Градусы

Феликс буквально ни одного слова уловить не может. В ушах лишь немного басистый гул от голоса Чанбина, но «что», «почему» и в чем вообще суть разговора он не понимает совершенно. Он и так частенько разобрать не может, что ребята лопочут на своем корейском, убыстряя речь до привычного, (а не как обычно с Феликсом, медленно, размеренно), забывая напрочь, что с ними вообще-то Феликс рядом сидит, глазками лишь хлопает смущенно, пытаясь выудить из каши словесной хоть какое-то знакомое словцо, чтобы понять о чем разговор. А когда голова опьянена присутствием старшего, с которого он буквально пылинки готов смахивать и любоваться как произведением искусства в музее 25/8, и ко всему прочему, когда она одурманена двумя бутылками виноградной соджу (потому что, «как вы вообще пьете обычную, спирт будто хлебаю»), то кажется, он даже родную английскую речь понять не смог бы. Чанбин привычно руками размахивает, жестикулирует, будто на сцене прямо сейчас находится, зачитывая свою партию, а у Феликса желание адское запомнить каждый момент глазами, чтобы потом, как на кинопленке просматривать раз за разом его размашистые и дерзкие, иногда немного агрессивные движения. И этот голос. Он готов поставить его на репит своей жизни. - Ты с какого перепуга наклюкался? - не забыл при этом дверь прикрыть в спальню, чтобы никто не засек дурашку-австралийца в нетрезвом состоянии. Ругать его, конечно, никто не будет (из парней), лишь старшие проведут долгую и нудную лекцию о вреде алкоголя, когда как сами частенько вечерами собираются в гостиной, разгоняя младших по комнатам спать, и вдаривают по пивку. Чанбин смеряет младшего грозным взглядом, стараясь вложить в слова больше смысла и легких слов для полного усвоения информации, но когда видит Феликса, что глазами влюбленными впивается в него, в миг теплеет, и на лице у самого улыбка непроизвольно появляется. Он просто не может противится этому маленькому чуду, и сопротивляться в его присутствии тоже. Феликс буквально трясется весь, когда Чанбин подходит совсем близко, что кажется воздуха между ними не остается совершенно, как и расстояния. Прохладный ветер, что с окна дует, треплет рыжеватые волосы парня, от чего Чанбину становится невтерпеж, хочется пальцами в них зарыться, ощущая мягкий шелк его кудряшек. - Отвечать будешь мне сегодня или да? - Чанбина иногда бесит, что младший может так зависнуть минут на пять, просто пялясь в одну точку, но он не против, если этой точкой будет он сам. Вытряхивать его приходится из этого состояния. Он аккуратно руку кладет на плечо, сжимая пальцами совсем чуть-чуть кожу на оголенном участке, одеждой неприкрытом, а после аккуратно подушечкой указательного по острой ключице проходит, - Дыру во мне протрешь так скоро, - Феликса уже накрывать начинает, он не моргает совсем, и кажется, не дышит тоже, глаза уже даже слезиться начинают немного, а взгляд отвести не может, и слова он будто все забыл. Немного тряхнув головой, пытаясь немного разум в сознание привести, он не успевает сделать ровным счетом ничего, Чанбин рядом садится на кровать младшего, близко совсем прижимаясь, и руку кладет на бедро парня, разрядом ощущение пробивает даже через ткань домашних штанов. - Ты сказать мне что-то хочешь? Или может, сделать, Ликс?- провоцирует, нещадно провоцирует бедного котенка, который уже метаться не в силах от чувств своих, что почти сразу же зародились в нем, стоило лишь старшего ему увидеть. Провоцирует, делает шаг навстречу, а потом два назад, от чего сердце бедного ребенка сжимается каждый раз, от того, каким негодяем бывает старший, от того, что с чувствами его играется, слово змея с мышкой, а поделать с собой ничего не может. Он привязан, он конкретно влип, и кажется, уходит на дно, захлебываясь своими этими чувствами. Чанбин знает это, может даже чувствует что-то очень похожее, что горит в сердце младшего. Но натура у него дрянная, иногда паршивая, слишком ценит он свой имидж, что годами выстраивал, слишком высока его стена, что он по кирпичику выкладывал, чтобы никто и подумать не мог залезть к нему в голову, а главное - в сердце. Никто не мог. До Ликса. Он словно лиана, что обвила парня всего, как яд, который в кровь проникает, отравляя Чанбина. А Чанбин, кажется, уже и согласен быть отравленным, лишь бы это Ликс был. Рука чуть сильнее сжимать кожу начинает, что на бедре Ликса, и у того совсем мозг набекрень съезжает. Он не просто так напился, по другому ему смелости точно не хватило бы. Его в ступор вводит лишь один брошенный взгляд Чанбина, что уж говорить о том, чтобы попробовать того поцеловать. Хотя бы в щечку. Помнить он будет всё завтра, будет заливаться краской перед старшим, от чего у того будет еще один повод подразнить австралийца. Да и черт с ним, что будет. Сейчас он тут, рядом с ним, в темной, а главное закрытой от всех комнате. Кровь несется по венам, словно там устроили 24-х часовой Ле-Ман, щеки краской заливаются, когда Чанбин рукой свободной обхватывает шею Феликса, но не сжимает ее, а лишь мягко поглаживает, от чего Феликс урчать готов, как ему это нравится, и что хён сегодня не такой противный как обычно. - Если ты не сделаешь это сам, Феликс, я сделаю за тебя, - цедит Чанбин, у которого уже терпение подходит к концу. Ему тоже около Ликса башню сносит. И завалить младшего охота на лопатки. А когда младший еще и податливый такой, как сейчас, грех не воспользоваться ситуацией. Феликс смотрит, будто непонимающе, как ребенок, хотя в голове уже картинки нарисовал их первого, точнее его первого поцелуя, потому что уверен, что у Чанбина уже их тысячи были. Еще один вздох и тогда, всего один. Мантрой будто в голове сам себя уговаривает Феликс, что вот сейчас, вот прямо через мгновение сделает, то, ради чего жил последнее время, грезил, представлял. То, что таил в себе, это жгучее желание овладеть тем, о чем многие даже подумать боятся, но не успевает он сделать рывок, как Чанбин сам губами мажет куда-то в уголок рта Феликса, немного прикусывая нижнюю губу своими клыками, оставляя короткий, кожу обжигающий поцелуй, вроде такой невинный, даже детский, но в то же время с намеком на продолжение, которого хочется прям сейчас, в эту секунду. Но вместо этого Чанбин руку с фелисковой ноги убирает и обеими уже на грудь надавливает, укладывая того. Сопротивляться смысла нет, Чанбин посильнее будет, да и кто захочет сопротивляться сейчас. Не Феликс, это уж точно! -Будь смелее Феликс для того, чего желаешь, иначе ускользнет,- почти шепотом, куда-то между ухом и чувствительной кожей шеи говорит Чанбин, прикасаясь губами мягкими, оставляя невидимые никому отметины, свои подписи личные, свой запах и самого себя отдавая, - Беги Ликс, когда напьюсь я,- делая акцент на последнем, он рывком вытаскивает из-под младшего плед, укрывает того, чмокнув немного смутившегося и ошарашенного австралийца в лоб, и скрывается за дверьми комнаты, мимоходом бросая «спокойной ночи» привычным хриплым, будто прокуренным годами голосом. А Феликс заснуть не может, вертится из стороны в сторону, рукой иногда касаясь места, что еще теплое будто, и в голове прокручивает все, что случилось сегодня, и знает точно, когда Чанбин напьется, он точно никуда сбегать не будет.