Разбойничья душа

      Аксинье не спалось. Стоило очи хоть на минуточку прикрыть, как сердце тоской наливалось по любимому Митяю. Помнила девка, что сама его отпустила, срок в три дня дала. Да только мало ли что приключиться могло? Может, в беду угодил, родимый, али прельстила его к себе другая красавица. Он же у нее особенный - один такой на всем свете. Сама себе обещала волкам на съедение броситься, коли голуба ее к сроку не вернется. Всё лучше, чем век с такими муками на сердце жить.       Каялась ворожея. На себя сетовала, что сына головы приворожить хотела. Даже сварила лекарство от дурмана, всё хотела Микуле отдать, да сильно занята была, умруна выхаживая. А теперича он и сам исцелился. Видать, дед лесной подсобил. А самой пить страшно было. Что в ее жизни до Митяя было? Зависть да злоба, жадность да гордыня. Оглядывается Аксинья, да, кроме детства босоногого, ничего светлого не видит. Вот выпьет она зелье - любовь позабудет. Прогонит нечисть от порога, запрется в тереме - и будет на воду заговоренную смотреть да завистью исходить, что другим бог счастья послал, а ее даром колдовским на одиночество обрек...       А может, думы дурные пройдут, когда зелье отворотное выпьет? Пройдут, а их место другие займут - темные да печальные, как прежде. А счастливее она от этого разве станет? Не станет. Так и нечего эту дрянь в рот пихать, коли ничего не изменится! Так хоть надежда греет, что вернется Митяй. Авось, тоже люба ему стала...       Митяя засасывало в трясину. Рядом - ни кочки, ни ветки. Огляделся умрун, вздохнул с тоской и даже головой вертеть перестал. Травы для настойки, что ворожее рассудок вернуть должна была, мокли в болотной жиже вместе с рубахой, в которую и были, как в узел, спрятаны. Срок исходил завтра. Ворожея - девка сильная да горячая - ежели к сроку пред ее очи не встать, она его из-под земли достанет, да еще всем чертям рога пообламывает… - Ты чего замер? - перед умруном из болотной воды вынырнула кикимора. Она вяло устроилась на кочке, что появилась по ее наказу, и, перебирая спутавшиеся зеленые волосы, рассматривала Митяя. - Затянет ведь. - Затянет, - вяло отозвался Митяй. - Что, смерти не страшишься? - А что ее страшиться? - пожал плечами умрун. - Явилась девицей с серпом тонехоньким. Босая да улыбчивая. Провела меня через мост да ласково попрощалась... Наказала с тропы не сворачивать да по ней через лес идти. За лесом, мол, сад дивный. - А чего вернулся-то, мертвяк? - Да само как-то вышло... Плутал я по лесу, долго плутал, а потом заснул и... вот он я - тут, дальше плутаю. Ноги еле ходят, голод страшный терзает, всё, что мило при жизни было, - душу не радует. Вот захлебнусь - и она меня снова через мост переведет. - Не придет она за тобой, - серьезно заверила умруна кикимора. - Ты ведь уже и так мертвый. Затянет тебя трясина, накроет толщей вод мутных, скует рученьки да ноженьки - и всё... Будешь лежать так, покуда мир не развалится. - И когда он развалится? - Не скоро. Тут, понимаешь, всё от людей зависит. Ты, пока в трясине лежать будешь, себя позабыть успеешь. - Лучше б не вспоминал и вовсе... - А что не так? Коли б в болото не полез - жил бы себе, кровь людскую пил, мясом закусывал, на костях плясал. Мало кто, с той стороны возвращаясь, себя вспоминает. И к лучшему небось. С такой силой да голодом, да с головою на плечах весь мир за одну ночь схарчить не долго. Слушай, может, тебе лягушку пожевать дать? Ты ж так еще дня два тонуть будешь... - Не хочу. Ни лягушку, ни человечинку. - А чего ж ты хочешь, мертвяк? - Тишины да тепла, - Митяй прикрыл глаза - и предстала ему картина, как он в погребе сидит. Мягкая солома, чистая рубаха, а в миске - куриные потроха. И ворожея рядом сидит, по плечу гладит, ласково глядит да словами теплыми одаривает. Кикимора закачала головой, словно все мысли Митяя, как свои, видела. - Негожа это, чтобы человек - да с нежитью любился. - Знаю, - ответил умрун и погрустнел. - В девке зелье дурманное говорит. Снять с нее чары хотел, да вот как обернулось всё. Не люблю я ее, да к теплу душа тянется... - Нет в тебе души. Ты - мертвяк, из могилы вышедший. Душа твоя спит в Навьем лесу, а тело по этому миру блуждает, жизнью всласть упиться желает. От того и голодно, что душа до сада не дошла да тех плодов не отведала. Вот и маешься, окаянный. - А отчего же тоскливо так?       Зелена не ответила. Нырнула в мутную воду и исчезла, как и ее кочка. Умрун, стоя по пояс в болоте, закрыл глаза и замер. Воздухом надышатся хотелось перед долгим заточением под водой.       Аксинья вышла из терема перед сумерками. Решила ворожея голову проветрить, а то словно тихий шепоток ей слышится из каждого угла. Словно манит ее кто-то, зовет. Нечисти да нежити Аксинья не боялась. Ведьма она, в конце концов, или девка глупая подзаборная! Далеко решила не отходить, медленно шла по улице, под ноги глядя, да все о Митяе думала. А когда голову подняла - на кочке стоит посреди болота. Солнце село уже, темно и сыро вокруг. Даже лягушек с комариками не слышно. - Чем какого духа обидела? - сама себе прошептала ворожея да на кочку присела. - Пока не обидела, - вынырнула из болота кикимора по пояс. - Ну, девка, рассказывай, как ты в мертвяка душу возвернула? - Не знаю, - честно ответила Аксинья да колени руками обняла. - Полюбила я его. - Дуреха, ты ж зельем опоенная! Не любовь это! - Любовь... - ворожея тяжело вздохнула. - Это я для Микулы зелье сильное варила. Да он не ко мне приворожился. А для старика лесного, Никодима, я слабенькое зелье сделала, как откуп. Три дня и три ночи должна была вокруг него опоенная виться, самым дорогим в мире называть. А с рассветом на четвертый день погасла бы любовь колдовская.       Зелена присвистнула в изумлении. А Аксинья тихо да горестно вздыхает: - Я ведь как очнулась, зелье отворотное сварила. Да не простое, а то, что любовь даже настоящую под корень губит. Коли чары на тебе али зелье голову туманит - враз избавит от наваждения. А коли в сердце настоящая любовь - сердце каменным сделает да потом никакие чары не помогут. Никогда больше не полюбит такое сердце. - И где же зелье твое страшное? - Вот... - Аксинья достала из сарафана маленький стеклянный пузырек. Было там зелья всего пару капель. - Боязно пить... - Да ты, девка, откуда такие знания имеешь? Это ж не каждому богу под силу - человека от любви избавить. А ты, сама... - От матушки в наследство всё, что знаю, получила. Она всегда была спокойна да холодна, словно камень в груди у нее был вместо сердца. Видать, тоже от любви спасалась... А я... Не хочу. Рядом с ним быть хочу. Ждать хочу, из угла в угол по терему блуждая. Верить хочу, что не обманул меня и правда вернется. - Верю, не плачь только, - замахала руками Зелена. - Это ж как любить надо, чтобы душу в мертвое тело обратно вернуть! Так что не реви. Лучше давай, я тебе помогу. - Как? В болоте утопишь? - Глупая... Дорогу покажу! - кикимора крепко взяла ворожею за руку. - Не может живой человек с мертвым жить. Не принесет такая любовь ни добра, ни счастья. Коли не забоишься да мне поверишь - навсегда с милым рядом будешь. А коли струсишь... - Не струшу, - вытирая слезы, заверила Аксинья кикимору и провалилась в болотную воду.       По утру Аксинья не вышла кормить скотину. Бабка Настасья уж как не любила вредную соседку, а всё равно забеспокоилась. Где же это видано, чтобы хозяйство свое же губить? А Аксинья о своем хозяйстве пеклась сильно, на то оно и было лучшим на всё село... Послала бабка за головой да мужиками - мало ли что стряслось. Долго в дверь стучали, да все без толку. Уже ломать собирались, как та сама перед всеми распахнулась. Прошли в горницу - ни души. В спальню бабка сама заглянула да так и рухнула. На перине Аксинья лежит, будто спит. И улыбается, будто самый дивный сон за всю жизнь увидела. Не дышит только... - Сердце не сдюжило, - пожал плечами лекарь, накрывая белой тряпицей лицо ворожеи. - Молодая совсем. Горестно...       Хоронили ворожею тихо, но всем селом. Каждому жалко было молодую сироту. Был у нее дурной нрав, да хозяйкой она ладной была. Многие бабы ее себе в невестки хотели, да не сбылось. Долго бабы плакали над горькой долей красавицы, что не успела по юности ни крепкой дружбы познать, ни теплой любви отведать, ни семейного счастья... - Добрая ты... - леший стоял у края болота, глядя, как, держась за руки, уходили влюблённые. Шли они, не касаясь ногами ни травы, ни болотной воды. Впереди них шла девушка - босая да пригожая, а за поясом тоненький серп висит да поблескивает. - Я не за даром. - Зелена подняла руку вверх. В пальцах ее был маленький стеклянный пузырек, а в нем - колдовское зелье. - Уж мне бы и не врала. - А я себе вру. А не нравится - не слушай.       Первые тусклые лучи пробивались через редкие сосновые кроны. И чем выше поднималось солнце, тем слабее виделись фигуры вдали. Вскоре и вовсе растаяли в утреннем тумане. Кикимора спрятала зелье в нечёсаных волосах и нырнула в топь. Под толщей болотной воды, сокрытый тиной, лежал Митяй. Как в могиле положено - руки на груди скрестив, прямо да ровно. А на лице - улыбка, да такая счастливая, будто не смерть к нему явилась, а зори да дивы рядом песни пели да дивные сны насылали.