Разбойничья душа

      Баян злился. Через узкое оконце в хатку старика пробирались первые лучи солнца, а он так и сидел скованным настойкой на борец-траве. Старого волхва охотник не винил за то, что тот ему проклятую отраву подсунул. Мудрый волхв сразу распознал в нем перевертыша, как и понял, зачем к нему пожаловала Велесова кровь. Другой бы пожал плечами да отпустил бы с миром, а этот жизнь его спасает. А может, и не только его. Коли меж личин застрянет - безумье им овладеет, страшной силой всё вокруг губить примется, голод кровью человеческой утолять станет... Чего уж скрывать - страшился такой участи Баян, да с выбором дальнейшей судьбы временил. Зверем бы навеки остался, да жена на другом конце света дожидается, в палатах невольника чахнет. А человеком - что он сделает? Один отряд наемников поборет ли? Через ров перепрыгнет ли? Через крепостную стену перемахнет ли? Навряд ли... Вот и злился Баян, на себя злился. И чем больше на себя сетовал, тем сильнее в чудище обращался...       Никодим всю ночь ворочался, да глаз так и не сомкнул. Перевертыша он не боялся - еще не одна настойка на аконите ни одного волкодлака меньше чем через две ночи не отпускала. Беспокойный гость всю ночь тихо рычал, скрежетал звериными когтями по лавке. Знамо дело - злился. На себя ли, на разбойника ли - интересно Никодиму не было. Пусть сидит, рычит, хоть волком воет - но от себя старый лиходей собирался отпустить либо зверя, либо человека. Лучше человека. Тогда Никодим сможет стребовать с гостя новую лавку замест старой, уже изрядно покалеченной...       - Отпусти меня, отец, - послышался сиплый голос оборотня, и Никодим с удивлением вылез из сундука. - Зла чинить не стану, понимаю: шкуру мою спасаешь - и не только мою. Но должен я спешить. Должен любовь свою из плена выручить. Долог путь в земли заморские, во дворцы королевские - нельзя мне медлить. Боюсь, что сойду с ума в пути, так ей помочь не сумев...       - Конечно, сойдешь! - хлопнул по ноге Никодим и за бутылку с настойкой взялся. - Ты уже на человека не особо-то похож. Уже не руки, а лапищи с когтями звериными. Тело шерстью покрываться начало. А морда - страх!       - Отпусти, волхв. Я тебе любые богатства добуду! Хочешь, я тебе любую казну добуду! Хочешь - корону с каменьями с головы заморских царей! Любого обидчика твоего покараю! Крепость отстрою! Озолочу! Князем сделаю!!!       - Ох ты ж говорливый какой... - вздохнул Никодим, подмешивая в чарку с настойкой сонной травы. - Шумный ты больно, а у меня, старика, сон чуткий...       - Всё, что пожелаешь, - сделаю! Отпусти меня, отец! Ежели она погибнет - мне никакая жизнь мила не будет - ни звериная, ни человечья!       Никодим недоверчиво глянул на оборотня и еще пару травок в чарку бросил. Для спокойствия. Принюхался. И сразу такая усталость на старика накатила, такая дремота стала его одолевать... Старый разбойник потряс головой, прогоняя мысли о сне и отдыхе.       - Молю тебя, волхв! Помоги спасти жену любимую! Любую награду с меня стребуй, но помоги!.. - кричал перевертыш, а в янтарных звериных глазах стояли слезы. Никодим тяжело вздохнул, одной рукой зажал ему нос, а в открытый рот влил настойку, да тут же рукой второй рот зажал, дабы оборотень ни единой капли не выплюнул.       Баян замотал головой, пытаясь освободиться от цепких старческих рук. Горло обожгло проклятой настойкой. Старик тут же отступил на пару шагов. Баян закашлялся от хлынувшего воздуха, покачнулся на лавке да на пол свалился. Язык больше его не слушался, как и тело. Медленно накатывала дрема, но он старался ей сопротивляться. Лицо жгли горячие слезы. Он уже прощался со своей любимой, которую не сумеет спасти. Перед глазами возник ее образ, после чего оборотень провалился в темноту.       Никодим смотрел на развалившегося на полдома перевертыша и негодовал. В старческой разбойничьей душе просыпалось и противно ворочалось давно им позабытое чувство. Настолько давно позабытое, что старый лиходей даже не мог вспомнить, как оно называется. Смотреть на гостя было неприятно, к горлу то и дело подкатывал ком. Ноги хотели куда-то идти, руки хотели задушить заморского царя, что умыкнул жену этого перевертыша...       - Это всё старость, - тихо проговорил Никодим, стараясь себя успокоить. Но в душе́ всё равно неприятно что-то ерзало и царапалось. Грустно вздохнув, Никодим принялся расколачивать дверь...       Степану Захаровичу было неспокойно. Второй день к концу подступал, как странный охотник покинул село. Почему-то незнакомец со звериными очами приглянулся голове. То, что он сыну его помог, - еще больше чести перевертышу делало. Микула ужо после первой ночи был свеж и бодр, в сторону леса более не глядел, на хмель не налегал. Только зря он Баяна попросил село от лиха древнего избавить. Душа старого богатыря билась в ребра, как птица в клетке. Беда с охотником. Погибнет скоро недавний гость.       Степан завсегда большую беду чуял, как собака лесного зверя за версту чует. Много раз село его чутьем спасалось, много раз он и свою шею от удара спасал... Может, права была старая травница, да примет господь ее душу... Может, и правда голове редкий дар от прабабки передался - судьбу предсказывать. Голове было всё равно, дар божий это али ведьмина кровь в нем играет. Люду помогает - и на том ладно...       Марьяна подошла к нему тихонечко, за широкие плечи приобняла да вздохнула горестно. Степан изумленно поднял на нее глаза. Жена в ответ грустно улыбнулась да молвила:       - Прокляли нас, милый... То сын беспокойно в темный лес вглядывался, переживал, места себе не находил. А как обрадовалась я, что сняли с него путы колдовские, так ты теперь таким же взглядом в тьму леса вглядываешься... Как пить дать - прокляли нас...       - Переживаю я, свет очей моих, за человека, что Микулу излечил... Чую - беда с ним приключилась...       - Не ходи ночью на болота. Пропадешь ведь. Микулушка ужо не дитя малое - без твердой руки при хозяйстве не останусь... Да только зачем мне твое хозяйство без тебя?       - Коли не пустишь - не пойду, - тихо согласился голова. - Да только по утру ужо и спасать из беды будет некого. На еще одного хорошего человека мир обеднеет...       - Не рви душу, Степан, - возмутилась обычно тихая Марьяна. Редко она норов показывала, завсегда была послушной и кроткой. - Ночью за околицей жуть что делается - ты лучше меня об этом ведаешь! В лес лишний раз никто заходить не желает! Лихо стихло, на том спасибо Господу. А коли ты на него по темноте наткнешься? Коли на умруна али утопца? А ежели по темноте в болоте заплутаешь да утопнешь? Вдовою меня сделать вздумал?!       - Я ж не с голыми руками пойду! Я меч дедовский возьму - богатырский!       - Дай мне эту железяку сюда - и я сама пойду! Что? Что ты так нахмурился? Не нравится, что люба твоя по болотам в ночь гулять пойдет - от нечисти отбиваясь?       - Не бабское это дело...       - Ну конечно! Напомнить тебе, милый, кто больше вурдолачьих клыков твоему отцу перед колядками принес?       - Да нам тогда лет по тринадцать было! Нашла, что вспомнить! Ладно! - хлопнул по столу ладонью Степан да тише молвил: - По утру пойду. С первой зарей из дома выйду, к первой звезде возвернусь...       - Коли не вернешься - за тобой пойду, - предупредила Марьяна, а голова тут же вновь нахмурился. Теперь жена не сомневалась - явится до темноты, от греха подальше.       Никодим сидел на камне и невидящим взором глядел перед собой. На небе одна за другой загорались звезды. Рогоз и камыш покачивались на ветру. Чащобное озеро было гладким, как зеркало, отражая каждую звездочку, каждую веточку над собой. Не пищали комары, не плескалась рыба, не ухали ночные птицы... Мир вокруг старого лиходея притих, словно прислушиваясь к его мыслям.       Ихонор вышел на берег, молча сел рядом с другом. Никодим так и глядел на озерную гладь. Водяной достал из-за пазухи флягу, немного пригубил... Нечасто он видел старого лиходея таким печальным. За всё знакомство - раза два, а может, три. Почти век длилась их странная дружба - столько не всякий человек прожить сумеет. А их дружба живет да не стареет...       - Захворал я, - тихо молвил старый лиходей, глаз с озерной глади не спуская. Будто пытался увидеть в ней что-то... - Тошно, думы путаются, в грудях щемит...       - Когда хворь проявилась?       - Утром... Пришел ко мне перевертыш. Знамо, за чем пришел, - все они ко мне только за одним и приходили. Я его настойкой аконитовой напоил, время на раздумья дал... А утром он просить о помощи принялся. Злато предлагал, службу любую, только бы отпустил. Жена, говорит, у него в темнице у заморского царя томится. Посему и личину не выбирает, боится одной личиной с ворогом не совладать. А сам сидит: глазища огнем светятся, когти звериные скамью продирают, шерсть черная из-под ворота рубахи виднеется...       - А ты что?       - Опоил вновь. Свалился он, как куль, с лавки. Глаза в глаза глядит и плачет... Уснул, окаянный, а я занемог. То в грудях щемит, то руки чешутся да дрожат, то ком к горлу подступает... Не ведаешь, что за хвороба?       - Ведаю. Совестливостью называется.       Никодим глянул на друга круглыми глазами, как на дураков смотрят. Ихонор головою покачал, мол, не шутки шучу, правду отвечаю. Совсем поник старый лиходей, пуще прежнего закручинился, тяжелым взглядом на воду уставился.       - Делать-то что будешь? - утомившись долгим молчанием, спросил водяной.       - А что делать-то? Предлагаешь в царство заморское плыть и женку чужую из полына вызволять? Стар я до таких приключений...       - На воде поворожи, попроси богов показать тебе жену перевертыша. Может, и нет ее в живых давно. Может, она себе там счастье сыскала...       - С кем? С похитителем?       - А почему бы и нет? Женское сердце до ласки охочее, переменчивое. Тебе ль не знать?       Старый лиходей поморщился, как от зубной боли. Ихонор протянул другу флягу. Никодим не глядя осушил ее наполовину.       - Подсобишь? Силы уже не те...       - Подсоблю, - охотно согласился водяной.       Волховали они над озерной гладью, слова заветные нараспев говорили. Под порывами легкого ветра кланялись до земли, над водою руками трясли. Каждый со своей стороны подношение Богам сделал - водяной жемчуга да янтарь аккуратно у края воды сложил. Миг прошел - и исчезли гостинцы от Ихонора. Никодим пошарил по карманам, достал из-за пазухи золотую гривну. Уж и в ларец ее положил, по ночи еще раз перепрятывал, а, из дома выходя, всё одно с собой взять решил. Сколько лет не держал он в руках столько богатства? Два десятка? Три? Не упомнить уже. Сердце заныло сильнее, душу словно наизнанку выворачивать стало...       - Хороший дар, друже, - кивнул водяной разбойнику. Видя, как тяжело ему расставаться с богатством, Ихонор молвил: - Злато красиво блестит, да как огонь не греет. Любые травы да снадобья на него купить можно, да только душу те снадобья не излечат...       Никодим тяжело вздохнул и дрожащею рукой положил гривну у кромки озерной глади. Как же жалко было расставаться с таким богатством! И ради чего? Чужаку помочь вздумал? Всю жизнь людей да нелюдей сторонился, разбойничал да грабил, чужие жизни ломал да не морщился! Чем этот перевертыш отличается от другого, что приходил к Никодиму четыре весны назад? Тот тоже семью уберечь хотел, оттого и искал средства, как личины да разум сохранить хоть на время. Никодим его настойкой опоил да затребовал выбор сделать. Зверем гость от разбойника вышел. В одиночку отару басурман порвал, родную деревню защищая. А потом в лес ушел - умирать. Об этом ему лесной хозяин рассказал, шкуру волчью белесую отдавая. Леса меж собою корнями связаны, лесовики да лешие друг другу аки родня... Шкура белесая у Никодима в хатке и по сей день валяется, да только не стонет совесть, когда тот на нее глядит...       А может, сердце не на месте от того, что себя в том перевертыше увидал? Молодого, горячего, сильного, от любви с ума сходившего. Может, если бы когда-то Никодиму попался такой старец, что смог бы помочь, - судьба сложилась бы иначе? И прожил бы он в светлом тереме с женою коротких полвека, что длились бы бесконечно долго. И дети бы походили на славных витязей, как у сельского головы сын... Микулой парня вроде кличут? Хороший он, ладным мужем будет, коли по любви женится...       Никодим даже удивился, когда понял, что совесть одолела жадность. Золотая гривна, словно ожидая мига, когда разбойник решится на ее утрату, исчезла. У берега заплескалась рыба, загулял малек, словно танцуя, принявшись водить хоровод. Чешуя рыбья сверкала серебром. Старики залюбовались дивом, как через миг в центре рыбьего хоровода проступила мутная картина. Никодим еле разглядел в разводах по воде лес и бегущего зверя. Он часто озирался, старался путать след. Бежал зверь быстро, хоть и прихрамывал на заднюю лапу.       Из леса донеслось уханье совы - и рыбки, словно испугавшись ночного хищника, сиганули в разные стороны. Картина с водной глади тут же пропала.       - Вот мы и узнали, - улыбнулся Ихонор своим сомовьим ртом.       - Ни хрена мы не узнали, - с досады сплюнул разбойник и уселся на камень, скрестив руки на груди. - Целую золотую гривну не пойми за что отдал! На бегающих волков я и в лесу задаром посмотреть могу, благо лесной старец за энто денег не берет...       - Совсем мозги от старости пожухли али ты специально дураком прикидываешься? - возмутился водяной. - Тебе ж показали: жива перевертышева жена! Жива, на выручку к любимому спешит. Похоже, в отличии от мужа, и выбор сделала.       - До конца дней своих на четырех лапах рыскать, - понимающе кивнул Никодим. Он бы тоже звериную личину выбрал, коли бы выбор был...       - Так что иди к своему беспокойному гостю, расскажи, что видывал. Пусть тоже зверя выбирает.       - Так он мне и поверил, - хмыкнул Никодим. Но тут озерная вода слегка накрыла песчаный берег и тут же отступила, оставив на песке алую ленточку с белыми бусинами. Такой девицы косы перевязывают.       - Видно, сами боги желают счастья этой паре, - усмехнулся водяной, протягивая Никодиму ленту. - Запах ейный еще держится.       - Кабы всем так боги помогали... - зло шепнул разбойник, спрятав находку в карман.       - Чего же ты к гостю своему опоенному не спешишь? - удивился Ихонор. В отличие от друга, он уже собирался уходить. Близился рассвет, а водяной жаркое летнее солнце недолюбливал.       - Зарю повидать хочу. Место здесь дюже красивое...       - А, ну дивись. А я пойду, пожалуй.       Раздался плеск - и Никодим остался один. За кромкой темного леса начиналось зарево. Разбойник никогда не любил наслаждаться красотами природы, но сейчас он как заворожённый смотрел на алеющее небо. Отпустило. Душа больше не рвалась на части, больше не подкатывал к горлу тугой ком. Отпустило... Разбойник вдохнул прохладный воздух полной грудью. Как же давно он не был так счастлив. В тишине, в покое, в ладу с самим собой.       - Всё-таки - это старость, - сам себе хмыкнул Никодим, поднялся с камня и не спеша побрел домой.