Разбойничья душа

      Митяй с рассвета оббегал всю округу в поисках волшебных трав, что потребовал принести Никодим для чудо-настойки. Солнце неприятно жгло мертвую серую кожу, в глазах рябило от света, но нежить не сдавалась. Некоторые травы умрун помнил сам, еще при жизни много раз видел и собирал. Митяй стянул с себя белую рубаху, открывая миру свое подгнившее тело, и принялся рвать акаян-траву, бережно заворачивая в ткань.       Наблюдавшие за этой картиной уже добрые минут десять лекарь Сарат и отец Евпатий хранили тягостное молчание. Одна из сельских коровушек забрела в лес и упала в овраг. С животиной все в порядке, вытащили, и всем миром пошли в село. Только Сарат и Евпатий решили пройти по более длинной тропе, кости размять, ведь погода дюже как хороша - солнце припекает, ветерок теплый, в небе косматые облака парят...       - Сдается мне, Сарат, солнцем голову напекло... - тихо и совершенно спокойно пробасил божий служитель.       - Дюже коварное светило, хочу я тебе сказать, батюшка, - поддержал его лекарь. - Мне вон тоже всякая бесовщина мерещится. Будто бы нежить всякая при свете дня в поле цветочки собирает...       - А скажи мне, сын божий, как ум, сведущий в энтих делах: бывают ли мороки у двух людей разом да одинаковые?       Лекарь задумчиво поскреб ногтем хилую бородку:       - А, чёрт его знает... На моей памяти ни разу не было такого. А нежить разве днем под солнцем может ходить?       - А, чёрт ее знает... Вон, ползает ведь.       - Что делать-то будем?       - А что делать? Мертвым по земле ходить негоже, а ведь и зла супостат не чинит...       Митяй завернул пучок трав в рубаху и поднял голову, оглянувшись. На тропе, шагах в сорока от него, стояли двое живых и что-то тихо обсуждали. Справедливо решив, что раз при виде нежити путники не задали стрекача, значит и если он подойдет к ним и побеседует - ничего дурного не будет. Бодрым шагом умрун начал двигаться в сторону незнакомцев.       - Заметил, сюда идет... - немного отстранено вымолвил Сарат. - Ща подойдет и схарчит...       - Не схарчит, - заверил отец Евпатий, доставая из-под рясы увесистую книгу в кожаном переплете и с здоровым серебряным крестом на корке. - Мы его словом божьим образумим...       - Здравы будьте, добрые люди! - радостно воскликнул Митяй и приветливо замахал рукой, когда до мужчин оставалось шагов двадцать.       - Фу-ты ну-ты! - сплюнул лекарь. - Перепугались зазря. Живой он. Умруны не разговаривают, энто даже детям малым известно.       - Ты бы подлатал бедолагу-то... - окинув убогое тело незнакомца, покрытое большими и маленькими зловонными язвами, попросил Евпатий. - А то примут за нежить - на вилы насадят...       - И тебе здравия, мил человек, - обратился Сарат к подошедшему Митяю. - Что же ты, родимый, за собою не следишь? Того гляди - по частям разваливаться начнешь.       - Не начну, - заверил незнакомца умрун. - Благо из сырости в тепло да сушь перебрался. Даже кости крепче стали.       - Это правильно, - закивал лекарь. - Сырость - она страшнее холоду будет. Мил человек, может, пойдешь с нами? Мы тебя в селе отпоем, откормим, в баньке попарим... Я тебе мазь хоть какую дам, а то чес-слово - на нежить похож!       - Не сильно, видать, похож, раз в меня камни не полетели, - усмехнулся Митяй, мысленно рисуя себе, как он избавится от навязчивой ворожеи, схарчит полсела, а потом отправится по миру гулять. Закутается в тряпки и пойдет - хоть в Киев, хоть в Новгород, хоть в саму Византию - святош жрать... - Спасибо за заботу, да времени у меня мало - надобно к закату остролист раздобыть да златоцвет. А вот что это за трава, где растет - не ведаю... Подсобите?       - А чего б не подсобить? - усмехнулся Сарат. - Аир на болоте ищи, в топь корнями уходит, к солнцу листья тянет. Листья острые, так что руки береги. И саму траву много не рви. Златотысячник в поле найдешь. Розовые цветы от земли до неба тянутся, да словно букетом и посажены.       - Ох и выручили, добрые люди! - поклонился Митяй. Присмотрелся к лицам незнакомцев, да и вспомнил соседскую ребятню, что еще при его жизни по улицам кур гоняла. Заулыбался умрун, уже и уходить собрался, а все одно обернулся, да не сдержался: - Вот же время летит... Да как же время круто людей меняет! Тюшка и Саратик, что давеча яблоки у меня воровали, нынче - мужи мудрые...       Сказал, развернулся, да через высокие кусты в лес и ушел.       - Дед Митяй... - выдохнул лекарь и замотал головой, прогоняя наваждение. - Вот же старый хрыч! С того света явился нас своими яблоками попрекать! Мало ему было нас все детство стыдить за шалость глупую?!       - Надо бы с головой переговорить... - нахмурился Евпатий. - Будем, аки в древности, усопших на кострах сжигать - да пепел по ветру. А то ходят тут, понимаешь... Яблочки припоминают... Тьфу!       - Не догнали... Лесом, ирод, ушел! - закручинился Горий, налегая на брагу. - Такого жеребца увел... Я за него в Киеве знаешь сколько отдал?       - Княжич, княжич... - скривился Бова. - Конокрад! Вот он кто!       - Не печалься, дружка, я тебе своего отдам, - попытался утешить друга голова. - Не породистый, не полцарства стоит, зато силы в нем немерено.       - И ведь, понимаешь, зараза такая, пришел с ошалелыми глазами, словно корова белены объевшаяся! Руками машет, в сторону дороги показывает, мычит что-то! А потом - раз!.. И коня увел!       - Вот и верь потом людям с чином высоким, - поддержал заезжего купца харчевник. - Мы его и кормили, и поили, и рубахи не пожалели... А чем он нам на доброту ответил? Коня спер!       - Тише, Бова! Не твоего ведь увел!       - А ежели б и не моего!.. Может, мне за других обидно! Душа рвется на части от чужого горя! Горий, был ли конь тебе верным другом?       - Был, - тяжело кивнул купец.       - Во-о-от! Он не просто коня спер, он человека верного друга лишил! Да таких на кол сажать надобно!       - Ты бы сам на брагу не налегал... - посоветовал ему Степан. - А то я смотрю, кто-то запамятовал, что у Ульянки своей три дня в синяках ходил да под дверями спал... - Бова от этих слов сморщился и отставил кружку подальше.       - Ты бы, голова, с сыном поговорил, - напомнил о себе кузнец. - Негоже по ночам по лесу шататься да с конокрадами якшаться. Привел бы он уже свою голубу, миру показал, там бы пирком - да за свадебку. Глядишь - и угомонился бы.       Степана Захаровича аж перетрясло, как вспомнил он ночь, когда Микула старика древнего домой привел да суженным назвал. Вроде парня и отпустило, излечили наваждение, да все одно продолжает он ночами в лес бегать. Мать вся извелась давно, голова сам места не находит, а Микула все страдает, да как помочь ему - неведомо.       Только хотел Степан что-то ответить, как дверь в харчевню распахнулась и с угрюмыми лицами вошли отец Евпатий и Сарат. Оба молча прошествовали к столу, сели напротив головы, отец Евпатий отобрал у несчастного купца кружку, осушил ее одним глотком и пробасил, глядя Степану в глаза.       - Жечь будем.       - Кого? - опешил от такого заявления голова.       - Мертвых, - с полной решительностью ответил лекарь и отобрал кружку у Степана.       - Зачем? - удивился Бова и от любопытства подался вперед.       - Чтобы не разгуливали при свете дня! - твердо ответил Евпатий.       - А у меня коня увели...       - Кто посмел?! - насупил густые брови служитель божий.       - Княжич...       - И его на костер, - заявил Сарат и стукнул хилым кулачком по столу.       - Степан, а ты куда это? - окликнул уходящего голову кузнец.       - Домой.       - А как же конь?       - А мертвых жечь?       - А Микулина невеста?       Степан Захарыч тяжело вздохнул, махнул на все рукой и пошел прочь. Богатым выдался год на разные несуразицы.