Разбойничья душа

      Степан брёл за лиходеем. Никодим отломит комочек теста, разомнет в руке да перед собой бросит - вырастет из-под болотной водицы земля ровная. Ливень чуть ослаб, но голова всё одно ни черта не видел. Казалось ему, будто они на одном месте топчутся, но Никодима расспросами не донимал. Раз старик так ловко с колдовством обращается, то и путь ведать должен.       Исчезли гнилые корявые деревья, более не встретилось на их пути ни единого куста да камыша. Удивился Степан, оглядываясь, - казалось, будто нет конца и края здешнем топям. Не видать кромки леса ни с одной стороны. Загляделся голова да на Никодима налетел. Дед крякнул, глянул на спутника недобро...       - Гляди, - махнул рукой лиходей куда-то вперед. - Мечется, супостат...       Степан вгляделся в дождливую картину. Заболели очи от натуги, да разглядеть он сумел лишь черную корявую фигуру далеко впереди.       - Эх, стрелы да лука нет, - вздохнул старик, выуживая из-за пазухи нарядную бабью ленту. - Запустили бы с пятидесяти шагов, поглядели бы - обернулся бы человеком али нет...       - Что же делать будем, отец? - забеспокоился Степан, углядев в корявой тени волкодлака. - Коли близко подойдём - он же на тропу встанет да по ней к селу выйдет! Детей да стариков не пощадит!       Задумался лиходей. Нахмурил косматые брови, поскрёб проплешину и тяжело вздохнул.       - Верю, что жива в нём ещё душа человеческая. А коли не признает... коли на меня кинется - беги, голова! Отрывай куски да не с горошину, как я, а с добрую шишку. Кидай себе за спину да беги без оглядки. Завалит тропу валунами, закроет путь в топи, волкодлака навеки в болоте спрячет... Коли на тебя бросится... - тут Никодим поднял взгляд на Степана, глянул в синие очи...       - Всё я, отец, понимаю, - улыбнулся ему голова. - Коли на меня кинется - я его задержу, а ты тропу скроешь, дабы чудище ничьей болей жизни не оборвало.       - И не жалко тебе шеей своей рисковать не знамо ради чего? - удивился старик.       - Как - не знамо? За-ради чужой жизни, за-ради чужого счастья! - И старый богатырь подобрался, пояс потуже затянул, нож даденый выхватил да сурово в сторону волкодлака глянул. - Знаю я волчью кровь. Коли один из пары сгинет - второй на сим свете долго гостевать не станет, за суженым отправится. Сильная у них любовь, верная, красивая... Как у меня с Марьяною... - задумался голова, с шеи веревку с крестом сорвал да лиходею протянул. - Коли порвёт меня нечисть, жене моей любимой передай. Скажи, дабы не горевала долго, за другого шла да в вдовах долго не сидела. Микула ужо взрослый муж - он с хозяйством поможет. Эх, жаль, на свадебке его не погуляю да внуков не увижу... А Марьянушка молодая - даст бог ей ещё счастья материнского. Бажен-кузнец на неё глядит аки на сокровище, пусть за него и идёт. Он мужик хороший, хоть с виду и суровый...       - А ну повяжи крест на шею! - гаркнул Никодим на богатыря. - Рано хоронишь себя, дурака! Сдюжим с божью помощью...       Чем ближе к чудищу старик подбирался, тем страшнее ему становилось, да не за себя страшился. Коли не осталось в перевертыше ничего человеческого, придется старику его зарубить. Кабы не опустели леса от зверья, кабы не сгинуло село. Вроде правое дело, а на сердце у лиходея было тяжко. Тряслись у него руки, ладони потом обливались.       - Вхр-р-ра-а-а-у!.. - разнеслось над топью. Никодим хмуро глянул на волкодлака, что возле кромки воды метался. Желтые глаза следили за каждым шагом головы и лиходея. Из пасти текли слюни, чудище то хотело прыгнуть на подобравшихся поближе людей, то отходило чуть подальше.       Зажал старик в одной руке ленту жёнки перевёртыша, второй топор выхватил да чуть робея к чудищу двинулся. Подойдя совсем близко, старик перемахнул через топь и очутился на островке. Волкодлак тут же взревел и кинулся на старика.       - Стой, Велесова кровь! - рявкнул Никодим да вытянул перед собой ленту. Степан, вопреки словам волхва, кинулся к нему на выручку. Однако замер, как и чудище перед стариком. - На воле твоя волчица, к тебе спешит, через три ноченьки тут будет!       Баян смотрел на старика глазами чудища, в кое превратился. Душа его стонать перестала, стоило вдохнуть родимый запах и узнать благую весть. Отступил багряный туман, застилавший его взор, исчезли злые шепотки. Даже дышалось ему легче. Стараниями ли волхва али своими силами, она жива и свободна, совсем скоро к нему примчится, дабы они уже вместе в путь отправились...       Баян попытался перекинуться в волка, но... ничего не произошло. Не слушалась его сила, не было больше у него выбора. Поняв, что вот-вот сам себя позабудет, он аккуратно взял из рук лиходея ленту, прижал ее к сердцу. Бухнулся на колени да голову склонил.       - Р-р-руби-и-и... - прохрипел волкодлак. - Скор-р-рее...       Никодим глядел, как текут волчьи слёзы, как хрипит Баян да сам с собою борется. Поспешить бы голову ему снести, да лиходей медлил. Неужто и впрямь так перевёртыша судьба кончится? Неужто ему никак помочь нельзя? А руки у старика дрожат, сердце кровью обливается - чуял Никодим за собой вину в судьбе волкодлака, да уже поделать ничего нельзя...       Занес он топор, думы разные из головы прогоняя. Хотел лиходей милостивую смерть перевёртышу даровать - одним ударом голову снести, да токмо силы у старика уже не те и топор туповат, шкуру волкодлачью пробьет, а кости вряд ли переломит. Дрожь в руках унял, с духом собрался, размахнулся и...       Вскинулось чудище, на лапищу удар принимая. Порубил старик шкуру до самой кости, хлынула черная кровь. Да токмо рана глубокая прямо на глазах медленно затягиваться начала. Резво отскочил Никодим, от страшного удара уворачиваясь.       - Беги!!! - рявкнул он на Степана, а сам кусочек теста последний достал да в волкодлака бросил.       Словило чудище тесто, в кулаке зажало, да тут же взвыло, припав к земле. Вырос на ладони камень размером чуть больше избы, придавил волкодлаку лапу по самое плечо. Рвется перевертыш, рычит да воет, из-под камня выбраться не может.       - Беги, голова! - вновь крикнул старик. - Закрой тропу!       Степан отмер и бросился наутек. Отломил от теста кусок побольше, принялся в руках на бегу мять... Загрохотала земля, а посреди тропы выросла гора каменная. Никодим с тоской подумал, как ему потом через топь перебираться, да от мыслей его хруст отвлек. Глянул он на волкодлака, да тут же на него кинулся. Чудище отгрызло себе лапу и бросилось на старика.       Уворачивался лиходей да рубил тварь по лапам, удары чудища отбивая. Не хватало ему сил кости чудища перерубить, да каждая рана за минуту на шкуре затягивалась. Ужо и топор в руках тяжелым кажется, и ноги от усталости подгибаются. Обтер Никодим лицо рукавом, мельком на себя глянул. Драный бок, на бедре следы зубов, на лице огнем жгло борозды от когтей. С каждым разом тяжелее становилось уворачиваться от прыткого волкодлака, а тому будто была неведома усталость. Вот ежели б испил бы лиходей живой водицы - может, и продержался бы ещё маленько. Да токмо супостат все наступает, ни секунды продыху не даёт.       Подскочил Никодим к перевертышу да по морде зубастой рубанул. Взвыл Баян, от старика отмахнувшись. Покатился дед по земле, приложился спиной о камень. Разом из него весь дух вышибло. В глазах темнеть начало, никак крови много потерял. Потянулся к фляге, да рука не слушается - изломана. Взял в другую руку, зубами пробку сорвал. Открыл рот, собираясь глоток живой воды сделать, да вот... фляга пуста...       От безнадеги рассмеялся Никодим, громко да хрипло. Обернулся к нему волкодлак, взревел дурным голосом да кинулся. Не было у лиходея более сил даже на то, чтобы попытаться отползти. Дабы не смотреть на страшную морду перевертыша, он просто закрыл глаза и усмехнулся. Столько от смерти прятался, а в итоге сам в пасть чудищу прыгнул...       Степан остановился, дабы отдышаться. За спиной уже давно не слышно боя. Голова резко оглянулся. Слышалось ему через дождь чьё-то сопение да шлёпающие шаги. Степан глядел на здоровый валун в две сажени высотой да шириной и думал: как же волхв с топей выберется? Может, это он сейчас карабкается? Али почудилось? Может, возвернуться за стариком? Колдовать он мастер да с топором управляется славно. Одолел он чудище, как пить дать!       Мелькнула тень над Степаном. Тот голову задрал, да вместо щита тесто на вытянутых руках выставил. Проглотил волкодлак полпуда теста, повалил Степана. Упирается голова, руками морду зажимает, дабы в горло супостат не вцепился. Не долго они в грязи возились. Вдруг взвыл перевертыш, бухнулся на спину да принялся себе пузо драть. Степан вскочил на ноги, выхватил даденый нож, только сделал шаг к волкодлаку, как того на лоскуты разорвало, по болоту клочки раскидав, а посреди тропы выросла очередная острая каменная гора. Брезгливо поморщился богатырь, с рубахи куски мяса скидывая.       - Где он? - вдруг раздался женский голос. Обернулся голова, да тут же по пояс поклонился.       - Здравствуй, хозяйка бо...       - Где Никодим? - так же тихо спросила Зелена. Оглядела горы на тропе, черную кровь в лужах дождевых...       - Там, - указал Степан. - Только он мне наказал путь в топи камнями закрыть. Не пройти там...       Но Зелена лишь махнула рукой - и каменные глыбы провалились под землю - не осталось и следа. Будто ни жива, ни мертва, она пошла по тропе. Зачем-то за нею увязался и богатырь. Шли они молча и чем ближе подбирались к Лысым топям, тем реже становился дождь и тем бледнее становилась кикимора.       На островке лежало тело старика. Жрать его волкодлак не стал, лишь подрал знатно да горло перегрыз.       - Хорошим он был человеком, - молвил Степан. - Только сегодня меня дважды от смерти спас, село от чудища защитил, да себя не уберёг. Дозволишь ли, хозяйка болот, забрать его да схоронить по всем почестям?       Но Зелена молчала. Смотрела на пустую флягу рядом с Никодимом задумчиво. Богатырь вздохнул, взял старика на руки и побрел в сторону села. Стоило ему уйти, как кончился дождь, а кикимора упала на колени и тихо зарыдала. Не уберегла старика.       Заливалась она горькими слезами, от боли выла да себя бранила. Кто знает, как судьба сложилась бы, коли она перевертыша не тронула бы? А ежели б и тронула, то не остановить Никодима пыталась, а с ним пойти? Может, спасла бы старого дурака - да тот наконец на неё внимание обратил: перестал бы отфыркиваться, когда ему лесной хозяин Зелену снова сватать принялся... Может, даже в жёны взял бы наконец.       Вспомнилось кикиморе, как впервые отец с Никодимом о женитьбе заговорил. Как же гневалась она: её, да за простого смертного мужика, без кола да двора! Но Никодим глянул сурово на древнего лешего и с жаром выпалил:       - Не нужна мне купленная жена, хоть баба сельская, хоть кикимора болотная!       Обиделась тогда Зелена. Какой-то сморчок её в жены не хотел брать! Не нужна ему супруга, что рядом с ним как товар купленный. Не нужна ему прислужница и хозяйка в доме, коли будут они каждый день с утра до ночи лаяться. Желал Никодим любви настоящей али простой верности. Как поняла кикимора, о чём лиходей говорил, сразу к нему бросилась. Давно он её мысли занимал, давно ночами покоя сердцу не давал. Очутилась на пороге, ввалилась в хатку, а там Никодим лежит на шкурах, стонет. Спину первый раз в жизни прихватило. Пока выхаживала Зелена лиходея, глянула на морщинистые руки, на седую бороду, на лысеющую голову и поняла, что опоздала... Стар был Никодим. Это она будет вечность под луною в болоте коротать да не заметит, а он переживет ли следующую зиму?       Как она рыдала на плече у лесного хозяина. Как себя бранила, что счастье своё проворонила! А тот её утешал, обещал Никодима лесовиком сделать да их души поженить. Да ежели и не поженить - бок о бок всё одно были бы... Тем и жила Зелена последние, почитай, полвека...       Разревелась кикимора пуще прежнего. Волосы на себе рвать принялась. Звякнул о землю стеклянный пузырёк с ворожеевым зельем. Подобрала его Зелена, сквозь слёзы глянула. Душа на части рвалась от горя, ком к горлу подкатывал. Так больно ей ещё ни разу в жизни не было. Оттого без раздумий испила колдовского зелья до последней капли. Пусть сгинут все чувства. Обняла себя руками, упала на землю, ноги под себя поджала, как зверь в норах укладывается. Раздался последний вздох - обратилась кикимора в камень. Долго ещё из каменных глаз лились слёзы по серым щекам, так велика была её печаль...       Степан вышел из болота, да сам не помнил как. В один миг вынырнул из серых дум, глядь - уже у приболотного камня, а на нём сидит старик древнее Никодима. Борода по земле стелется, клюка корявая.       - Здрав будь, лесной хозяин, - склонил голову богатырь. - До земли кланяться не стану, уж прости...       - И тебе здоровья, голова... - вздохнул старец. - Куда друга моего несёшь?       - К отцу Евпатию... Дабы отпел тело несчастное, злом загубленное. Схороним его на погосте, со всеми почестями. Я ему крест резной поставлю...       - Много почестей для лиходея-то, - усмехнулся леший. - Это ведь он у села кур воровал, люд травил да нечисть насылал...       - Лихо проклятущее? - глянул с недоверием Степан на лесного хозяина. Тот кивнул, голова взгляд на Никодима опустил, да молвил без всякой злобы: - Видать, судьба у него была печальная, коли он от люда прятался да сам по себе жить старался... Голодно нашему селу от его поборов не сделалось. Травить - травил, да никто от его проказ не помер. Да и когда беда пришла, он на выручку пришёл. И когда сына колдовским варевом опоили, и когда я в болоте тонул, и когда чудище... А ежели припомнить байки мужиков да неслухов мелких - так выходит, что Никодим токмо и делал, что нам помогал...       - Не делай из него святого.       - Я и не делаю. Говорю, что Никодим был хорошим человеком... Вот и хочу в последний путь отправить со всеми почестями.       - Оставь его нам, - попросил лесной хозяин. - Он мне аки сын был. Да и не токмо я попрощаться с ним пожелаю. Тут его дом, тут его друзья... Да и мы о почестях не забудем, не беспокойся.       - Коли так... - Степан уложил холодное тело на приболотный камень. Коснулся плеча, взглянул последний раз на лицо старика. - Спасибо тебе, старый волхв. Прощай...       И побрёл домой без оглядки. Леший проводил его взглядом, подошёл к Никодиму. Положил руку на грудь, второй схватил бороду, слезу утирая.       - Моранушка... Неужто и впрямь всех детей меня этим днём лишить пожелала? - прошелестел старец еле слышно.       Долгие следующие дни были пасмурны да холодны. Молчал лес, будто вымерли все птицы и звери. Не скрипели сосны, не шелестели травы. Да и в селе три дня было тихо - поминали сгинувшее лихо. Хоть вслух никто не обмолвился, да токмо после рассказа головы каждый вспомнил в своей жизни странного старика около болота, что от беды глупый люд уберёг. Кого из трясины вытянул, от кого зверя отогнал, кому на ложные грибы в лукошке указал...       Никодим открыл глаза, с недоверием огляделся. За спиной у лиходея стеной туман стоял, впереди - река Смородина да Калинов мост, раскаленный от огненной реки докрасна. Шла к нему через мост босая девица с серпом на поясе. Ступает легко, будто под ногами не железо красное, а перина пуховая.       - Ну что, Векша, более меня не страшишься? - усмехнулась девица, подойдя совсем близко.       - А чего теперь страшиться? - усмехнулся лиходей, нервно горло целое потирая. - Я уже помер, значится, смерти бояться ужо поздно...       - Смешной ты, Векша... Али называть тебя именем, что при крещении тебе люди из села дали?       - Хоть горшком называй, токмо в печь не суй, - отмахнулся старик, вставая на ноги. Глянул на тёмный густой лес, что за Калиновым мостом стеной стоял. - Ну что? Душа моя бедовая, голова дурная... Теперь в Навьи земли за искуплением, тёмным богам в услужение?       - Какой ты прыткий, - вновь рассмеялась Морана. - Душа у тебя светлая, не место тебе там.       - В Ирийские сады мне уж подавно ходу нет, - хмыкнул Никодим. - Как и прежде, нигде мне нет места...       - Отчего же? Али не стало тебе болото родным домом? Не было у тебя ни отца, ни брата? То-то. А коли бы глаза раскрыл, так и жена была бы любящая да послушная.       - Скажешь тоже...       - А и скажу. И не токмо я.       - Полно пустых разговоров, - сморщился старик, отчего-то разозлившись. - Поздно тепериче о болоте думать. Решай мою судьбу скорее!       - Судьбу свою каждый сам решает, моё дело лишь по пути выбранному провести. Коли желаешь домой возвратиться, я помогу.       - Так я не помер?       - А кто тебе сказал, что ты человеком возвернешься? На перевёртыша бранился, а сам на своём распутье век простоял, да так и не выбрал.       - И кем же я буду? Пнём трухлявым? Белкой рыжей? Вот уж откажусь...       - Коли и дальше егозить станешь - обращу белкой. Тебе не привыкать по деревьям скакать.       - Прощения прошу, - скривился Никодим. - Не тяни уж, глаголь - чего удумала?