«Океан»

не говоря.

Короткий промежуток времени, когда сумерки царствуют над восходом, когда солнце еще не на горизонте, когда холод становится колющим, а небо приобретает насыщенный холодный синий оттенок. Всего лишь полчаса кромешной синевы с опущенными стеклами. Трасса пуста. Всеми забыта и покинута. Ветер продувает усталость, но не смывает опечатки на телах. Им холодно, но тела не мерзнут. Не замерзнет то, что уже мертво. Они с Чонгуком ступают на тонкий лед и с головой — в депрессивное половодье. Души холоднее воды. Машина начинает тормозить лишь тогда, когда за ней открытое поле с озером или рекой — Чимин не знает. Горизонт неровен, гладь воды сливается с синевой. Машина прокатывается по каменистой обочине, глушится резко, устало, и Чонгук говорит тихо: — Умойся. Потому что самому нельзя. На Чимине, в отличие от него, серьезных ран нет. Лишь видимость. Лишь кровь, но нет ударов. Он пойдет к воде и выживет, а Чонгук ее коснется и умрет. Они сами себе враги, смотрящие с укором. Пак молча открывает дверь. Щелчок слишком громкий и слишком возможный. Такой опции раньше не было. Чимин не оборачивается, начиная потихоньку спускаться с небольшого склона, отодвигает руками ветви кустарников, не глядя под ноги, ничего не видя под ними, и плетется сквозь высокую бирюзовую траву к озеру, начало которого не видит. Застывшая, размазанная по рту кровь, — самый действенный яд. На него с высоты смотрит небо и издевается. Сердце стучит, как взбесившийся метроном, напоминая: я все еще здесь, обрати на меня внимание. Чимин не обращает. Здесь, средь поля и сумрака, он лишь потерянность. Вода в озере ледяная, но кажется ему теплой. Пак трет окровавленные участки кожи, умывается в ней, не получая никакого облегчения. Дорога ведет из пекла в никуда. Чимин не может потерять время, поэтому, мокрый и холодный, бредет назад без мыслей в голове. Все произошедшее кануло в утиль. Пак пытается вспомнить, но сознание блокируется, как блокируется телефон с несколькими попытками ввода пароля. Повторите через пять минут. Через десять. Через час. Увы, у вас не вышло, соболезнуем. Взбираясь неуклюже обратно на холм, он видит, как Чонгук, вытащив одной рукой сумки, сидит на корточках, разглядывает содержимое, что приволок ему прощальным подарком Юнги. Чон выглядит сгоревшим. Часть его лица как была в крови, так и осталась. Скула разодрана в мясо, глаз залит кровью, плечо прострелено, но болит не сильнее сердца. Сумки с вещами. Одежда Чонгука, что-то по мелочи — кошелек да паспорт, пара маек и кофты, и Чон поднимает паспорт, раскрывая его на фотографии. Не глядя поворачивает Чимину, мол, вглядись. Он твой. И телефон здесь тоже твой. Юнги был в доме матери, это он забрал вещи. Чонгук молча бросает сумку в машину, оставляя на земле лишь ту, на которую смотрит пытливо. Сумка с деньгами. Заработанные чужими органами, заработанные ими в группировке и на работе на складе. Вся сумма. И Чон не знает, оставил ли друг себе хоть что-то — оставил наверняка, точно оставил. На эти же деньги и раздобыл машину, потому что прошлая записана на мать, которой в живых больше нет. Ненависть Чонгука окрепла, нервы его пожизненно на взводе. Так и жить, переломанным и разбитым. Усталое синее небо спит на прохладной суше, смотрит с жалостью, единственным свидетелем. — Куда, — Чимин прокашливается тихо, но ему не помогает, — мог пойти Юнги? Чонгук поднимается на ноги, пошатнувшись. У него сотрясение. У него все и ничего на свете. Он смотрит на сумку с деньгами, хмыкнув бесцветно: — Откуда мне знать, — берет ее за ручку, закидывая небрежно на заднее сиденье к остальным. Курить хочется остервенело. — Может, сдох. Может, съебется в Японию, там же Тэхен. Который ничерта не знает, но он знает Юнги. — Подумал бы лучше, куда пойти нам, — голосу Чонгука позавидует реостат. — У меня там дом, — говорит Чимин тихо, не тревожа зло, которое сидит в Чоне, но зло — его воплощение. А он — его. Чон усмехается навылет, куда-то в сторону, захлопнув дверь автомобиля, и любезно парня оповещает: — Твой дом сгорел. Просто я тебе этого не сказал, — поворачивает голову на Чимина, видит, как тот сощуривается с подозрением, и, не выпуская ухмылки из клетки, говорит: — Тебе звонили, но трубку взял я. Кто-то подпалил твою хату вместе с собой, тебя вызывали в участок и на опознание, — плотнее смыкает вокруг Чимина кольцо из шипов. — У тебя нет дома. У тебя есть только я, если не сдохну по дороге. — Почему? — все, что спрашивает Пак тихо. — Потому что я тебе сказал, — Чонгук делает шаг в его сторону, не чувствуя ни раненой руки, ни сердца. — Что ты провалишься. И на дне тебя буду ждать только я. Чонгук его не касается. Он не уверен, что смог бы коснуться по-настоящему, и выжить. Их нервы превратились в свинцовый жгут. Время для них застыло, но мир продолжает жить, а не стоять, как они, на месте. — Думаю, мы квиты, — задыхаясь, медленно говорит Чонгук, не получая никакого удовольствия от своих слов. — Если ты думал, что, выжив, освободишься от меня, то спешу тебя разочаровать. Чонгук — последнее, что связывает Чимина с этим миром. Но Чимин не знает, что как раз он сам — последнее, что связывает с миром Чонгука. И никогда, никогда в жизни об этом не узнает. Никогда Чон ему этого не расскажет, не выпустит наружу правду, как бы кто из них ни скулил. Чонгук лучше умрет, чем оповестит об этом Чимина. Положит себе на лоб венец, сбросит свое тело в ледяную плоть земли. Чонгук может умолять его о любви самозабвенно, как ангелы любить не могут. Умолять даже после Чимином увиденного, выковыривать из-под толщи страха и воды в голове. Любить, как пистолеты любят оставлять посмертные метки на чужих сердцах. Но в своей причине жизни Чонгук ему не признается. Мама, брат, друг, сестра — у него не осталось ничего. Есть лишь Чимин, и Чонгук заставит себя возродиться из огня и скверны из-за него. Держаться Чону больше не за что. Взрастив в себе боль, черноокую и смолистую, она продолжит ходить за ними по пятам. — Будто ты оставил мне право выбора, — Чимин чуть нервно улыбается. В улыбке его сквозит дыра и пустота. — Если бы я доверил тебе право выбора, ты бы его использовал, чтобы бросить меня. Зато теперь Чонгук смотрит на него и знает, что Чимин не уйдет. Он и дальше позволит касаться себя. Полюбить себя. Быть рядом. И это будет персональный Ад Чонгука. Он выбрался из одного, чтобы променять его на другой. Это не изменится никогда. Чонгук заранее знает, что ничего между ними нет «поправимого». Когда раны затянутся, когда побег отсюда преодолеет отметку в несколько тысяч километров, он сможет Чимина обнять во сне, и ему это позволят. Он сможет приставать к нему, а Чимин будет отмахиваться или позволять. Он сможет делать все, но получить ничего не сможет. Чонгук простит ему все, потому что Чимин отныне его жизнь. А Чимин ему это позволит. И, может, однажды Чонгук узнает, что Чимин был готов это принять и был готов позволить, был готов представить, как их жизнь выглядела бы без боли, с принятием и смирением. Только лучше от этого Чону не станет, а потому, сжав губы покрепче, Чимин молчит. И ничего Чонгуку не говорит. — Так какой план? — спрашивает Пак, делая шаг назад, но продолжая смотреть в чужие глаза. — Добраться до больницы и… — Свалить заграницу, — коротко отвечает Чонгук, не разрывая зрительного контакта. Их борьба превращается в нить зависимости. — Рано или поздно нас все равно начнут искать, — особенно Чона. Неизвестно, смогут ли они до больницы добраться и смогут ли из нее сбежать. Они постараются, правда. Если силы найдут. Где-то там, в его родном доме, трупы воспитанных им собак и лежащая мама. А он где-то здесь и назад дороги нет. — С целой сумкой денег? Конечно, это ведь так не подозрительно, — сарказм у Чимина выходит кривой. Глаза его слезятся, но понять, чем это вызвано, он больше не может. Вплетенный в клубок, он уверен, что больше никогда не сможет себя распутать. Никогда. — Разберемся, — обещает ему Чонгук. — Хорошо, — сразу же говорит Пак. В синем часу сумерек они теряются. От холода вянет лаванда. — Я поведу, у меня есть права, — натягивает на себя улыбку и отрывается от глаз Чонгука первым, направляясь к водительскому сиденью. Машина, в которую они садятся, привезет их в никуда. В пустоту, что поглотила всех жителей, всех близких, всех родных. В пучины души, где тонет без вести пропавший Юнги, но для него без вести пропавшие навсегда и навеки Чимин с Чонгуком. Им слишком привычно замерзать, чтобы хотеть согреться. Чимин заводит машину, дожидаясь, когда Чон сможет сесть так, чтобы минимизировать боль. Пак смотрит на него беспрерывно, ловит хмурящиеся брови, ловит раскрашенные в раны лицо, исписанную татуировками и пережитым насилием кожу, дышит гарью и трупным запахом, сожженными человеческими органами. Чимин видит его суставы, видит, как Чонгук упирается виском в стекло, ловя на себе взгляд парня. Они смотрят долго, безутешно, недосказанностью ценою в безграничность. Может, Чимин хочет спросить, что такого натворили два брата, из-за чего их поймала группировка. А, может, что происходило с Чонсобом и из-за чего он сошел с ума. Как связаны Сестра с Чонгуком. Рассказать о своем собственном детстве. Спросить то, чего Чимин никогда не знал, как и то, чего никогда не знал Чонгук о нем. Но Пак молчит. Чонгук из последних сил шевелит губами: — Что? Чимин моргает, а после переводит взгляд вперед, давя на педаль газа с глухим и спокойным: — Ничего.