Ярость

Чашка греет его руки. В желто-зеленом чае кружатся чаинки. Ричард осторожно подносит чашку к губам и делает глоток. — Я видел его сегодня в зале суда. Коннор, приподняв брови, оборачивается к нему. — Кого? — Камски. Рид ведь его кузен. В носу Ричарда кислый запах яблок и зеленого чая. Коннор ставит поднос с ужином ему на колени. Руки Коннора едва заметно дрожат. — Все такая же крыса, какой и был. — Ричард берет в руки вилку с ножом. — Не понимаю, почему ты разрешил ему остаться в компании после всего, что произошло? — Нам нельзя было терять такого ценного сотрудника. Такие люди, как Элайджа Камски встречаются нечасто. Чаинки налипли на дно чашки. Чаинки складываются в крест. Ричард, не отрывая от них взгляда, тихо говорит: — Ты все еще любишь его, верно? Вопрос, который незримо висел между ним с братом последние двенадцать лет, застывает в воздухе. Немигающий взгляд Коннора устремляется в стену. — Я… Я думаю, он был прав, когда сказал, что каждый человек заслуживает счастья, Ричард. — Наконец отзывается Коннор, очнувшись от своих мыслей. Тот шумно выдыхает, но, решив промолчать, просто начинает есть, и Коннор спешит покинуть комнату, дабы избежать продолжения малоприятного разговора. Каждый человек заслуживает счастья… Рука Ричарда сама собой сильнее сжимает рукоять ножа. Каждый человек заслуживает счастья? И это его оправдание за то, что он связал свою жизнь с мужчиной-полицейским? За то, что он предпочел жить в свое удовольствие, а не думать о семье? О наследнике? Ни у Коннора, ни у Хэнка не было детей, и, учитывая прошлое полицейского, они вряд ли появятся. Выбрал ли его брат такую жизнь, если бы не влияние Камски? Ричард в этом сомневался. Он знал Коннора лучше, чем кто-либо — и он видел, как тот менялся от «На тебе лежит огромная ответственность, и ты обязан оправдать возложенные на тебя ожидания» до «Зачем делать то, что должен, когда можно делать то, что хочешь?»… и все из-за Камски. И вся ответственность, которую скинул с себя Коннор — она легла на плечи Ричарда. То, о чем должна была болеть голова Коннора — теперь об этом болела голова Ричарда. Это то, чего Ричард не смог и никогда не сможет простить Камски — бремя ответственности, свалившееся на него из прихоти Элайджи. Со дня слушания по его делу прошла неделя. Гэвин это знает, потому что его, закованного в наручники, которые, в свою очередь, крепятся к его поясу цепью, выводят из карцера. Из дыры. В нее он загремел за свои подвиги в зале суда — «попытка побега», так ему сказали. Он еще легко отделался, хоть не добавили срока. Гэвин усмехается, представляя, во сколько это «не добавили срока» обошлось Элайдже. Оказавшись в камере, Гэвин первым делом отпирает шкафчик. Он никогда бы не подумал, что будет ссать кипятком от счастья при виде оранжевого пакетика лапши быстрого приготовления со вкусом курицы, но после тех помоев, которыми его неделю кормили в дыре, заварной рамен Maruchan воистину был пищей богов. Взяв два пакета лапши и пластиковый контейнер, он спускается в столовую. Набрав в контейнер воды и высыпав в него оба пакета предварительно измельченной лапши и порошковый бульон, Гэвин становится в конец километровой очереди к микроволновке. Так это здесь работало — если ты хочешь приготовить любое горячее блюдо, ты пользуешься микроволновкой. Вскипятить воду? В микроволновке. Пожарить лапшу? Микроволновка. Запечь пиццу? Правильно, микроволновка. Гэвин опускает глаза. Обломки лапши уже начали набухать в холодном желтом бульоне, а очередь сдвинулась вперед лишь на одного человека. В голове Гэвина возникает мысль, что холодный рамен — тоже очень даже ничего. Он поднимает глаза и смотрит на очередь. Интересно, в тюрьме будет также? Гэвин ведь почти ничего не знал о тюрьме. Знал, что она больше — и все. Может, их там хоть на улицу будут выпускать? Хотелось бы, а то он скоро совсем загнется в этом стойле… Очередь сдвигается на одного человека. Гэвин делает шаг вперед. И курсы… там же должны быть курсы? И работа. Может, он сможет поработать кем-то вроде художника — он слышал, там есть такая работа, расписывать стены. Он, конечно, не сравнится с Маркусом, но у него ведь тоже неплохо выходит рисовать… Еще шаг. Перед ним все еще было человек восемь, но восемь — лучше, чем десять. Но тут Гэвин припоминает еще кое-что — в тюрьме его будет ждать этот урод. Лейтенант Ричард, мать его, Канненберг. Гэвин был уверен в этом, несмотря на то, что прямо тот ему об этом не сказал — если уж лейтенант нашел в себе силы приползти в зал суда в состоянии полутрупа, лишь чтобы припугнуть Гэвина, то не стоит сомневаться, что он из кожи вон полезет, чтобы исполнить задуманное. Своим упорством Канненберг напоминал одного из доберманов, охранявших СИЗО. Тех тоже ничто не могло остановить, если они гнались за сбежавшим заключенным. А когда они его догоняли — а это, рано или поздно, случалось — то не отпускали, пока охрана не оттаскивала их, но даже тогда они рвались обратно, к своей добыче… Но что, если… Гэвин сглотнул и огляделся. Четыре человека до микроволновки. Что, если он ему расскажет, что знал о Маркусе? Лейтенант ведь, как оказалось, не такой тупой, как все остальные, и не поверил в то, что Маркуса он в глаза никогда не видел. Ему нужен Маркус? Что ж, за хорошую цену… Гэвин опускает глаза. Микроволновка поблескивает своими металлическими боками прямо у него под носом. Рид ставит внутрь свою миску и, выставив на таймере четыре минуты, закрывает стеклянную тонированную дверцу. Внутри загорается лампочка, и микроволновка начинает натужно гудеть. За хорошую цену они смогут договориться.