Разбойничья душа

      - Отпирай, сморчок! - Зелена долбила в хлипкую дверь с такой силой, что хатка на столбах качалась. Солнце уже выглядывало из-за деревьев. Кикимора, не дождавшись ответа, распахнула дверь и вошла в жилище старого лиходея.       Невольно сморщила нос-пятачок - вонь в жилище разбойника стояла страшная. Благоухали сушеные травы, висевшие вениками по углам. Пыльные засаленные шкуры валялись по полу. То тут, то там были объедки, огрызки. У стен ютились кадушки, накрытые измазанными рушниками. Зелена брезгливо отодвинула ногой подальше горшок с заплесневевшей брагой, переступила через масляную лужу. Зашипела подобно гадюке, когда оцарапала руку об острый сук. Вспомнила всех черных богов, когда откуда-то сверху на нее упала вонючая драная рубаха старика.       - Богатыря на тебя нет, - сплюнула кикимора и озадаченно смолкла.       Из-за стола торчали ноги. Были они больше, нежели у старика, да и сапоги на них не такие изношенные. Обошла Зелена стол, глянула на неподвижного оборотня. Потянула носом по воздуху, сразу к чарке на столе взгляд бросила. Пальцем по дну посуды провела, к лицу поднесла. И только вдохнула, как в улыбке расцвела.       Баян не спал. Еле дыша, он глядел на незваную гостью. Сонные травы давно отпустили, а вот борец-трава сковывала перевертыша так, что тот даже рот открыть не мог. Только и оставалось ему лежать на полу да перед собой смотреть. Злоба и безнадёга изнутри душу жрали, сетовал Баян на себя за то, что сразу к жене на выручку не помчался. Может, успел бы недругов порвать, любимую вызволить, а там - хоть смерть, хоть что...       Зелена быстро нашла в доме старика веревку и принялась перевертыша связывать. Вязала узлы кикимора да себе под нос радостно мурлыкала:       - Стареет Никодимушка. Всякую приблуду в дом тянет, всякому гаду жизнь спасает... Свою шею под удар поставил, дабы с молодца приворот снять, а ведь мог как прежде - в болоте утопить. Али голову бедовую топором снести. Знаешь, как Никодим с топором управляется? По глазам вижу - знаешь, - усмехнулась Зелена, последний узел затягивая. Перекинула через плечо веревку да потащила перевертыша к дверям. Доволокла до края крыльца, пинком в болотную воду скинула. Баян взвыл через стиснутые зубы. Хорошо хоть на спину упал, иначе захлебнулся бы. - Жаль, шею не свернул... - вздохнула кикимора и, тут же оказавшись рядом, вновь взялась за веревку да поволокла своего пленника по кочкам. В ушах у Баяна противно хлюпала вонючая болотная жижа, но даже так он хорошо слышал Зелену.       - Эх, знал бы ты, касатик, каким Никодимка раньше был, - томно вздыхала она и ликом становилась моложе да милее. - Невысок, в плечах не широк, да силы от того в нем было не меньше. Тело молодое, жилистое, каждый мускул видать! Одним взмахом топора мог вековые сосны валить!.. А глаза... Чёрные, темнее самой долгой ноченьки. Взгляд холодный, острый - словно сталь булатная! Глянет - будто насквозь видит... Враги Никодима долго на сим свете не хаживали. Ох и скор он был на расправу! Как и я. Болото - оно всё помнит, каждое слово, каждый шаг. Знаешь, сколько у меня в трясине таких, как ты, схоронено, Велесово племя? То-то.       Зелена резко остановилась, огляделась. На три версты от нее стелился зелёный ковёр. Обманчиво было это место - под сочной зеленью скрывалась топь. Кикимора взмахнула рукой, взмахнула другой - и появился перед ней остров: от края до края пять шагов, земля черная, без единой травинки. Уложила Баяна на холмике, сама рядом присела да тяжело вздохнула.       - Стареет Никодим. Всё чаще его лихоманки одолевают, всё чаще у него кости в теплую пору мёрзнут. Не свирепствует более, тешится да балуется. Добрее стал. Совестливее. Заберёт его скоро Морана, а я снова одна останусь... - кикимора захлюпала носом и размазала по щеке слезу. Повернулась к Баяну, в глаза взглянула да молвила: - Прав отец - принес ты на хвосте беду: с судьбой своей всё споришь, да сам себе проигрываешь. Выбрал бы давно личину да шёл бы с миром. А так - и себя погубишь, и Никодима. Обратишься чудищем да разорвёшь любого, кто подойти посмеет. Мне сморчок ещё спасибо скажет, что его шкуру уберегла... А тебе, перевёртыш, новый выбор сделать предстоит, коли личину выбирать не собираешься - с голоду подыхать али в болоте увязнуть. В болоте - оно быстрее и не так боязно.       Зелена улыбнулась и медленно направилась прочь. Исчезали за ней кочки, оставляя ровную зелёную гладь. Стоило ей скрыться из виду, как Баян заворочался, зарычал. Порвалась веревка в клочья, будто худая нить. Поднялся на задние лапы волкодлак - не зверь, не человек. Вскинул клыкастую морду к ясному небу. Пронесся над болотом страшный рёв, пугая птиц и зверей, да тут же всё стихло.       Никодим угрюмо брёл по болоту. Там корягу пнёт, тут паутину рукой смахнёт. Вдруг замер, к чему-то прислушиваясь, да резко на бег сорвался. Домчался до хатки своей, по веревке на крыльцо взобрался. Ввалился кубарем, чуть дверь не снёс. Кинулся к месту, где перевёртыш лежал, - нет его! От злобы глиняную чарку в стену метнул. Рукавом за сук зацепился, лоскуток на деревяшке оставив. Схватился за топор - давно обтесать сучья надо было. Только замахнулся, как глядь на ткань - позеленела. Глазам старик не поверил, схватил оборвыша, к лицу поднёс, в руках помусолил да как заорёт дурным голосом:       - ЗЕЛЕНА!!! Выходи, мерзавка!!!       - Что стряслось? - вяло отозвалась кикимора, на стену плечом оперевшись. - Чего горлопанишь?       - Куда перевёртыша дела?!       - А что я-то? Может, он сам ушёл!       - И кровью зелёной мне полдома перемазал?! Отвечай - где волколак?! Сгубила?!!       - Да жив он, жив... Я его посреди лысых топей оставила.       - Сдурела?! Без еды да тени в самый солнцепёк?! Отпирай тропу!       - Нет, Никодим. Не для того я чудище в глубь болот увела, кабы ты сам к нему в пасть прыгал...       - Рано нас пока хоронить, ещё всё обернуть в свою сторону сумею! - лиходей потряс перед носом кикиморы расшитой лентой и тут же спрятал ее за пазуху. - Жива его любимая, сюда на всех лапах мчится! Времени немного прошло - перекинется Баян в зверя, будет счастливо поживать, волчат множить! Отпирай тропу, говорю!       - Нет! - нахмурилась Зелена, острым пальцем в грудь старика ткнула. - Хватит о других печься, о себе подумай! Порвёт тебя чудище, голову откусит, кровь выпьет да на костях спляшет! Не был ты никогда витязем, так нечего чужую ношу себе на плечи взваливать! Мы с тобой и так много добра сделали - волкодлака от людей подальше запрятали. Не прольется ничья кровь, не оборвутся чужие жизни...       - Да что ты знаешь?! А жена перевертышева?! Ей ты в глаза как смотреть станешь?! Никак?! Схоронишься на дне, тиной укроешься да переждешь?!       - Хватит! - крикнула кикимора. - Не будет тебе тропы! Брани, стыди, болото баламуть! Но голову твою пустую я сберегу! Я сказала! - развернулась на пятках и вышла вон. Сверкнула молния в ясном небе, загрохотал гром. Поднялся ветер, нагнал тучи черные. Закачалась хатка, заскрипели сосны. Да полил дождь сплошной стеной, словно с неба кто-то ушат воды вывернул. Поднималась болотная жижа, кочки пожирая...       - Ах так?.. - зло прищурился старый лиходей, смотря, как исчезают ведомые ему тропки. Обвел взглядом своё жилище и довольно хмыкнул. - И без тебя, карга, справлюсь...       Никодим подбежал к одной из кадушек, скинул рушник. Рукавом со стола смёл грязь да пустой бутыль, сыпанул пшеничной муки горсть, бросил в неё засохшее тесто. Грохнуло оно о стол, будто камень. Достал старик флягу с живой водой, сам полглотка отпил да на тесто плеснул. Дрогнула рука - полилась живая вода по столу, где коснулась - пробивались молодые ветки, обрастали сосновыми иголками, зеленели молодые шишки. Схватил Никодим тесто, на весу разминая. Стало оно мягким да податливым. Глянул на оживший стол, вздохнул тяжело да на полу устроился - прямо там месить принялся. Всю грязь с пола подобрал, всю пыль. Посерело да разрослось тесто, а Никодим заветные слова нараспев шепчет: Под водой земля скована, Не понять - то брод, омут ли. В моих жилах - кровь алая, Не водица от снега талого. В моих жилах - сила родичей: Мати-Лады, Отца-Сворожича, Деда-Рода, сестрицы-Живы. Я взываю к их светлой силе! Не за-ради моей корысти Проложи путь средь топей мшистых! Проведи там, где нет дороги. Да услышат меня боги!..       С каждым словом становилось тесто всё темнее да больше. Как закончил Никодим, подхватил его в охапку, за пояс топор воткнул, на плечо флягу с живой водой повесил и выбежал на крыльцо.       Бушевала непогода. Сверкали молнии над верхушками сосен, грохотали раскаты грома. Ветер в воде камыши топил, ветки кустам обламывал. Отломил лиходей от теста краюшек, размял в руке да вниз кинул. Миг прошёл - и выросла из топи земля широкая да на глазах травою сочною поросла. Спустился Никодим с крыльца на островок, к краю подошел. Огляделся, снова отломил немного теста да перед собой бросил...       - Не пущу! - взвилась из воды кикимора, за плечо старика ухватив. - Пропадешь, егоза! Я же уберечь тебя, юродивого, пытаюсь!       - Знаю, - буркнул ей в ответ разбойник и выплеснул на кикимору живую воду.       Завизжала Зелена, лицо руками прикрывая. Заскрипели лозовые ветви, из тела ее прорастая, словно веревки сковывая. Зацвели травы в волосах, ноги корнями к землице приросли. Попыталась она в сторону шагнуть, да так и упала. Все руки себе ободрала, пока из лозы выпутывалась. Глядь - а лиходея и след простыл. Только широкая тропа вдаль уводит.       - Дурак! - кричала кикимора, ветви обламывая. - Чёрт верёвочный! Пропадешь ведь!.. - но крепко держали толстые корни. Сколько ни пыталась она освободиться - только пальцы в кровь сдирала...       Вспомнились ей долгие серые годы. Как скиталась она в одиночестве средь кочек, как быстро старели и умирали её любимицы. Как она наказывала вредных мальчишек, что ради забавы покалечили её гадюку да забили камнем медянку. Как берегла для птиц и лесного зверя ягоды, отпирая тропы лишь им. Как засыпала перед зимой и всей душой желала не просыпаться... Тогда и появился Никодим. Уже немолод по людским меркам, некрасив... Глядела она на него и видела в душе разбойника тоску, будто отражение своей собственной. Оттого и дозволила дом на своих землях построить.       Глядела за ним днём и ночью. То в кустах схоронится, то за кочкой спрячется, под корягу нырнет, в камышовых зарослях присядет. А он, будто зверь, её взгляд на себе чувствовал, подарки на лопуховых листах оставлял да улыбался. Так прошла весна, затем и лето. А поздней осенью Зелена совсем не хотела засыпать, чем сама себя удивила. Боязно было зимовать. Вдруг без её подмоги Никодим путь не сыщет, с тропы сойдет, под лёд провалится да засосёт его трясина? От мысли, что лиходей сам пожелает уйти, ей становилось горько и боязно ещё больше.       Зачем она к нему пришла в тот день - сама не ведала. Первый снег уже укрыл кочки. Она стояла на крыльце странного жилища, переминаясь с ноги на ногу. Долго с духом собиралась, дабы в дверь постучать. Не напугает ли своим появлением лиходея? А что скажет, коли тот от неё с воплями не кинется? Пока в думах своих металась, Никодим сам дверь перед ней распахнул.       - Не спишь ещё, зелёная? - усмехнулся разбойник, глядя на трясущуюся от холода кикимору. - Проходи тогда. Чаю нет, зато могу предложить настойку на морошке али боярышнике. Меда в вашем лесу негусто, так что медовухи нет - я её уже всю испробовал...       От нахлынувших воспоминаний слёзы очи застилали, но Зелена всё пыталась выдернуть корни из земли и броситься за Никодимом вдогонку. И чем больше старалась, тем сильнее ревела. Не успеет. Даже если вырвется - не успеет на выручку... В отчаянии она уткнула лицо в окровавленные ладони и заревела в голос.       Никодим бежал по болоту. Бросит перед собой теста комочек - земля на десять шагов вперед вырастает. Дождь становился всё сильнее. Старик почти ничего не видел, оттого прокладывал свой путь по памяти. Гнал лиходей из головы думы тёмные, да всё одно в ушах звенели слова кикиморы.       - Пропадёшь... - мерещилось со всех сторон. Но лиходей лишь вертел головой и спешил дальше.       - Пропадёшь, егоза...       - Голову откусит...       - Чужое дело на себя взваливаешь...       - О себе подумай...       - Пропадёшь...       - Помогите!..       - Ась? - остановился Никодим. Стихли причитания Зелены, исчезли злые шёпотки. Только дождь бьет большими каплями. Завертелся лиходей на месте, старательно через ливень в болото вглядываясь. - Э-ге-гей! - крикнул что было мочи.       - Помогите!.. - донеслось чуть громче. Никодим сразу рванул на голос. Всё надеялся, что перевертыш людскую личину выбрал, с божьей помощью из топей выбрался, да тут заплутал.       По шею в болоте сидел Степан, отчаянно держался за тонкую ветку. Никодим бросил кусочек теста побольше. Миг - и затряслась под ногами земля. Расступилась вода, на свет пригорок каменный выпуская. А на пригорке том сам голова растерянный сидит. Почесал задумчиво затылок, плечами пожал да к Никодиму скатился.       - Здрав будь, отец, - поклонился до земли Степан. - Снова ты ме...       - Со мной пойдёшь! - перебил его лиходей, половину своей ноши вручая. - В рубаху закутай, даб не жижелось. Волкодлаков боишься?       - Не шибко... - замялся голова. Отплатить за своё спасение любой помощью он был готов, да что-то спешно дело получается...       - Меч али ещё что при себе есть?       - В болоте дедов меч сгинул, - горько вздохнул Степан.       - Тогда вот тебе нож. Идём на лысые топи - там застрявший в личинах перевёртыш мечется. Обороняйся, но убивать не спеши, я его вразумить попытаюсь. Коли не выйдет - бей в проплешины. Коли всё уразумел - пойдём. - С этими словами дед оторвал кусочек теста, бросил перед собой и сделал шаг вперёд. Степан было рванул старику на выручку - завязнет в трясине ведь! - как вдруг прямо под ногами лиходея земля возникла, изгибаясь широкою тропой.       - Чудеса... - выдохнул Степан, глазам не веря да тут же поспешил за Никодимом.