой и радостью выпалил Ихонор. - Ну, не тяни щуку за хвост, глаголь ужо!       - Глаголю, - кивнул Никодим, глотком осушил флягу и протянул ее хозяину озерному. - Воды бы мне живой. А то извелась ужо вся...       - И всего-то? Да хоть бочку приноси - для тебя, друже, не жалко. И коня своего забирай. Чай, не чужие друг другу, чтобы я с тебя за такую мелочь плату брал.       - А с княжичей цельными ларцами золота брал за капельку, - усмехнулся Никодим.       - Так то - княжичи! Люд богатый, избалованный. С них не убудет. Да и давно это было, еще на другом озере... Всё одно ничего мне от тебя не надобно. Чай, ключ-то рядом.       - А куда мне коня деть? В карман положить да хранить на черный день? Не на болото же его вести. Сгинет. Жалко ведь.       - Твоя правда, друже.       Водяной рукой взмахнул - и встала вода озерная высокой стеной, упала на жеребца да обратно в берега вернулась. А коня будто и не было, даже следов не осталось. Из воды вынырнула русалка и недовольно уставилась на Никодима.       - Манька, ходь сюды! - позвал ее водяной и уже для Никодима добавил: - Дочка моя младшая, ты ее еще не видел. Только в этом годе по весне на воздух выныривать разрешил...       - Не пойду, - фыркнула русалка. - Мне этот сморчок старый полынью грозил!       - А нечего дядьке своему голову дурить было! Никодим мне аки брат родной, а ты его на дно зазываешь!       - Ай, ты бы и там меня заботой не обделил, - беззлобно махнул рукой старый лиходей.       - Так это и есть тот самый? - удивилась Манька, подплывая ближе к берегу. - Страшный душегуб, вор и обманщик?!       - Да, - с гордостью кивнул Ихонор.       - Нет, - откликнулся Никодим.       - Да ему же лет эдак триста!       - Всего век.       - Треть века! - запротестовал лиходей. - В душе...       - Да на него плюнуть можно - и он развалится!!!       - Не развалится, смотри!       - Ихонор, не смей!       - Ладно, - проворчал водяной и сплюнул на землю. - Манька, возьми флягу да к ключу живому сплавай.       - Для него?! Целую флягу?! За коня?!!       - Плыви, а не то я лично у дядьки твоего полынь закупать буду, дабы тебя воспитывать, мелочь ты мокрохвостая!!! - гаркнул водяной дурным голосом, кинув в русалку флягой. Манька схватила ее и тут же метнулась выполнять батюшкин наказ. Ихонор тяжело вздохнул: - Вот и что с ней делать? Пока не крикнешь - ничегошеньки не сделает!       - Да не печалься. Нет тут поводу для печали. Ну неторопливая девка. Так я и не спешу.       - Ничего-то не понимаешь, - махнул рукой водяной. - Я же тебя и взаправду братом считаю, а она...       - Не печалься.       - Ну ничего! - бодро потряс сомовьей головой водяной. - Вот помрешь ты, заберу тебя к себе на дно, будешь аки князь жить, будем в бабки играть, там одной семьей и станете! А может, и вообще тебе в жены Маньку отдам! Абы у тебя полыни хватило на ее перевоспитание...       Довмонту не спалось. Где-то далеко выла какая-то нечисть, по улицам неспешно бродили корявые тени, и хотя во двор не заходили, княжич покрепче перехватил вилы. Он, скитаясь, давно привык спать на сеновале, и когда сельчане предложили ему переночевать на лавке в доме, привычно отказался. Его долго отговаривали, да молодец не отступился, мол, в соломе спится на диво как хорошо. Теперича ни о каком сне и речи не было. Была ночь. Была нечисть. Были вилы.       Княжича мучила обида на лиходея проклятого, что давеча его бессовестно обобрал да коня увел. Хоть всё село и утверждало, мол, нечисть над ним глумилась, княжич в сие верить отказывался. Хотел он в лес сходить да поглядеть, нет ли там логова разбойничьего, да только не думал он, что в Малых Дубках столько нечисти водится. Было ему боязно на улицу выглядывать.       Вдруг увидел он в дверь приоткрытую, как со двора вышел добрый молодец, встал посередь улицы, да так и застыл. Тени бросились наутек, а когда молодец понял, что остался один, упал на пыльную дорогу да руки раскинул. Довмонту стало еще страшней. Хотелось помочь парню, и сие желание заставило его осторожно выйти из амбара. На селе было тихо, нечисть расползалась по норам, и только молодец, лежа на дороге, тяжело вздыхал.       - Эй, паря... - осторожно потыкал вилами в лежащего на дороге. - Ты живой?       - Уж лучше бы мертвый, - тяжело вздохнул парень, и княжича перекривило. От нового знакомого шел страшный перегар.       - Вставай. Место у вас неспокойное. Еще, чего доброго, загрызет кто...       - А, пусть грызет! - откликнулся молодец. - Сам себе противен... И нечисть, меня узревши, вся разбежалась... Видать, и ей не по нраву...       - Случилось что? - искренне поинтересовался княжич, поднимая молодца с земли, и потащил во двор.       - Микулой меня кличут... - грустно начал молодец. - Сын головы нашего я. Жил себе, бед не знал, да вот... влюбился...       - Так радоваться надобно! - усаживая богатыря, воскликнул княжич.       - Да? А мне вот что-то не радостно... Приворожил меня кто-то к деду вековому... Что уж тут радоваться? Да-да... Ты, дружка, челюсть подбери, да глаза прикрой, а то еще немного - и вывалятся... - Удивлению княжича не было предела, он послушно прикрыл рот и на всякий случай присел на землю. Микула грустно усмехнулся и продолжил: - Приворожили... Я за дедом тем по лесу бегал, подарки дарил, замуж звал... Целовал... - совсем поникшим голосом просипел сын головы. - А он сам с меня приворот и снял, впервые ласково посмотрел, да шуткует еще, мол, пойдем, молодец, под венец... А я так перепугался, что с места рванул да побежал куда глаза глядят. Срам-то какой! А потом отдышался, дух перевел, да и как-то совестно мне стало. Я ведь его даже не поблагодарил! Домой вернулся, а деда и след простыл... На болоте он живет, да меня тогда кикимора к его хатке вывела, я и дорогу не запоминал особо. Да и боязно мне на глаза к нему попадаться... И душу так и рвет на лоскуты! Словно зелье дурманящее до сих пор разум туманит!       - А при чем тут любовь? - не веря своим ушам, спросил княжич.       - А ты как думаешь? - грустно ухмыльнулся Микула. - Всё о старике забыть пытаюсь, да в грудях щемит и воет. Глаза закрываю - и лик его вижу... И боязно мне от мысли, что его еще раз увижу и что не увижу вовсе - тоже... Вот и пью. Да только не берет больше меня эта дрянь. Вышел в надежде, что, может, хоть умрун какой съест. Али волки растащат. Мне-то без разницы, в чьем желудке барахтаться... Да только распугал ты их.       Довмонту вдруг стало легко, хорошо. Оказывается, его горе - не такое уж и горе. Подумаешь - коня отобрали да раздели! А вот если бы он батюшке в качестве своей невесты старика приволок...       - А у тебя чего вид не весел? - вяло спросил богатырь. - Тоже весна?       - Упаси господь! - перекрестился княжич. - Да и не беда это... Лиходей один обобрал на дороге. В трех верстах от села вашего.       - Нет у нас лиходеев, - печально вздохнул Микула и осекся. - А как душегуб этот выглядел?       - Ну так... - замялся княжич. - Старик вековой, с плешью на башке, дряхлый весь, морщинистый, глаза махонькие, злющие... Борода косматая... Сам ростом не велик, а с топориком знатно управляется...       - Никодимушка! - аж подпрыгнул сын головы.       - Погоди... Так это ты его... Он того... Вы с ним...       - Да! - богатырь ожил на глазах. - Где? Где он тебя обобрал? Место вспомнить сможешь?       - Не тряси меня! - еле вырвался княжич. - Я с тобой прогуляюсь, авось отыщем твоего деда...       - Зла не позволю ему причинить, так и знай, - строго сказал Микула, княжич кивнул, но вилы с собой на всякий случай взял. - Как тебя хоть кличут, друже? - уже выходя из села, спросил богатырь.       Аксинья прислушалась к удаляющимся голосам. Когда в селе вновь воцарилась тишина, она бесшумной тенью пронеслась по двору, шмыгнув в погреб.       - А где моя голуба? - улыбнулась она, зажигая свечу.       Митяя от голоса ворожеи перетрясло. Он всё так же сидел на цепи в углу. Аксинья одаривала несчастную нежить своей любовью и днем и ночью, кормила свежими куриными тушками, шила для умруна одёжу, лапти плела, мыла его и каждый день меняла сырую солому на новую, душистую. С недавних пор молодая ворожея принялась обучать умруна грамоте и слову. Митяй искренне не понимал - зачем, но выбора у него не было. Сожрать Аксинью у него не получалось, а коварная пленительница даже не догадывалась об этом.       - Скучаешь, душа моя? - присаживаясь рядом с умруном, спросила счастливая девица.       Митяй хотел было снова попробовать откусить голову "хозяйке", да передумал. Вот загрызет ее, выбраться не сумевший, останется здесь, покуда сельчане его тут не найдут и снова не умертвят. Не самая завидная доля...       - Отпусти меня... - тяжело ворочая языком, просипел он.       - Не отпущу. Ты ведь ко мне потом не вернешься, - грустно улыбнулась Аксинья, и умрун согласно кивнул. - Чем тебе у меня плохо? Потчую тебя, обхаживая, скучать не даю... А уйдешь от меня, так тебя всем селом обратно в землицу сырую загонят. А я тебя любить буду даже опосля смерти! Лаской да заботой одаривать! По следу за тобой идти хоть на край света! Али для тебя я не хороша?       Митяй лишь тяжко вздохнул. Благодаря Аксинье он уже больше походил на человека, чем на нежить, думал теперь не только о пище кровавой и многое понимал. Понимал, что любовь сия - плод ворожбы, что негоже человеку с мертвецами о любви грезить, что стоит только Аксинье в себя прийти, голову от дурмана избавить, как она же первая на него с колом осиновым кинется. Сбежать он не мог, ибо куриное мясцо голод утоляло, да сил не давало. А кабы и сбежал, так она за ним по пятам пойдет. И найдет ведь, гадина!       - Неужто никогда тебе милой не стану? - совсем опечалилась девица.       Митяй молчал. А потом явилась ему в его мертвую голову дума дивная, да такая дивная, что даже заулыбался он.       - Ты мне уже милее всех на белом свете... - прохрипел Митяй. Аксинья, не веря своему счастью, обняла несчастного, да так, что у бедолаги кости захрустели. - Посему и прошу меня отпустить... Ведь негоже это - красу-девицу под венец вести без кольца дареного...       - Так где же ты его раздобыть собрался?!       - Остался у меня среди живых друг один, брат названый... Батюшка с матушкой давно ведь померли, даже где их могилка, знать не знаю. А благословение всё одно получить надобно... Вот и наведаюсь я к дружке своему, кольца попрошу, да слово доброго и дозволения на нашу с тобою свадьбу... - уже совсем заплетающимся языком закончил умрун. Не привык он еще столько разглагольствовать. Аксинья лила слезы радости, Митяй перевел дух и добавил: - Я ведь как лучше хотел, краса моя ненаглядная, но ежели ты за меня боишься... Ежели не доверяешь...       Солнце еще не взошло, а счастливый умрун бежал в лес из села, словно крылья его несли. Ворожея ему поверила и отпустила, дав срок в три дня, после чего пойдет его искать. Но Митяю столько времени и не было нужно. Он спешил к старому лиходею, что некогда накормил его солью. Теперь он вспомнил этого злодея. Скрытный, недобрый, Никодим прослыл во времена жизни в селе знахарем и волхвом, правда, людям помогал не часто. Но помогал. Найти старика не казалось такой уж страшной бедой, посему счастливый и вольный, Митяй бежал вприпрыжку по лесу, голосил и улюлюкал. Даже до своих похорон он не чувствовал себя таким живым...