Разбойничья душа

      Никодим уже давно распрощался с водяным и шел домой. День был долгим, тяжелым, хотелось ему поскорей завалиться на шкуры и уснуть. Предрассветный холод, пробираясь даже через теплую душегрейку, заставлял старика ежиться. По земле стелился белый туман. Никодим ускорил шаг и вышел на поляну с приболотным камнем. До верной избушки оставалось уже немного, да только старик застыл на месте, прислушиваясь к треску веток в кустах. Руки сами перехватили родной топор половчее, старый лиходей осторожно подошел к высокому малиннику, как из него вывалился умрун Митяй.       Никодим даже не успел топором взмахнуть, как поганая нежить схватила его крепко-крепко, подняла над землей и оскалилась. "Вот и всё... Допрыгался... Прав был ты, Ихонорушка, ох, прав..." - подумал Никодим, когда умрун приблизил свою зловонную пасть и... радостно поцеловал разбойника в лоб! Хохотала нежить, да старика на руках по поляне кружила, обнимала, да всё в лоб причмокивала. Такого с Никодимом ранее не случалось; не зная, чего еще ждать от полоумного мертвеца, он старался даже не дышать. Так, на всякий случай. Когда у него уже изрядно начала кружиться голова, Митяй осторожно посадил старика на землю, да принялся бережно с несчастного паутинку с пылинками стряхивать, да приговаривал:       - Здрав будь, Никодимушка! Как же я тебя искал всю ночь, весь лес исходил, ноженьки стоптал, очи высмотрел... А ты туточки, около болота гуляешь!       "Как же его ворожея отпустила? - подумал Никодим, и тут сердце его страх окутал. - Неужто девку загрыз, зельем приворотным запил да в лес побёг, а меня первым увидал?.."       - Да что ж за напасть-то такая? - в голос взвыл старый лиходей, чем очень удивил Митяя (а говорят, будто нежить чувств человеческих испытывать не может). - Ну уж дудки! Либо сразу жри, либо иди, откудова пришел...       Довмонт с Микулой всю ночь бродили по лесу: сначала по следам, потом ужо и наугад. Когда начал с болота тянуться туман, молодцы решили возвернуться обратно, ибо пошли они в лес в одних рубахах, успели озябнуть, изголодаться, да и в сон клонило. Микула решил путь держать через поляну, на которой приболотный камень стоял, - так оно ближе выходило. Шли они молча, оба печальные да поникшие, как впереди раздались шорохи да хохот. Молодцы, не сговариваясь, пригнулись да поближе подкрались. Засели в кустах да так и обомлели: по поляне кружился синий мертвец, временем да червями поеденный. Кружился умрун по поляне, хохотал радостно, а в объятиях крепких сжимал Никодима, да лобызала нежить старого разбойника в лоб, а может, и еще куда, отсель плохо видать...       - Дед-то нарасхват, - тихо присвистнул княжич, а сын головы кулаки сжал до белых костяшек. Обидно ему стало. От него ведь нос воротил, лиходей проклятый, а с мертвяками всякими куражится... А умрун тем делом деда на землю усадил, да с плеши пылинки сдувает, да шепчет ему что-то томно и радостно. Тут ужо не стерпел сын головы: выхватил вилы у друга да из кустов выпрыгнул, а Никодим как крикнет:       - Ну уж дудки! Либо сразу жри, либо иди, откудова пришел...       Так и застыл Микула с вилами посеред поляны. Да так легко ему стало. Не любит Никодимушка нежить проклятую, никого не любит...       Стихла поляна. Птицы притихли, сосны скрипеть перестали, даже комары умолкли. На поляне приболотной стояли трое: добрый молодец, мертвец вонючий да дед старый. Глядели они друг на друга с удивлением, да умрун первым слово вымолвил:       - Слышь, молодец... Шел бы ты отседова... Тут старикам покумекать надобно, не для детских ушей разговор...       - А мне нежить не указ! - обиделся Микула. - Мне, может, тоже с Никодимушкой поговорить надобно!       - Богатырь, у меня времени мало. Погодёт твое дело. Иди отседова, говорю!       - Некуда тебе спешить, чай смерть тебя ужо не ждет... А мне сей разговор важен! От него, может, вся моя дальнейшая жизнь зависит! Да я...       "Обманула гадина зеленая, - опечалился Никодим. - Не отпустило парня зелье приворотное..."       - Да что ж за жизнь-то такая?! - взвыл старый лиходей в голос, как на поляну вывалился княжич. Вновь повисла тишина. Княжич быстро вскочил, отряхиваясь да виновато с ноги на ногу переминаясь поодаль.       - И тебе поговорить надобно? - усмехнулся умрун, а княжич робко кивнул. - Вот и жди своего часа! Я первый его нашел!       Молодцы неохотно кивнули и отошли чуть поодаль. Микула зло покачивал вилами, Довмонт разглядывал потертые лапти...       - А я смотрю, ты до сих пор вниманием не обделен, - улыбнулся Митяй старому знакомому.       - Да хоть из болота не выходи! - в сердцах сплюнул Никодим и, опомнившись, уже осторожнее спросил: - А тебе чего от меня надобно? За соль мстить пришел? Али еще какой грех вспомнил?       - Помощи просить, - как-то замялась нежить. - Беда у меня...       - И у меня... - вздохнул Никодим и, оглянувшись, добавил: - Целых три. Ну давай ужо, рассказывай. Как звать беду-то твою?       - Аксинья...       -О-о-о... - протянул лиходей и понимающе похлопал мертвяка по плечу, да, руку резко одернув, спросил: - Она тебя хоть кормила?       - Кормила, - ответил Митяй, и старик от него отступил на пару шагов. - Замучила, сил нет! Ты ведь с нечистью якшался, заговаривать умел, вот я и подумал, что, может, поможешь...       - А как с вами не якшаться, коли вы сами все лезете, и лезете, и лезете... Спасу от вас никакого прям! Из-под земли - и то достанете... Извини... Накипело уже просто... Так что ты от меня хотел?       - Сними чары проклятые! Пусть она меня разлюбит да отпустит. Она меня в погребе держала... Я теперича везде тень ее вижу, будто бы следит она за мной, крадется... Не могу я так больше! При жизни от жены ревнивой спасу не было, а теперь еще одна! А мне бы просто по миру гулять да мясцо с кровью есть, на луну с перекидышами выть! А тут...       - Н-да... Печаль, дружка... Да только что мне будет за помощь тебе, окаянному? - хитро сощурился лиходей.       Митяй думал долго. У него-то ничего и нет, к внукам в дом ломиться не пойдешь... Да и съесть старика не выйдет - либо сам зарубит, либо двое молодцов вилами затыкают.       - Нечего мне тебе дать, друже. Может, я тебе потом службу сослужу да разойдемся миром?       - Три службы, - строго поправил Никодим, уже прикидывая, как ему сие пригодиться может. Умрун грустно кивнул. - Тогда слушай. Знаю я способ один... - начал было Никодим, глянул на Микулу и добавил: - Не завсегда работает, правда... Да токмо у меня настойка волшебная кончилась... Раздобудь мне трав да водицы ключевой натаскай, а я уж...       О чем шептались разбойник и мертвяк, молодцы не слышали, хотя очень старались. Микула от ревности то и дело скрипел зубами да сам с себя диву давался... Княжич же сидел тихо, как пришибленный.       - А дед этот точно не нечисть? - тихо спросил Довмонт, косясь на умруна и лиходея.       - Да живой вроде... Серебра не страшится, наоборот даже... А что?       - Да я так... - замялся княжич. - А как думаешь, он мне сбрую вернет?       - Не, не вернет, - уверенно кивнул сын головы после недолгих раздумий.       - А коня?       - И коня не вернет. Да и нет твоего коня болей. Либо Никодим уже успел его на мясо разобрать, либо продал кому... Может, из вредности в болоте утопил... С него станется...       - У-у-у, ирод проклятый...       - На себя бы посмотрел! - рыкнул старый лиходей. Молодцы от неожиданности повскакивали: за разговором не заметили, как Никодим к ним подошел. - Ходют тут всякие, на стариков кидаются, а потом еще и языками черными косточки перемывают! Вот сейчас как дам в рыло, дабы старость научился уважать!       - Прости, старче... - робко протянул Микула, закрывая своего друга. - Не со зла он это...       - Вот пусть и идет тады у монастырь, добром жить... Ну? Чего хотели, гуси-лебеди?       Парни долго молчали, не решаясь начать. Микула так вообще не знал, чего пришел, зачем старика искал...       - Давайте, хлопцы, думайте живее. Сыро нынче, а у меня спина больная.       - Мне бы это... Коня... моего... - замялся княжич.       - Вот скажи мне, княжий ты сын... Вот ты правда верил, что я тебе его просто так отдал бы? - усмехнулся Никодим.       - Ну...       - Что-то не так с чадами нашими, - вздохнул старый лиходей. - Вроде молоком вас в детстве поют, вроде водица чистая в колодцах да озерах, леса под боком, храмы божие кругом... Отчего у вас с головой не в порядке - ума не приложу...       - А если не просто так? - обиделся Довмонт. - Ежели я тебе за него серебром?       - Каким серебром? Да я с тебя даже портки снял, а ты Бовины донашиваешь! Да и нет у меня более твоего коня. Водяному отдал. И не смотри на меня так, я человек вольный, как хочу - так и живу, как хочу - так и поступаю!       - Ах ты... - зашипел княжич, выхватывая у Микулы вилы. Да вдруг земля из-под ног ушла, сын головы глаза выпучил да на землю сел. Дергается Довмонт, брыкается, а его сила могучая за рубаху всё выше и выше поднимает.       - Что же ты, убогий, удумал? В стариков вилами тыкать?! - заревело по всему лесу. Сосны тревожно закачались, налетел ледяной ветер да всё вокруг потемнело. Повернул голову княжич да брыкаться перестал - за рубаху двумя пальцами, как щенка нашкодившего, его держал хозяин леса да глазищами желтыми огромными в молодца вглядывался. Ростом был он чуть ниже вековых сосен, телом из ореховых прутов свит. Желтые огромные глаза смотрели с укоризной. - В моем лесу шуметь изволил, другу то словом, то делом вред принести пытаешься... Кусты вон поломали... Чтобы я тебя тут больше не видел! А коли вновь явишься - голову оторву, кости по всему лесу раскидаю да зверью скормлю! Понял?!       Княжич, бледный от страха, часто закивал головой. Леший последний раз глянул на молодца - и тот растаял в воздухе.       - И ты бы, сын головы, домой шел... - уже спокойнее пророкотал хозяин леса. - Отцу бы помог али матери. Дома, почитай, дел немало есть...       Бледный Микула неуверенно кивнул и, быстро вскочив на ноги, побежал прочь. Когда молодец скрылся из виду, леший начал уменьшаться в размерах, становился всё ниже, и ниже, и ниже... И вот перед Никодимом стоял древний старичок, с седой бородой до самой земли, с такой же блестящей плешью на голове, сухопарый и морщинистый дедок.       - Зачастили к тебе гости... - добрым, немного писклявым голосом сказал леший. Словно не человек это говорил, а лес шумел да комарик попискивал.       - Спасу от этих гостей нет! - недовольно сплюнул Никодим. - Хоть вокруг леса забор ставь!       - Ох и суровым ты будешь лесовиком, Никодимка! - рассмеялся старичок, присаживаясь на землю. - С Зеляной ладно жить будете, с Ихонором в бабки играть...       - Мечтай, отец... Мечтать - оно дюже полезно: скуку прогоняет, сердце теплом наполняет. Вон, Ихонор тоже меня к себе забрать хочет, даже младшую дочку в жены отдать готов... Может, я к нему пойти решусь.       - Со скуки удавишься в озере безлюдном. Это водяной наш покой дюжа любит, а мокрохвостки его от скуки воют похлеще волколаков.       - А может, я к людям уйду! - из вредности рявкнул старый лиходей. - Терем отстрою, животину заведу! Жениться решусь!       - На сыне головы? - расхохотался леший, а Никодим зло фыркнул. - Не серчай, да токмо поздно тебе уже жениться. Что ты с юною женою делать будешь? Вместо картины у стены поставишь да любоваться будешь? Али щи из нее сваришь? Да и нет тебе дороги к людям. Сам ведь уже не раз к ним уходить пытался, да не прижился ты у них... И в этот раз не приживешься.       - Да знаю я... - отмахнулся Никодим и как-то... загрустил. Тяжело это - самому по себе жить, в своем же племени чужим быть...       - Не грусти, - словно прочитал его мысли леший. - Одному тебе никто пропасть не даст. Ну, ступай, сына... Ужо и солнце выползать начинает, а ты еще не спал даже. Сон - дело полезное, приятное, не хуже других.       Никодим кивнул и побрел в болото. Леший ласково смотрел ему вслед, улыбался, медленно тая в воздухе.