«Океан»

Чимин сидит на диване в гостиной так, словно он в этом доме прописан. Как будто жил тут с рождения. И нервно прикусывает кожицу вокруг большого пальца, поглядывая на настенные часы. Он в такой заднице, уровень которой даже не принимается его головой. А все из-за обычной просьбы Тэхена сходить передать Юнги камеру. Всего лишь. Всего лишь одним августовским солнечным еще на тот момент днем к нему в кафе пришел человек, напиздев о Малайзии. Чимин бы забыл это, как очередной кошмар, и вычеркнул из жизни, но ситуации повторялись, повторялись и повторялись, казались Паку на тот момент достаточно безобидными до первого созерцания убийства. — Чимин, они скоро вернутся? — Юсефине валяется с ним на диване, свесив с него голову, а ноги закинув на спинку, и смотрит видео в телефоне. Чимин не знает, что ему делать дальше, не говоря уже о том, кто там когда вернется, хоть и на часах уже шесть вечера. Паку казалось, что от расставания с Юлем он будет отходить долго. Оборачиваясь на себя, он понимает, что вспоминал о бывшем возлюбленном примерно ноль раз после их последнего разговора. За то время, что они не были вместе, поменялось слишком многое. Он потрахался с тем, кто пытался убить его, вскрылся в ванне, где умерла его мать, закрыл кафе и грохнул человека. Чимин из прошедшего лета посмотрел бы на него и отправил в дурку. Но в голове Пака август еще не закончился. Он будет тянуться, даже когда на голову посыпется снег. — Не знаю, — честно отвечает Пак ни о чем не подозревающей Юсефине. Чья мать всю ночь провела в туалете под дулом пистолета. Смотря уже долгое время в точку перед собой, Чимин косо усмехается. Что вообще происходит? С ним, с этой жизнью? Что, блять, происходит и как с этим жить дальше? Выживет ли он, и если да, то какой будет от этого толк? Что его ждет — Пак даже предсказать не может. Чимин отъехал кукухой. Он этого не чувствует, но понимает. Для него сейчас полежать в психушке было бы Раем, только бы подальше отсюда, из этого города. Блять, из себя бы выйти, наконец. И дышать, как человек. Чувствовать, как человек, а не как тупоголовое тело. Чимину откровенно от себя тошно. И он уже не знает, как себе после всего им испробованного и пережитого помочь. Спустя около часа размышлений они с Юсефине слышат, как кодовый замок на двери щелкает. Топот собачьих лап и мат. Сначала девчонка хотела выйти встретить брата, но после услышанного «заткнись нахуй» ее порыв ослабел. Чимин косится на нее, чуть не хмыкнув. Он бы сказал ей привыкнуть, но для таких слов слишком поздно. — Малышня, — звучит чересчур бодрый голос Чонгука из коридора. Первым показывается его голова в тускло освещенной гостиной. На улице еще не особо темно, но холодно, из-за чего сумерки приобретают не приевшийся серый оттенок, а больше синий. Такой, от которого окна цвета океана и в котором захлебываешься. — Вы где были так долго? — Юсефине поднимается с дивана, осторожно зашагав в сторону брата и заходящей в гостиную женщины. Та, в отличие от сына, настроением не блещет. Чимину все это кажется больше, чем абсурдом, но меньше, чем апокалипсисом. Так, легкой фантасмагорией. — Нам надо поговорить, — Чонгук становится более серьезным. Рядом в строгом костюме стоит женщина, держа на сгибе локтя сумку. — Тебе вряд ли понравится, поэтому… — он делает паузу, присаживаясь на корточки и протягивая руку, чтобы взять девичью в свою. — Так, — она сразу же напрягается, но готовится слушать брата, который поджимает губы, замолкая. Чимин не может прочитать эмоции на нем. Он видит их насквозь просто, прозрачными. Пак видит то, как боль, дробящая сердце Чонгука шредером, уходит на второй план, потому что больно сейчас ему быть не может. Ему нельзя. Нельзя ничего. Его сердце ему никогда не принадлежало. Чимину интересно лишь то, как Чонгук не сошел с ума? Потому что прошло несколько дней, и Пак уже чувствует, как что-то в душе его не просто отмирает, а гниет. Как весь мир, в котором он жил, переворачивается, и от чувства тошноты ему хочется сдохнуть лишь сильнее. Чон Чонгуку этим летом исполнился двадцать один год. Но еще в пятнадцать лет Чон Чонгук потерял все. — Мне жаль, — произносит парень искренне, и сожаление в его глазах топит его самого. Он сжимает челюсть. — Мне правда жаль. — За что? — не понимает сестра, по-прежнему позволяя брату сжимать свои теплые ладони. У того же они смертельно ледяные. — Я попрошу тебя послушать меня. Не так, как всегда, а серьезно, не перебивая, — Чонгук набирает побольше воздуха в легкие. Он игнорирует мать, Чимина, собак, пришедших вслед за ними в гостиную, и говорит, откинув все свои чувства: — Мне жаль, что я хуевый брат, — усмехается и видит, как Юсефине уже хочет ему что-то на это ответить. — Я правда не лучший брат, ты это знаешь. Я думал, что твоя жизнь будет единственной, которую я еще не похерил. И сын я тоже хуйня полная, — он говорит медленно и спокойно, сдерживая дрожь в горле, отгоняя ее. Вырубая. — На деле я еще хуевый друг, да и любовник из меня так себе, честно. Если ты захочешь меня однажды в этом обвинить, то обвиняй, тебе есть, за что. Я пропускал твои дни рождения, редко навещал, да и подарки дарил такие себе, — Чонгук натягивает на губы ухмылку, переполненную болью, которая затапливает его. Может, он и не звучит болезненно, но чувствует себя именно так. — Мне жаль, что… — он нервно скользит по губам языком. — Мне жаль, что в твоем грядущем возрасте я поступил неправильно. И теперь за это приходится расплачиваться всем вокруг меня. Мне жаль, — он отрывает от ошметков, из которых когда-то состояло сердце, очередной кусок и отдает его. — Мне жаль, что ты не успеешь попрощаться с друзьями в школе, сегодня мы забрали твои документы оттуда. Помнишь, мы обсуждали твой переезд к отцу, если я не смогу тебя забрать? — Юсефине не кивает и не отрицает. Она просто молчит. — Мама написала доверенность на путешествие в другую страну, поэтому… — Когда я улетаю? — перебивает его тихо девочка. Чонгук молчит долгие секунды. — Сегодня вечером. — Навсегда? — едва слышно уточняет, позволяя брату видеть, как ее глаза наливаются слезами. Она редко плакала. Даже из-за матери — привыкла уже, смирилась, но из-за брата ей приходилось плакать гораздо чаще. Чонгуку жаль. Бесповоротно и грязно жаль. — До совершеннолетия точно, — парень чуть приободряюще улыбается. — Там ты уже сама будешь распоряжаться своей жизнью. И он искренне хочет верить, что она сделает это правильно. — Я тебя об одном прошу, — Чон поглаживает ее ладонь большим пальцем. — Не будь мной и не становись хуевой, — он замолкает, решая, стоит ли озвучить ей причину такого резкого решения, и в итоге говорит: — Я говорил, что хуевый брат. Юсефине, это правда. — Ты говорил, — ее губы дрожат. Конечно, он говорил. Даже Юнги ей это говорил. Это говорили все. — Да, — кивает Чонгук. Сестра всегда знала, что рядом с братом опасно. Он, не брезгуя, произносил ей это в лицо. — Из-за меня и тебе, и маме, и Юнги, и даже Чимину угрожает опасность. Я бы не оставил тебя, если бы это напрямую не было бы связано с вашими жизнями, ты это знаешь. Я тебя очень люблю, слышишь? — его пальцы стирают с щек сестры слезы, шепча, затаскивая ее, обездвиженную, в свои объятия. — Когда все закончится, я приеду к тебе. И мама приедет, хорошо? — шепчет ей в сгиб шеи парень, приговаривая не столько ей, сколько себе. — Это не навсегда, ты не теряешь, ты просто отпускаешь на какое-то время… — Мне надо собрать вещи, да? — она откровенно хнычет, цепляясь за кофту парня, мажет по ней слезами, начиная задыхаться. Чонгук успокаивающе гладит девочку по спине, стараясь абстрагироваться от происходящего. — Да, потихоньку. Мама тебе поможет, — отстраняется от нее Чон насильно. — Пойдешь пока наверх, умоешься. Ты как сопля, — улыбается едва-едва. Мягко. Юсефине много раз кивает ему, и Чонгук, вставая на ноги, подталкивает ее к лестнице. Провожает утирающую слезы сестру взглядом, игнорируя стоящую рядом мать. Хисон косится в сторону сына, которого сама же родила и вырастила, дожидаясь, когда дочь окончательно поднимается наверх. И среди молчания синего часа говорит, отбивая свои слова о стены: — Ты правда хуевый. И сын, и брат, и друг, и любовник. — Жить с этим только тебе, — без злости, но с финальным разочарованием произносит женщина, в сумке которой документы, а у карточки отнята крупная сумма, потраченная на нотариуса и школу. — Надейся, что она никогда в жизни не узнает о вещах, которые ты совершил, — она разворачивается, бредя к лестнице. Собаки молча ходят вокруг, не понимая, честно, за что им все это досталось. Чонгук с Чимином не понимают тоже. Пак молча поднимается с дивана, сделав несколько шагов в сторону парня, но замирает в полуметре от него, не зная, что ему стоит сделать. Чонгук — оголенный провод. Искрящаяся электротехника. Сломанная картина и разорванная ткань, упавшая в особняке люстра, разбитый хрусталь, переломанные позвонки после падения с высотки. Чонгук горит, а Чимину нечем его потушить. Его боль приравнивается к ярости, потому что Чон от нее не отказывался никогда. Если агрессия станет единственным, что не даст ему умереть, он продолжит ею питаться. — Откуда настолько большая срочность? — подает Пак голос, стараясь звучать как можно спокойнее. — Почему нельзя было подождать хотя бы пару дней? Она бы попрощалась с друзьями и… — Тик-так, тик-так, тик-так, — цокает Чонгук языком, развернувшись в сторону Чимина, смотря, но не видя его. — Время идет. И со смертью Интака не в мою пользу, — поджимает губы, дернув головой. Мнимое обвинение. Заслуженное. — Но они не знают, где живет твоя семья. — Зато они знают тебя, — Чонгук пытается сдержать ядовитую улыбку, просящуюся перекосоебить ему лицо. Получается дерьмово. — А я просил тебя… — вбирает воздух, — не выходить на улицу. — У меня была веская причина, — парирует Чимин, нахмурившись. Он уже знает, что будет дальше. Проспойлерен весь сюжет. — Эта веская причина обернулась смертью ублюдка. И теперь лишь вопрос времени, кто кого прикончит первым. — Хах, — усмехается Чимин нервно, и в голову закрадывается одна мелкая червяковая такая мысль. — А что же ты меня не отправишь куда подальше, если так беспокоишься? — Чимин не умеет тушить пожары, он их создает. — Пригрози своей мамаше пистолетом еще разок, так она мне билет хоть в Индию купит. — Я мог бы так сделать, — вдруг совершенно серьезно отвечает Чонгук, сделав маленький шаг к Чимину. Скулы его напряжены, челюсть сведена, и Пак может даже услышать скрип зубов. — Но не делаешь, — сощуривается. — Почему, дрожащий и боящийся за мою жизнь? — Потому что ты либо сдохнешь вместе со мной, либо вместе со мной выживешь. Чонгук, дрожащий и боящийся, Чимина ненавидит. Чонгуку было разрешено поразмахивать битой, будто Богопраматерь своим внуком, а Чимину — залезть к нему под кожу, подоебываться, поязвить. Всего лишь подростковые шалости — а кто не хотел никогда разбить что-то битой, да влюбиться? Так, по мелочи. Всего лишь глупости, обернувшиеся литрами крови. Чонгук спокойно даст разорвать себя, чтобы его дети убежали в безопасность под любящий взгляд, который в пятнадцать лет ему самому разрезали для укрепления склеры. Чонгук сожжет себя, испепелит, вывернется наизнанку, станет фаршем, кровоточащим, разрубленным. Чонгука можно сожрать и не подавиться, лишь бы его дети не голодали. Чонгук подставит свою голову под топор, чтобы Юнги спасся, но никогда не сделает так в отношении Чимина. Он спасет его, чтобы спастись самому. Он прикроет его, если сам при этом выживет. Он позволит Чимину убить его, но их главное различие в том, что Чимин его просто убьет. А если Чонгук допустит его смерть или убьет, то следом застрелится сам. И Чонгук его за это ненавидит. — Что, — роняет Чимин. — Ничего, — улыбается Чонгук. — Ты, блять… — хочет начать парень, но Чон перебивает его, продолжая улыбаться в чужое лицо. Чужое, не родное. — Твоя жизнь не представляет никакой ценности. Ни для тебя самого, ни для других, у тебя никого нет. Как думаешь, кто будет терпеть тебя, кроме меня? — Чонгук наступает на него. Во всех смыслах. Еще чуть-чуть — и он задавит Чимина своим телом. — А я просил кого-то, чтобы меня терпели? — Пак рычит ему в ответ. — Ты, блять, говоришь так, словно делаешь мне одолжение, хотя по факту тебя не ебет моя жизнь, тебя ебет только то, чтобы я продолжал находиться рядом с тобой. Чонгук вырвал из себя сердце, держа его в окровавленных руках, попросил Чимина подержать, попытаться позаботиться, но Чимин протянул свои ладони, и в момент, когда Чон передал ему сердце, их убрал. Бьющийся в крови орган упал в грязь. К сожалению, теперь у Чонгука сердце работает плохо. Мелочи. Крошечные мелочи. — Скажи мне спасибо, твоя жизнь будет приносить хоть какую-то пользу, — Чон хочет его коснуться, но если это сделает, откусит сам себе руку. — Так что выбора у тебя нет. Смирись и сохранись, — так, легкий совет. — Ты можешь в любой момент пойти на корм Гу, не волнуйся, такой пункт у тебя открыт всегда, так что из двух зол приходится выбирать меньшее. — Тебя, — усмехается Чимин. — Меня, — улыбается Чонгук. И Чимин замолкает, ничего ему больше не говоря. Он мог бы любить Чонгука. Он уверен, что, любя его, получил бы что-то больше любви, объемней, шире, что-то такое, чему люди еще не научились. Он мог бы чувствовать и поступать иначе, и ему бы было позволено трепать чужие волосы так, как хочется, в ответ получая лишь бурчание и, только возможно, легкую улыбку. Эта улыбка позволила бы Чимину все. Чонгук бы в бытовой жизни постоянно ворчал, это точно, бросался бы сарказмом и шутками, а, проходя мимо, со всей силы бил бы Чимина по заднице — так, чтоб не расслаблялся. Разговаривал бы чаще, чем дышал, у него ведь рот вообще не закрывается, вылетает из него постоянная чушь, обсуждение, шутки. Он бы срал своего начальника с головы до ног, кусал бы Чимину шею и руки, а потом, сидя в ногах, зализывал укусы, научился бы целоваться мягко и правильно. Узнал бы, что цветы не срываются с клумб, а красиво оформляются флористами, трепал бы уличных животных и обязательно затащил бы домой псину, поставив Чимина перед фактом. Он бы блевал от запаха лаванды и покупал новую, чтобы Пак продолжал пахнуть ею и дальше, зарывался бы ему в голову, цеплялся бы за все его тело, вис на нем, швырялся бы вещами в ссорах и учился бы не разбивать людей на улице об асфальт. Чимин, хоть и отличался бы своей любовью, но проявлял бы ее в том, что позволял бы Чонгуку делать все это. Но между Чимином и Чонгуком разбитые битой колени, два кровавых убийства, гематомы на шее от удушья, разорванный по частям секс, вскрытые в ванне вены, множество стадий депрессий и срывов, плевки в лицо и отсутствие возможности все исправить. Не потому, что нет желания, а потому, что любви после такого не бывает. Они могли бы сказать друг другу «хорошо, давай начнем сначала» — и нет, ничего бы из этого не вышло. Ведь между ними ненависть, зависимость и боль, которая не преодолевается ничем. Чимин хотел Чонгука и хочет. По-всякому, по-разному, по-больному, по-неадекватному, но он не мог его любить. Пусть лучше Чонгук останется самым ярким чувством в его жизни, вспышкой, эмоцией, убийством, чем Чимин охладеет к нему, как к Юлю. Чимин молчит, но не отходит. И Чонгук делает точно так же. Стоя в этой гостиной, между ними не говоря, происходит слишком многое. А Пак чувствует отвращение и злость, он чувствует ненависть, чувствует воду и свои мысли, топящие его. Словно что-то сквозь него прорезается так звонко и ярко, как не прорезалось никогда. И Чонгук стоит, здесь, рядом с ним, чуть не пристреливший свою мать, не увидящий сестру долгие годы, не факт, что доживущий до ее совершеннолетия, — он просто не уходит. Просто, блять, не уходит. Цепляется за Чимина, как за свою жизнь, чувствующий такое впервые в жизни к другому человека, он не отпустит Пака, потому что отпускать не умеет. Дворовый ребенок, дерущийся за склянку с молоком. — Мне жаль, — Чимин поздно осознает, что начинает плакать. Он не видит Чонгука перед собой из-за мутной пелены в глазах, не видит его реакцию, глотка сжимается, когда он повторяет то же самое, что только что говорил Чонгук сестре: — Мне жаль. Мне жаль, что ты теперь видишь меня таким, каким вижу себя я. Потому что взгляд Чонгука, просящий и горящий, теперь сменился на обреченный. И все из-за Чимина. Чонгук знает, каково любить Чимина, когда он орет и психует, когда он нежный и когда он режет своими словами изнутри. Когда Чимин пьяный вусмерть, пошлый и мягкий, разрезающий себе вены, холодный, смеющийся, гордый, жестокий, жалостливый. Чонгук знает, каково это, — видеть Чимина целиком и полностью, не отворачиваясь, продолжая смотреть, пока самому блевать не захочется, словно они ничего друг другу не должны и это в норме — убивать друг друга. Нет ничего, что Чонгук бы не увидел с самых отвратительных сторон. Он знает, что никогда в этой жизни Чимин не сможет его полюбить так же, как Чонгук бы полюбил его, просто потому что он не способен на это физически. Поэтому он Чимина ненавидит. Все, что ему остается, любить его и не блевать. Чимин боялся Чонгука, но тянулся к нему, потому что хотел быть любимым, хотел любить, но не умел любить в ответ. — Я успокоюсь, — хрипит Чимин, не способный объяснить свои мысли, разложить их так, чтобы парню стали они понятны. Он лишь оседает на пол, садится на корточки, прикрывая лицо руками, стирая агрессивно неперестающие литься слезы. — Можешь не успокаиваться. Чимин закрывает себе рот рукой, подавляя рвущийся изнутри скулеж. Как же ему, блять, тошно от себя, от своей больной головы. Чонгук может ненавидеть его хоть вечность, но ненавидеть его сильнее, чем Пак сам себя, не сможет никогда. Чимину так хочется быть просто нормальным. — Мне жаль, — повторяет Пак через ладонь, прижатую к губам. Он повторяет, ведь именно эту фразу способен Чонгук понять. Никто не поймет то, насколько жаль Чонгуку, кроме Чимина. И никто не поймет, насколько жаль Чимину, кроме него. — Мне жаль. Мне жаль, Чонгук, что ты привязан ко мне, но я не умею привязываться в ответ. — Мне жаль… Мне жаль, что я ненормальный, что мои чувства заперты, искалечены, изуродованы, что я не умею чувствовать так же, как ты, что однажды ты рискуешь стать вторым Юлем и я перестану к тебе хоть что-нибудь чувствовать, что мне станет плевать на всего тебя. Чимин размыто видит, как Чонгук присаживается напротив него, осторожно коснувшись пряди осветленных волос, до сих пор не понимая, что же имеет в виду Чимину. И не понял бы, пока Чимин, загнанно дыша, не сказал: — Мне жаль, что ты влюбился в меня. Чонгуку нечего на это ответить. Боли в нем полно, она уже из краев, из щелей, отовсюду. Он больше, чем есть, не потянет. Чонгук сжимает пальцы в кулаке, дерет изнутри щеки, кусает язык, глотает свою же кровь, к сожалению, понимая, что пытается до него донести Чимин. Лучше бы не понимал никогда. Лучше бы, блять, он всего этого сейчас не слышал. Срывы Пака были пугающими, но простыми, потому что они не были связаны никогда с самим Чонгуком, а сейчас это не срыв — Чон хочет, чтобы это был он. Это нихера не срыв. Это Чимин, который просто плачет и просит прощения за себя же самого, а это самое отвратительное, что можно сделать. Ведь они причинили друг другу достаточно боли, чтобы остались только слова «мне жаль». Чонгук не мог попросить прощения у Чимина. За убийство на его глазах, за разбитые колени и лицо, за удушение, попытку убить, за унижения, за то, что ему грозит изощренная смерть из-за Чонгука, за переступленную грань, за укусы на теле, за умолчание о сгоревшем доме, за пистолет у глотки — за такое прощения не просят. Такое не прощается. Чонгук может упасть в колени и сказать «мне жаль». И ничего от этого не поменяется. Чимин, ты успел обвинить Чонгука во всем, в чем он действительно виноват. Так какого хера прямо сейчас не Чонгук, а ты перед ним извиняешься? — Ты говорил мне, что не существует того количества вины, которым можно было бы искупить прошлое, — говорит Чон ему в макушку. — Поэтому я закрою глаза на твои слова и, надеюсь, больше никогда их не услышу, — тихо, въедливо, без жалости, но с сожалением. — Потому что я перед тобой извиняться не буду, и ты этого не вздумай больше делать. Чонгук может сказать «мне жаль» сестре, и от этого угроза над ее головой меньше не станет. Чонгук может сказать «мне жаль» Тэхену, но обратно из Японии он не вернется. Чонгук может сказать «мне жаль» Юнги, но разбитые вещи и психика останутся разбитыми. Чонгук может сказать «мне жаль» Чимину, но удушье на шее продолжит ощущаться удушьем. — Знаешь, почему я не извинюсь перед тобой? — Чон касается подушечкой большого пальца кожи под чужим глазом, собирая слезы. — Потому что мне, в отличие от тебя, не жаль. Я не испытываю сожаления по отношению ко всему, что сделал с тобой, — говорит парень честно. — Подними с пола свою забытую гордость и никогда больше не извиняйся передо мной. Мне становится тошно от каждого твоего «прости». Последнее, чего Чонгук достоин, это извинений от кого-то. А от Чимина он их слышал слишком часто, и ни одно из них на Чона еще не подействовало. За Чонгуком стоят трупы вины перед всеми, он бы сошел с ума, растрачиваясь на каждого. Он может сожалеть обо всей своей жизни, вот только толку от этого? Никакого. И самое хорошее, что мог Чон для себя сделать, это чувство сожаления лишиться окончательно, остаться для всех тварью, лежащей на земле. Чонгук не врал, когда извинялся перед сестрой, но истинно в нем не осталось тех слов, что он ей повторял. «Мне жаль». Если раньше Чон еще терзался приступами вины, то сейчас он не может выдавить ее из себя даже насильно. «Мне нельзя», «извини», «мне жаль». Ему правда жаль за все, что он натворил. Но эмоционально он вины больше не испытывает так же, как ее и не испытывает Чимин за то, что вскрылся. Человечность? Хорошее слово. Чонгуку на него насрать. Не извиняйтесь перед ним. Никогда. Потому что перед вами он больше извиняться не собирается. — Иди в ванную и приведи себя в порядок, выглядишь ужасно, — говорит Чон, поднимаясь на ноги, но продолжая упорно ждать, когда Чимин успокоится. Будь у них шанс, поступили бы они иначе? — Помочь? — интересуется Чонгук, не решаясь проявить инициативу после сказанного. А он понимает, что Чимину сейчас сказал. Слова не очень воодушевляющие, да отказываться от них он не собирается. — Юсефине помоги, ты ей нужнее, — буркает Пак, стирая с лица слезы, давя пальцами на глаза. Чон медлит. Медлит и словно чего-то ждет от них двоих, но в конечном итоге уходит наверх, чтобы побыть с сестрой. Тем более, что надолго он ее с матерью оставлять не собирается. Чимин тем временем запирается в ванной, пытаясь хоть как-то привести себя в порядок, дышать поглубже, поровнее, но, только-только успокоившись, его разрывает изнутри вновь. Он даже толком не может понять почему. Словно причины и нет. Все и ничего одновременно. Пак пытается умыться минут десять. И в конечном итоге усаживается на холодный кафель, опираясь на стену и смотря перед собой. Вдох и выдох. Осторожно, без лишних эмоций. Нельзя погружаться в свои мысли глубже — он не всплывет. Оказавшись посреди океана, ему остается только барахтаться и тонуть. Чимин не знает, сколько проходит времени. Покрасневшими глазами он смотрит прямо на приоткрытую дверь перед собой, замечая, как в проеме показывается черный собачий нос. Пак не понимает, Пада это или Бета, да и не стремится к пониманию. Она обнюхивает черные свободные джинсы парня, ткнувшись мордой ему в низ живота. Чимин опускает на нее усталый взгляд. Дрожащей рукой проводит по гладким мягким ушам, лениво треплет по холке, отвернувшись, когда та вытягивает язык, собираясь лизнуть его лицо. Активная. Значит, Пада. Она… Хорошая. Просто собака. Обычное живое существо. Такое же, какое было у него самого. — Эй, — в открытом проеме звучит его голос. Чимин не поднимает взгляд, продолжая поглаживать собаку, что уместила морду на его коленях. — Я отвезу Юсефине в аэропорт, посажу на самолет и приеду обратно. Одну ее отправлять на такси слишком опасно и с матерью тоже, — ровно говорит парень, прикрывая дверь за своей спиной. Чимин в ответ молчит, бросив не глядя: — Я останусь с Хисон? Не боишься, что она меня прикончит? — Запрись в ванной, если так страшно, — хмыкает Чонгук в ответ, возвышаясь над Паком. И решает сказать более серьезно: — Она может сделать что-то ебанутое, это факт, — поэтому Чону не нравится идея оставлять их двоих без присмотра, но страшнее оставить мать одну. — Конечно, — пускает ядовитый смешок Чимин. Конечно, она может, она же та, кто родила такого человека. И что сын, что мать абсолютно конченые. Их просто надо довести до грани. Сумасшедший дом. Чимин выбрался из одного, а попал в другой точно такой же. — Ага, поэтому поднимайся, эта ванная не для тебя. — Опять запрешь в ней мать? — догадывается Пак, упорно игнорируя присаживающегося на корточки напротив него Чонгука. Тот натягивает на губы улыбку. Чимин от нее скоро проблюется. — Ей надо хотя бы пару раз побыть на моем месте. Ясно, миниатюрная месть, умещающаяся в замке на двери ванной. А Чонгук злопамятный. По нему, в целом, заметно. — Ты ее любишь? — решает спросить Чимин, до сих пор не понимающий, как парень относится к своей матери. Ненавидит ее? Право, есть за что. — Осуждаешь меня? — вместо ответа Чонгук клонит голову вбок, высматривая на лице Пака, глаза и губы которого покраснели, звезды, которые сам ему рисовал. Это было давно и забыто в августе. Хороший был вечер. Роковой. Чонгук подумал, что хочет его поцеловать, но не подумал, что захочет вновь свернуть ему шею. — Серьезно? — Чимин сощуривается, переставая поглаживать уши собаки, что греет его своим телом. — Я? Осуждаю? — Пак посмеивается, находя вопрос абсурдным. — Я? Посмотри на меня еще раз и задай тот же самый вопрос… — Ты меня осуждаешь? Чонгуку не смешно. Чимину, вообще-то, тоже, хотя обещали, что в цирке весело. Пак резко перестает улыбаться, взглянув в чужие глаза, но прочесть там ничего не может. Эмоций нет, при том, что и равнодушия тоже. Чонгук его пропускает через внутренний сканер. — С каких пор тебя волнует чужое мнение? — Оно меня не волнует. Я просто спрашиваю. — Чтобы что? — Чимин упорно не дает ему ответ. Вопросы без контекста ему не по нраву, Пак начинает брыкаться и отбиваться от них. То ли из вредности, то ли из-за того, что их задает конкретно Чонгук. — Чтобы знать. Ты у нас мастер сухих фактов, с тебя требуются только они. Или ты своего дара красноречия лишился? — язвит, но глаза по-прежнему остаются мутными. Чонгук… Он словно изучает Чимина под микроскопом, препарирует, смотрит с интересом научным, биологическим, химическим, на уровне взрыва и отношения «крыса и ученый». Всего лишь небольшой эксперимент, который нужно провести, чтобы понять, куда двигаться дальше. Чимин уже чувствовал себя с ним похожим образом, но в этот раз это чувство куда тревожней. Словно перед Паком три ответа, и каждый из них приводит к разной концовке, а угадать нужную невозможно. Теперь сиди и думай, закончится ли все отлично, или итогом станет пребывание в канаве с переломанными ногами. Чимин смотрит на Чонгука пытливо, внимательно, и надеется, что кнопка, на которую он сейчас нажмет, приведет его к лучшему результату. — Нет, я тебя не осуждаю. — Почему? Куда делась твоя натура, которая ловила меня на вокзале, чтобы разузнать об убийстве? — Сдохла. Чонгук открывает рот, чтобы что-то спросить, но Пак прерывает его мыслительный процесс, глядя на парня с усталостью и открытостью, о которой он в будущем пожалеет: — Чонгук, я никогда никого не осуждал, — Чимин упирается затылком в стену, глядя на парня из-под припухших от слез век. — Я могу не понимать, не принимать, испытывать страх, злость. Судить тебя могут в зале суда, а не я, — замолкает, раздумывая над своими словами. Усталость берет над ним верх, и парень добавляет искренне и спокойно: — Я ни разу не сказал, что осуждаю тебя за что-то. — А должен был. — Зная себя, я бы плюнул тебе этим в лицо, — слабо усмехается Чимин. — Я не способен осуждать даже твоего Гу. Во мне нет чувства осуждения. — Даже если я кого-то изнасилую? — Чон меняет тактику, решаясь на более провокационный вопрос, исследует границы, пытается понять, на каком моральном уровне находится Чимин, ведь его слова, действия и мысли постоянно расходятся в разные стороны. — Кого, меня? — Пак посмеивается, из-за чего Пада вздергивает морду. — Ты и так меня насилуешь каждый день, — без шутки говорит. — Но если ты изнасилуешь кого-то другого, я тебя ударю, потому что ты долбоеб. Но судить тебя за это буду не я. — А если я буду пытать людей? М? — Чонгук подпирает подбородок кулаком. — Я ставлю жизнь своей мамы на то, что ты это и так делаешь, — отмахивается Чимин, чуть закатив веки. Чон пристально смотрит на него, на каждую эмоцию, каждое движение, влезает в чужой взгляд, чтобы подытожить: — У тебя явно проблемы с моралью. — У тебя тоже. — Видишь, у нас дохера общего, — улыбается Чонгук радушно. — Могила тоже будет общая, видимо, — улыбается Чимин безрадостно. Чонгук, не переставая тянуть улыбку, говорит что-то мрачное, черствое и безжизненное: — Не волнуйся, таких, как мы, не похоронят. Их лица будут стерты с лица земли и забыты, как и миллионы лиц этого мира. Таких не хоронят. Их имена перечеркивают, тела сваливают в костры, крестятся от греха подальше и никогда не вспоминают. Если бы Чимин умирал, он умирал бы от вскрытых вен, ни капли не жмурясь. Если бы умирал Чонгук, он умирал бы со злобой в глазах и с простреленной головой, как животное под прицелом у охотника. Их не хоронят. Животных съедают, а самоубийц забывают. — Лучше бы ты меня осуждал, — Чонгук тускнеет перед самим же собой. На губах его благодарность, смешанная с жестокостью и безграмотными издевательствами над собой и другими. Чимин дал неправильный ответ. Концовка изменилась. — Поднимайся, вас пора поменять местами, — Чонгук больше ничего не говорит. Не касается и не вынуждает. Разворачиваясь, он знает, что Чимин встанет, и ведь оказывается прав. Приходится потерпеть боль в ногах и пояснице, и лишь затем выйти в темный коридор. Там, в гостиной, мать обнимает свою дочь на прощание, которое заканчивается с приходом Чонгука. Он зовет сестру, мягко сказав: — Я дам тебе ключи, посиди пока в машине. И терпеливо ждет, когда Хисон отпустит девочку. Юсефине вяло плетется к Чонгуку, забирая неуверенно из его рук ключи, и лишь бросает тихое: — Пока, — помахав Чимину рукой. Тот не успевает ей ничего ответить, как она идет обуваться и уже через пару секунд исчезает за дверью. Чонгук молчит. Ждет, когда его гордая и ненавидящая с недавних пор мать грубо утрет с щеки слезу и дождется очевидного: — Ванная для тебя свободна. Ты останешься с Чимином на пару часов. Молчит она, как умеет, — с тихой яростью, из которой сочится кровь. Чонгуку знакомо это чувство. Ощущение кровоточащих десен. Жжет и слюна мешается с красной жидкостью. Лучше сплюнуть, но агрессоры смесь сглатывают. Чона не может удивить мать, он знает ее повадки наизусть, поэтому смотрит ей в спину до тех пор, пока замок в ванной в его руках не щелкает. Лучше не копать глубоко в суть происходящего — можно вырыть себе яму без лестницы наружу. Сидеть в ней в гнить, и никогда больше наверх не подняться. Наверх останется только смотреть да мечтать о несбывшемся. Чонгук обувает ботинки молча и медленно, в темноте прихожей, в обоюдном между ним с Чимином молчании. Тот стоит рядом, наблюдая за действиями парня, который, собравшись, поворачивается к нему. Глядит долго, натужно Паку в глаза, а следом сжимает плотно губы, взглянув в сторону кухни. — Я надеюсь, ничего не случится. Чимин улавливает легкий электрический ток, способный перерасти в напряжение свыше пятисот вольт. — Ты думаешь, я ее выпущу, чтобы она меня зарубила? — чуть вздымает брови парень, но Чонгук слепой и глухой, он лишь прикрывает веки, дышит глубоко, постукивает кулаком по бедру, шепча свою персональную молитву: — Дай Бог ничего не случится. Случиться может многое и всякое. Случиться может даже метеорит на голову в эту же секунду, и весь их мир, обесточенный и обескровленный, превратится в пепел. Взорвется пожаром. — Я ее не выпущу, успокойся. У меня плохо с эмпатией в последнее время, — Чимин криво успокаивает Чонгука, сводя мысли к тому, что тот беспокоится за их с матерью дуэт в этом доме. Но все глубже и мрачнее. Потому что, хоть Чон и открывает глаза, взглянув на Чимина, он молчит. Слова чужие не оценивает, не покупает даже за вону. — Что? — спрашивает Пак серьезней. Чонгук молчит. Медлит. Он написал Юнги пару часов назад. Тот не ответил. Звонил. Тот не взял трубку. Его помощь бы сейчас пригодилась, потому что он не хочет оставлять Чимина и мать одних в доме. Но и сестру оставить он не может. Блять. Постукивает кулаком по бедру, что не укрывается от Пака. Нервничает. Чонгук становится дерганым, если что-то выводит его из равновесия. — Я бы оставил тебе пистолет на всякий случай, но, боюсь… — Что я вышибу себе мозги? — догадывается Чимин легко. — Лгать не буду, я бы такую возможность не упустил. — Вот поэтому я тебе его и не оставлю, — тут же припечатывает Чонгук с внутренним сожалением. — То есть ножи в доме тебя не смущают? Чонгук напрягается еще сильнее. Рука у бедра застывает. Чимин скользит языком по губам, утихомиривая себя насильно, потому что его слова сейчас явно лучше не сделают. Он зовет парня, который уходит в свою же тень. — Эй, — Пак старается звучать нейтрально, где-то на грани с нежностью. — Чонгук, — его имя на языке по-прежнему непривычное, пугающее, инородное. — Я ничего не сделаю. А Чон на это качает головой, бросив усмешку в стену рядом, разбив себя об нее. — Думаешь, я тебе поверю? — Ничего не случится, — обещает Чимин. Но Чонгук ни за что ему не поверит. Он поверит в единорогов быстрее, чем в обещания Чимина, которых для Чона не существует всецело как понятия. Его обещания не гуглятся, не находятся в учебных пособиях, исторических книгах. Их нет нигде. Не существует. Это что-то за гранью человеческой фантазии, как несуществующий цвет, который люди никогда не увидят. Доверие к нему не утеряно — его не было никогда. — При всем желании я бы вскрылся в этом доме еще в ночь, как сюда попал, — произносит Чимин спокойно и честно, не играясь. — И в твоей квартире я тоже мог бы вскрыться, пока тебя не было. Но я же этого еще не сделал. Чонгук должен дать Чимину пистолет. Но вместо возможной самообороны это может превратиться в самоубийство. Уж это будет побыстрее и безболезненней ножей. Кто бы от такой возможности отказался? Чон точно нет, поэтому даже когда его одолевали мысли о смерти, никогда не прибегал к пистолетам. Слишком мало времени на раздумья. Все слова Чимина мимо Чонгука. Очевидно. — Ты можешь взять меня с собой, — предлагает Пак, на что парень качает головой, по-прежнему смотря в сторону и задумчиво покусывая нижнюю губу с небольшой ранкой. — Не могу. Мать сломает замок даже шлангом для душа, я ее знаю. Она потеряла все. На фоне нее я тебе сейчас покажусь ангелом, — не брезгует усмешкой. — Ты не знаешь, что она может сделать. А вот он знает. Она может сыграть в метание ножей — в лучшем случае. — Ты можешь отправить Юсефине на такси. — Ага, — Чонгук хрипло посмеивается. — Ночью, в аэропорт, в котором она была лишь в пиздючестве, за дохера километров, где эта бестолочь заблудится и не попадет на рейс. Она не столько облажается, сколько не сядет на самолет по своей воле, она не хочет никуда улетать… — Я понял, я понял, все, — перебивает его Чимин, вытягивая руки, слишком открытые из-за белой майки, вперед и осторожно касаясь чужих плечей. Чонгук вздрагивает, не смотря на участки кожи, исполосованные, изуродованные, перерезанные. Чон может поцеловать Чимина хоть в задницу, но рук его он касаться не будет. От чужих запястий ему выворачивает собственные. Но Пак на это срать хотел. Он тянет тонкие руки выше, касается ледяными ладонями скул парня, гладит большими пальцами. Все его нутро противоречит себе. Каждая мысль, действие, слово, эмоция. В этом дымчатом сумеречном лесу нет выхода. Чимин настойчиво поворачивает голову Чонгука прямо, вынуждая того, скрипя зубами, посмотреть себе в глаза. — Все будет нормально, — медленно приговаривает Чимин. — Не хочешь оставлять мне пистолет, не оставляй, просто езжай в аэропорт и быстрее возвращайся, это не займет больше нескольких часов. — Несколько, блять… — Ничего не случится за это время, — перебивает Пак, продолжая оглаживать скулы парня. — Я не усну, дом не спалю, не вскроюсь и мать останется в ванной. В противном случае мне придется пригрозить ей ножом. Чонгук нервно усмехается. — Сука. Какой ты послушный. Взбунтоваться не хочешь? У тебя столько сейчас шансов удрать. Чимин делает вид, что задумывается, приходя к следующему выводу: — У меня плохой опыт с выходом на улицу. Мне он не понравился, я лучше пока останусь здесь. Нервозность не уходит. Она становится лишь толще, наращивает сверху еще пятьдесят слоев, и сломать ее становится нереально. Чонгук смотрит так, словно это к его лбу приставлено дуло пистолета, — безоружно, с нависшей над ним смертью. Смотрит летчиком, уходящим на войну, ждущим команды извне. — Ты знаешь, что… — Чонгук не может перестать нервно улыбаться, — все, что мне остается, это довериться тебе сейчас? — Неприятно, да? — без желчи спрашивает Чимин, не разрывая зрительного контакта. — Просто, блять, отвратительно. Кажется, это самое честное, что он от Чонгука за последнее время слышал. Такое даже трогать не хочется — страшно. Ворошить не стоит, как осиное гнездо. Но Чимин ворошит — его уже кусали и жалили, иммунитет к яду выработался. — Очень рад был завоевать твое доверие, — усмехается Пак беззлобно, и в ответ слышит бездумное, абсолютно серьезное и при этом усталое: — Я ненавижу тебя. Чимин вторит ему так же устало: — Ты не первый, от кого я это слышу. Чонгук не преуспел ни в попытке его убить, ни в первом поцелуе или сексе, ни в ненависти и любви. Впрочем, он не преуспел нигде, кроме приставленного к голове пистолета, сброшенного в озеро тела, в рисовании на его лице звезд и вывернутой психики. У Чимина она и так шла косо, но в итоге просто разрушилась с концами. Да, Чонгук, малыш, где-то ты все же преуспел. У Чимина чувства к нему, неясные, черные, корни пустили внутрь, и если что-то внутри него и прорастет, то только сквозь бетон. Чонгук молчит безгранично долго, от горизонта до горизонта, молчит кладбищем. Чимин тянется к нему, зная, что идея пагубная, он уже через такие идеи с ним приходил и каждый раз — насквозь. Распахивать ставни, когда на дом идет смерч, чутка глупо. Пак приближается сам, не потянув лицо парня к себе, осторожно касается его губ своими, чувствуя, как Чонгук хмурится в легкий поцелуй. И руки сжимает свои покрепче. Он позволяет Чимину касаться себя на свой страх и риск. Пока не осознает, что до вылета всего несколько часов, за которые жизнь может выебать его во все щели, и лишь тогда он срывается, цепляясь пальцами за шею Чимина, за челюсть, за волосы, наклоняясь в ответ, углубляя поцелуй, но не переставая хмуриться. Не кусает, целует. Никаких новых разрывов и ссадин. Мягко касается зубами нижней припухшей губы Чимина, обхватывая ее губами, лижет, ловит каждый вдох на своей коже, встречается языком с чужим, проталкиваясь глубже. Медленно, обширно. Долго. Пока не отвернется резко, носом зарывшись в щеку Пака, который поглаживает его по волосам с остаточным запахом гари. Чонгук сжигает и горит. Мажет по чужой коже, запоминая каждой клеткой ощущение тепла на своей коже, прикрывает веки, не способный руки убрать от чужого лица. Шепчет: — Надеюсь… — Ничего не случится, — шепчет Чимин ответно, скользнув большим пальцем по заживающей ране посередине шеи Чонгука. Так, секундная слабость. Чон молчит сожженным городом. Всего лишь парочка часов. Чимина хочется сжать посмертно, прибить к себе, но объятия — непозволительная роскошь, элемент ажурности и нежности, нечто интимней секса и жарче поцелуев. Чонгуку же нужен пожар. Горение. Бензин. В мягкости он теряется и не знает, что делать. Наверное, это приятно, когда руки обхватывают твое тело, а ты, запутанный, не знаешь, что с телом, прижатым к себе, делать. Такого чувства Чон не испытывал, но рассматривал мысленно его инаковость. Достоин ли он объятия? Скорее нет, чем да. Чонгук отрывает руки от Чимина, отступив на шаг назад и тут же примиряясь с внутривенным холодом. — Хорошо, — бросает он бездумно в надежде. — Хорошо. Надежда и доверие ощущаются крупицами, из которых даже половины их процента не слепишь. Выборы есть всегда, но каждый раз они отвратительные. Делать и не блевать — пожизненный лейтмотив. Поэтому Чонгук просто ступает назад, открывая дверь и желая, чтобы по возвращению все было в порядке. Чимин желает того же самого. Щелчок. И Пак остается в темноте, тишине, разбавляемой топотом собак. Чимин шагает на кухню, включая теплую подсветку, чтобы хоть как-то разбавить пятна ужаса вокруг. Проверяет свой телефон. Уведомлений нет. Тревожно становится сразу же. Чимин открывает холодильник, но от вида еды он испытывает тошноту, хотя ему удалось запихнуть в себя что-то часов девять назад. Телефон остается на столешнице. Пак мечется. Все лишь надо потерпеть. Он уже потерпел немыслимое количество времени в квартире Чонгука, чем это отличается? Может, запертой в ванной матери, черт возьми. Или… Господи. Чимин трет веки. Он просуществовал до двадцати девяти лет, чтобы зажить и облажаться. Облажаться везде. В отношениях, в работе, в дружбе. Пак вспоминает слова Чонгука Юсефине, усмехаясь иронично самому себе. Не беспокойся, из Чимина тоже человек нелестный вышел. Хуевый друг, хуевый начальник, хуевый партнер, хуевый любовник. Если в своей жизни ему пришлось пересечься с Чонгуком, то он явно в своей молодости нагрешил знатно, а принцип «не обижай людей почем зря» сработал в обратную от кармы сторону. Чимин жил как честный человек — прекрасно учился, не употреблял тяжелые наркотики, был со всеми вежлив, и что из его честности вылезло? Ебучее чучело. Чимин чувствует себя наполненным соломой. Он бросил своего парня, потрахался с убийцей, перерезал человеку глотку, и если бы ему об этом рассказали лет десять назад, он бы впал не то что в ужас, а в кому. Эмоциональный паралич. Пака передергивает при воспоминании о том, как ощущалось чужая глотка под острием лезвий, звук входящей в мясо… Чимин делает глубокий вдох, прикрывая веки. Нет-нет-нет-нет, об этом думать нельзя категорически. Цикличность мыслей напоминает ураган, давит на живот тошнотой, и Паку приходится начать ходить по кухне из стороны в сторону, пытаясь отделаться от мыслей, навязчиво проделывающих дыру в голове. Он же не думал об этом еще сутки назад. Дело было в адреналине? Не пришло осознание? Лучше бы не приходило. Всего несколько часов ожидания, в тишине, с самим собой. Чимин убьется. Вырывать могилу на заднем дворе легче — возиться не придется. Хочется пойти включить телевизор, но Пак одергивает себя от этого, понимая, что паранойя вытравит из него всю кровь, потому что находиться в доме практически одному и не услышать возможный посторонний шум будет хуже, чем находиться в тишине. Но в тишине он думает. Он вспоминает, прокручивает, и вакуум в голове нарастает, такой знакомый и родной, что Чимин бы смирился с ним. Порой ему кажется, что лучше слышать воду всю жизнь, чем лечиться и каждый раз ужасаться рецидивам, привыкая к этому ужасу заново… Звонок. Чимин застывает посередине кухни, вцепившись взглядом во входную дверь. Знаете, его одолевает чувство дежавю. Кажется, недавно происходило с ним нечто подобное. Но звонок не повторяется, а дверь Пак не открывает, поэтому случается самое страшное — с той стороны вводится код и слышится щелчок. Не затвора, не двери, а щелчок в голове Чимина, обрубающий воздух. Так что страх окружает его лавкрафтовскими щупальцами, душит, стекает холодным потом по спине. Все эти шпионские приключения, комедийные фильмы, боевики, да хоть сраные зомби апокалипсисы — все это прикольно со стороны, когда кадры ловко склеены, а храбрость дорисована спецэффектами. Спецэффектов в реальности нет. Мыслей о том, что это Чонгук, тоже. Потому что звонить в дверь своего дома он бы не стал. Удачи в жизни Чимина не существовало никогда, поэтому, когда собаки выбегают в коридор на звук, начиная громко лаять, а порог дома вальяжно переступает нога ублюдка с сердцем на шее, Пак жалеет, что не сдох тогда в ванне, по сотому кругу. Гу так спокойно проходит внутрь, словно живет здесь. Еще двое парней, которых Чимин в глаза никогда не видел, идут следом. Улыбающийся урод с длинными черными волосами и более высокий с рожей, словно в нее влепили кирпич. Без эмоций. — Ой, какие славные псинки, — звучит яркий голос Гу, который крутит в руках длинный нож. Пада рычит и громко лает, а человеческие глаза следят за ее движениями, вонзая острие в шею собаки, стоит той накинуться на него. Все происходит быстро, без лишней возни. Гу держит Паду второй рукой за шкирку, откидывая от себя ее тушу в сторону, и лишь бросает парням: — Вырежьте вторую, она мешает. Чимин уверен, что повторит судьбу этой собаки. У него иммунитет к животной крови, которую в темноте коридора не разглядишь, иммунитет к их трупам, но иммунитета к боли у него нет. У него атрофирование тела, потому что за секунду он просто понимает, что бежать некуда, звонить некому, делать тоже нечего. Не тогда, когда Гу улыбается ему разрезной улыбкой, смахивая с кинжала кровь на пол. Он убивал животных всегда, он не отличал их от людей. А у Чимина от животного только страх. Надо было Чонгука уговорить отдать ему пистолет. Уговорить чем угодно. Только он бы его отдал, потому что боялся, и боялся не зря. Прости, малыш, все твои страхи окупились. Пистолет с патронами лишним бы не был, он так, для души. Для той души, которая ушла в пятки и разбила там лагерь. Для той души, которая знала, что если все может пойти по пизде, оно обязательно пойдет. Побежит вприпрыжку. — Приве-е-ет, — тянет Гу гласные, медленно приближаясь к Чимину, который стоит, как вкопанный, на месте, даже не думая добраться до ножа. Он уже пытался. Нихера у него не вышло. — Давно мы с тобой не виделись, ты же помнишь меня? — указывает на Пака острием ножа, на который тот обращает внимание, потому что парень попадает на свет. Тогда, к сожалению, окрашенный кровью металл он видит отчетливо. За его словами, прямо за спиной, звучит смех и собачий визг. А вместе с тем крик Хисон из ванной, которая не понимает, что происходит. — О, это мамаша? — Гу реагирует на звук, исходящий со стороны туалета, выглядывает в коридор, усмехаясь. — Вы, что ль, ее заперли? — смеется. Он словно сейчас будет биться к экстазе, кончит прямо здесь от наслаждения, разорвет кожу на лице от оскала. Гу вытягивает свой раздвоенный язык, смеясь и смеясь, и машет рукой парням: — Ева, не, не трогай, пусть она пока там посидит. — Как вы узнали код? — Чимин кое-как шевелит языком, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Еще слово — и его вырвет органами. Чимин не сопротивляется. Он может с точностью рассказать, что происходит в голове человека в такие моменты. Защитные механизмы орут, долбят, умоляют тебя выжить, заглушая логику. Люди, спасаясь, выпрыгивают из горящих зданий, простреливают себе головы, убиваются от страха пыток, они ломают себе конечности, пытаясь убежать, что-то предпринять. И иногда самый верный способ выжить — это не делать ничего. Вряд ли вы дернетесь, когда к вашей шее приставлен нож. Чимин в шаге от того, чтобы повторить судьбу Интака. Он уже понял, что случается, если оказывать сопротивление, поэтому все, что ему остается, это молиться и оттягивать время. Только вот оттягивать нечего. — Ой, это интересная история, — Гу с радостью обращает на Чимина все свое внимание. — Всего лишь нужно много терпения и бинокль. — Вы не могли знать, где живет его семья, — шепчет Пак, сглатывая комок в горле. На это уже Гу очаровательно мерзотно улыбается, смотря на парня со снисхождением, как на годовалого ребенка, к которому не питает ничего, кроме жажды придушить, чтобы не орал. Тогда кое-что встает на свои места. Конечно, они не могли знать ничего о семье Чонгука. Если только не следили за ним или если среди этих оставшихся троих, может, даже четверых не было самого брата Чонгука. — Чонсоб, ты можешь пойти побеседовать со своей мамашей, главное не грохни ее раньше времени. Блять. — А она красивая? — парень с длинными волосами закидывает руку на плечо того, что выше, хладнокровнее, того, что брат. — Я бы ее… — он двигает бедрами. Блять. «Его брат крайне зол…» Проносится вспышкой в голове Чимина голос мертвого Интака. Пак бросает быстрый взгляд на высокого парня, очерчивая взглядом его лицо. Он мало чем похож на Чонгука, разве что слегка глазами. Глаза, принадлежащие Хисон. Чон Чонгук и Чон Чонсоб. Господи. — Не ссы ты так, ничего я с тобой сейчас не сделаю, а то рассыпешься, — Гу отмахивается от Чимина. — Ты же ничего не рассказал Чонгуку после слов Интака, так? — догадывается, склонив набок голову и не переставая улыбаться так, что глаз его Пак не видит. — Боишься, я понимаю. Правильно, страх чувство такое, неприятное. Оправдано, оправдано. Чимин прикрывает веки, судорожно вбирая внутрь кислород. И чувствуя, как в следующую секунду чужое лицо оказывается рядом с ним, дыша куда-то в шею. — Кстати, об Интаке. Нет. Нет. Нет. Блять. Нет. — Как он умер? Чонгук умелый, он хорошо постарался, так что помянуть друга у нас уже не выйдет, — Гу кладет руку на плечо Чимина, и ощущается это так, словно его придавило гирей. Тянет к земле, ко дну. — Ну-ну, не беспокойся так, не трясись, — он кладет вторую руку, сжимающую кинжал, на предплечье Пака, начиная успокаивающе поглаживать. Чимин чувствует, как одно резкое слово, — и ему продырявят этим ножом глаз. — Он… — Пак сглатывает, не открывая век. — Глотку… — Перерезал глотку, да? — нарочито подбадривающим тоном заканчивает за него Гу, на что Чимин просто кивает, мысленно умоляя, чтобы этот ублюдок не уточнил, от чьей руки их дружок подох. Пак знает, что такое боль и насилие, но он также знает, что люди, ворвавшиеся в дом, откроют ему гораздо больше граней, чем пережитые им в детстве. Такие, от которых Чимин проникнется к своему дяде любовью в сравнении с ними. — Ладненько, — улыбается Гу сквозь интонацию. — Куда наш ненаглядный уехал? Скоро вернется? Он был с сестренкой, да? — Через несколько часов, — все, что способен выдавить из себя Чимин. Не больше, не меньше. Он где-то на грани жизни и смерти. Где-то на грани между «как же хочется сдохнуть» и «как же хочется к Чонгуку». Но Чонгуку сюда нельзя, даже если ему пригрозят сожжением. Ему сюда нельзя. — Мы подождем. У тебя будет развлечение, — обещает Гу, сжав предплечье Чимина и потянув на себя, отчего тот крупно вздрагивает, словно разрядом прошило, словно насквозь. Он почти слышит этот щелчок карабина. Гу насильно толкает Пака в сторону коридора, и тому ничего не остается, кроме как, отвернувшись от тел мертвых собак, идти вперед, туда, где находится ванная. Где длинноволосый патлатый уебок о чем-то переговаривается с женщиной, пока Чонсоб стоит рядом сторожем. В его сторону Чимин даже смотреть боится. Он думает, что быть убитым этой женщиной гораздо приятнее, он идет к ванной с внутренним облегчением, которому не быть. — Ева, сдвинься, — просит вежливо так Гу, отпуская Пака, что чувствует на себе взгляд этого патлатого. Старается не блевать. Гу снимает замок, встречая напряженную Хисон с гостеприимством, делая к ней шаг и схватив ее за волосы, когда женщина дергается, начиная сопротивляться. — Кто в… — Тихо-тихо, — Гу впечатывает в ее рот свою ладонь с ножом, сжимая до побеления, и натягивает ее волосы еще сильнее, запрокинув голову. Рукоять кинжала впивается ей в зубы, давит на губы, прерывая невнятное мычание. — Дамочка, а Вы с характером. Чимин пытается не блевать. Он не может ничего сказать. Язык прирастает к небу. Он не может ничего сделать. Он, блять… — Она ничего не сделала, — шепчет неразборчиво Пак, чувствуя, как с обеих сторон его давят две мужские фигуры: склизкая и каменная. — Ты тоже нам ничего не сделал, — вторит ему Гу, вдохнув запах женских волос. — А вот она… — делает задумчивый вид, раздражаясь от женских мычаний и брыканий, которые ему приходится сдерживать. — Ну, наверное, не очень хорошо относилась к своим отпрыскам. Здесь уж ничего моего персонально личного. Чимин отвернуться не успевает. Он не успевает даже понять, что происходит. Он видит только в светлой белой ванной комнате расползающееся едкое красное пятно, словно по чистому холсту мазнули красками. За секунду до потопа зрачки улавливают кадры. Глубокий длинный порез на глотке. И кровь. Она заливает рубашку, впитывается в ее ткань, и льется бурно водопадом, оставляя ошметки на зеркале от взмаха ножа. Гу резко отпускает чужие волосы, и, как убитую собаку, отбрасывает тело в сторону ванны, о бортик которой голова бьется. Конечности дергаются, издавая короткие хрипы. — У тебя будет долгая многочасовая беседа, можешь говорить сколько хочешь, тебя даже перебивать не будут, — смеется Гу в застывшее лицо Чимина, обходя того стороной и грубо толкая внутрь помещения, которое запирает на замок. — Прости, Чонсоб, если забрал твою роль. Заварим себе кофе. Чимин блюет. Сразу же, как только попадает внутрь и коленями касается окровавленной плитки. Желудок выворачивает в унитаз вместе с головокружением, из-за которого голову Пака ведет в сторону. Словно его мозги разбросало ошметками. Кусочки извилин, испачканные в крови и песке, похожи на безобразных слизней, на осиротевших без носителя паразитов. Чимин не знает, от чего его рвет больше, — от стресса или от увиденного. От всего сразу. Если Ад существует, сейчас Пак на пути к нему. Его словно накачали наркотой, вдолбили ему ЛСД или синтетические катонины, потому что все происходящее кажется ему сатирой, чем-то искусственным и постановочным, шизоидным. Чимин пытается приподняться, но его вновь рвет в унитаз, и так до тех пор, пока ничего внутри не останется. Он пытается умыться, но при закрытии век мир вокруг него плывет, и, разомкнув их, картина не меняется. В отражении зеркала у края ванны лежит женщина в луже крови. Мертвая. В крови. Хисон. Мать Чонгука. Ванные комнаты будут преследовать его всю жизнь. Они всегда ледяные, красные, водяные. Его персональный склеп. В голове, в сердце и выжженные на сетчатке глаз. Чимин открывает шкафчик под раковиной, дрожащими руками вытаскивая половую тряпку, и дышит через раз, вновь ощутив тошноту с головокружением. Господи. Пак не выдерживает, усаживаясь рядом с унитазом с этой жалкой тряпкой и пытается перевести дыхание. Он не может сейчас к ней подойти. Кровь течет. Тошнит. От мыслей и мира вокруг мутит, а журчание в голове становится пульсирующим. Давит на виски, причиняет боль. Тошнит. Чимин с трудом сглатывает, чувствуя, как по шее стекает холодный пот. Паку нужно было сказать «я не знаю, как Интак умер», и, может, Хисон не постигла бы такая участь. Надо было сказать «я не знаю». Ему надо было… Блевать приходится в унитаз. Что тяжелее: тонны осмия или тонны недосказанности? Чимин сплевывает желчь на языке вместе с уровнем бедствия, в который они с Чонгуком угодили. Что тяжелее: Солнце или подтексты между ними, сплавленные между собой? Чонгук может его убить, обвинив в смерти Хисон и в предательстве, потому что он узнает, что от него скрыл Чимин. Конечно, он узнает. Никто из ублюдков не упустит шанса рассказать ему. Он может Чимина убить за все это и будет прав. Но, допуская мысли о том, что Чонгук узнает абсолютно все, Пак хочет умереть еще сильнее. Лучше сдохнуть здесь и сейчас, чем видеть реакцию парня на все это. Чимин захлебнется чужой болью, он не тянет даже свою, не говоря о чужой. Пак дышит в режиме энергосбережения, в аварийном режиме. Он сидит без единого движения, наверное, минут сорок, или час, больше, меньше — без понятия. Конечности затекают. Чимин пытается разогнуться и намочить слегка тряпку. Делать и не блевать. Он осторожно двигается к мертвой женщине, останавливаясь рядом с лужей крови. Лишний раз не думает. Он уже наблюдал подобное. Его мать вскрылась, а Чимин вскрыл другого человека. Ему уже приходилось вытирать кровь в квартире Чонгука, потому что их обувь была в крови. Да и подъезд тоже. Драить с ним на пару все, где остались отпечатки. Ситуация сейчас ничем не отличается, правда? Чимин, соберись. Чонгук на твоих глазах забил до смерти человека. Чимин, очнись. Чимин трет кровь, относит к раковине, выжимает, промывает, выжимает, опять вытирает кровь, опять к раковине, опять выжимает, промывает… Он делает все медленно и механически, спустя время начиная привыкать к зацикленному процессу. Отдирает застывшую кровь, трет плитку, предпочитая думать, что занимается уборкой разлитой краски. Начнет осознавать — свихнется. Посмотрит в зеркало на свои красные руки и одежду — засмеется. — Тук-тук, — раздается с обратной стороны двери и замок щелкает. — О, да ты тут развлекаешься, — Ева с улыбкой осматривает ванную, взглянув на валяющуюся в раковине покрасневшую тряпку и такого же цвета руки Чимина, которые тот оттирал безостановочно от крови. — Пошли-пошли, — он хватает Пака за предплечье, отрывая от пола. — Сколько я здесь просидел? — хрипит неясно Чимин, когда его выводят из ярко освещенного помещения. — Достаточно, чтобы увидеть своего ненаглядного. Он хочет его увидеть. Но нет, лучше пристрелите. Но он хочет его увидеть. Чонгуку сюда нельзя. Ему надо сбежать к чертовой матери, не перешагивать порог дома. Но Чонгук перешагивает, и первое, что делает, это упирает дуло пистолета в Гу без вопросов, готовый выстрелить без раздумий. Чимин удачно попадает именно под этот момент. Ева выталкивает его в коридор, схватив за заднюю часть шеи, сдавив крепко, ножик приставив к глотке. Пак закрывает глаза, потому что видеть все это сил нет. Он мысленно в ванной, там, в компании мертвой Хисон. — Эй-эй, глазенки-то раздупли свои, — гиенится над ухом Ева, оставляя небольшую царапину на шее, и Чимин чуть хмурится, раздирая глаза, привыкая к темноте, к слабому свету со стороны кухни, к ужасу вокруг. К силуэту Чонгука у входной двери и пистолету, направленному на Гу. Чонгук надеялся на то, что брат хотя бы не тронет семью. Надеялся, что в нем осталось хоть что-то от человека. Надеялся зря. Чимин — первый и единственный переводчик издаваемой Чоном тишины, и он наизусть знает все ее оттенки. Он знает все то, что происходит внутри него. Он знает. Он не чувствует, он просто знает. Как врожденный талант к чему-то, как идеально выточенная механика — ты просто умеешь что-то делать и все. Именно так себя чувствует Чимин. Он знает, что происходит с Чонгуком. Поэтому последний и не стреляет. Извини, обещание сорвалось. — Даже не спросишь, как мы сюда попали? — разводит руками Гу, кивнув на пистолет парня. — А ты все нарушаешь правила и нарушаешь… Оружие нельзя использовать, ты знал? Убивать своих тоже, — лыбится Гу, и интонация его показательная, скрывающая в себе зловонную злость. Фактически нарушил Чонгук правило всего одно. Но никому из них этого знать не нужно, потому что их четвертого ублюдка это с того света не вернет, а ненависть к Чонгуку меньше не станет. — Кем он тебе приходится? — Гу указывает на Чимина большим пальцем. — Друг? Друзья разве появляются в жизни так резко? Ебетесь? Чонгук, он твой парень? — череда попыток и ни одного ответа. — Он твой парень? — Чимин поздно понимает, что обращаются к нему. Он косится в сторону Гу, замечает стоявшего рядом с ним Чонсоба. Каково было видеть, во что превращается с годами твой брат? Винит ли Чонгук себя в том, каким он стал из-за него? — Ты себе там в ванной язык вырвал? — Гу впивается в подбородок Чимина, пальцами сдавив челюсть. Давит на зубы, повторяя медленно и разборчиво: — Он твой ебырь? — Да. — Что-что? — оттопыривает ухо, чтобы Чимин повторил. — Да. — Волшебно, — Гу тут же отбрасывает голову Пака в сторону, но ту, как неваляшку, возвращает на место Ева. — Не знал, что ты прям гей. Поздравляю, — и громко хлопает в ладоши, кивнув на пистолет. — Ты эту хуйню-то опусти. Меня ты пристрелишь, но на всех у тебя патронов не хватит. — Уверен, что я не вышибу мозги Еве раньше? А потом и вам двоим, — наконец, подает голос Чонгук. Холодный. Мертвый. У него даже вопроса не выходит, голос сходит на «нет» к концу фразы, глохнет в грудине, вязнет в кровавом месиве. Больнообразно. Словно омертвение раскалилось до пульсации, и в глазах рябит темными обрывками бессознательности. — Рискни, — спокойно говорит Гу. — У тебя остался только твой пацан. Рискни. — Где мать? Чонгук уже знает ответ на свой вопрос. Он знает и все равно его задает, чтобы свое убеждение вбить под кожу, а потом содрать ее с себя. — О, я перерезал ей глотку, — пропевает Гу, оглаживая ключицу Чимина. — Теперь мы почти квиты. Так что, рискнешь? — косится на Чонгука, дуло пистолета которого направлено ровно на стоящего позади Пака Еву. — Шансы тридцать на семьдесят, Ева быстрый, да и не факт, что ты в него попадешь. Скорее всего, твоего мальчика ждет смертельная участь раньше, чем ты нажмешь на курок. Зато потом ты, если повезет, успеешь пристрелить и нас, — и вновь подначивает: — Рискни. Проебешь в случае проигрыша абсолютно все. Еще и не факт, что нас прикончишь. Думать об этом сейчас — кочергой ворошить раскаленные, разбившиеся на уголья мозги. У Чимина тело состоит из ваты, белый шум в голове мельтешит на грани реальности, искажает восприятие тупой болью, и он приоткрывает губы, шепча в оседающую тишину: — Чонгук, стреляй. — Вау, — гогочет Гу, указывая пальцем сначала на Чимина, а потом на парня. — Чонгук, ты слышал? Стреляй. — Чонгук. Чимин умрет здесь и сейчас. Он уверен, что умрет в конце этого пути. И это будет лучше, чем все, что ждет их в дальнейшем, и это будет самое худшее, что в дальнейшем ждет Чонгука. И понимание этого заставляет внутренности кипятиться, повторить против воли. Против воя, рвущегося изнутри. Внутренней сирены, гудящей, не замолкающей. — Чонгук, — повторяет Чимин шепотом. Но «стреляй» больше не произносит. Это было бы верно, правильно. Самый правильный поступок из всех, что Чонгук совершал за всю свою жизнь. Он ведь понимает, что их двоих ждет, если не рискнуть сейчас. Он знает, он видел своими глазами, он ощущал на себе, он проживал худшее, он видит эту картину вместо дома. Слышит в ушах крики. Чонгук уязвим — всегда им был, покуда сердце его билось тревожно и обеспокоенно. Он не может с этим даже ничего сделать, у него отняли право выбора, он этот выбор просрал еще очень давно — настолько, что он считает свою жизнь бесплатной. Он не держал ее в своих руках годами, у нее нет веса. Стреляй. Для того, чтобы спустить курок, нужно лишь отключить питание, разорвать провода между головой и сердцем, и просто выстрелить. Тогда рука не дрогнет. Просто сердца не станет. Его уже потаскали все по очереди, оно теперь лишь пародия на орган, папье-маше. Рука с пистолетом опускается вниз. — Брось в мою сторону, — просит мирно Гу, пытаясь сдержать радостный взрыв внутри себя. — Брось, брось, фу. Животное. Не Гу. Чонгук. Чон резким движением кидает оружие, и то с лязгом прокатывается по полу, останавливаясь где-то в метре от ублюдков. Чимин прослеживает за пистолетом с обреченностью в глазах. Их обреченностью. Обреченностью трупов собак, которые лежат рядом со стоящим Чонгуком, мертвой Хисон в ванной, их общей могилы. Гу с удовольствием поднимает пистолет, осмотрев его со всех сторон. — О, хороший. У каких-нибудь знакомых достал, да? — так, риторический вопрос, чтобы разрядить обстановку. — Чонсоб, завяжи ему руки проводом каким-нибудь, он в багажнике поедет, — посмеивается гортанно Гу. — А то проблем от него… — цокает. — И по голове въеби, чтобы работала меньше. Смех. Мир трескается.

***

Мин Юнги знает, что им движет и что его спасает. Много чувств для него редкость, гиперсенсетивность. Двигаясь вперед, приходится оборачиваться назад, крутить пленкой все, за что можно держаться и что спасет его, заставит. Переписка с Тэхеном не осталась удаленной. Последнее сообщение — он описывал себя. Юнги просил. Листая вверх, выше, в дебри, испытывая неловкость. Пустота. Как будто мозг решил вырезать аппендицит памяти о чужих чувствах, словно их не существовало и Мин сам себе придумал влюбленность, но ведь она была. Была же? Ноет там, где соединяются ребра. Юнги ощущает присутствие Тэхена, но не может вспомнить ни одного их яркого события, ему нужны новые, чтобы мозг продолжал работать. Памяти нет, есть только постфактум невыраженной влюбленности в собственном сердце, и, в частности, в чужом, ведь все было по-настоящему, Тэхен ведь иначе и не умеет. Юнги знает лишь город, в котором живет бабушка Кима, и повторяет его изо дня в день, чтобы не забыть. Держит у себя там, внутри, где что-то еще бьется. Этого знания ему достаточно. Ему нужен лишь эгоизм, а совести он давно лишился. У него был план много лет, и Тэхен стал его дополнительной частью, свободой, потому что, когда ему некуда пойти и некуда податься, он знает того, кто отдаст ему все. Но время не то, место не то, и Юнги не тот человек. Он выберется либо кровью, либо не выберется вообще, и тело его сгниет, разложится на асфальте, всеми забытое. Если он найдет Тэхена там, в Японии, он не расскажет ему ничего. Потому что таких, как Юнги, не прощают — их приговаривают к пожизненному, а в тюрьме забивают гвоздями. Пропущенных от Чонгука много, сообщения его красноречивые, но когда Мин ему перезванивает, трубку никто не берет. Юнги облажался только в одном — в своих чувствах. Как бы ему ни казалось, что все внутри уже мертво, жизнь ему доказала обратное. Он добирается до дома, где живет семья Чонгука, замечает машину и, не медля, идет к дому, звоня в дверь. Может, Мин просто параноик, но нихера, блять, подобного. Интак мертв. Юнги не может ошибаться. И дверь ему тоже никто не открывает, поэтому он вводит код, который всегда знал на экстренные случаи, входя внутрь помещения, пропахшего металлом, тухлостью, спертостью. Мертвечиной. Двумя убитыми собаками — Падой и Бетой, лежащими, забитыми в собственной крови. Горящий со стороны ванной свет, к которой Юнги приближается осторожно, опасливо открывая до конца дверь. Брови Мина дергаются. Это больше не дом. Это могила. Юнги резко срывается с места, несясь наверх, врываясь в комнату Юсефине, где вещей стало гораздо меньше, шагает в соседнюю комнату, замечая у кровати сумку. В ней какие-то вещи, одежда, паспорт… Пак Чимин. Блять. Чимин либо без пяти минут труп, либо уже труп, но Юнги все равно застегивает сумку, захватив ее с собой, когда спускается вниз, минуя ванную. Он выключает в ней свет. Выключает свет на кухне и выбегает из дома с сумкой, параллельно доставая из кармана запасные ключи от машины Чонгука. Будь у них больше времени, может, Юнги что-то сделал с телами. Что-то придумал, избавил их от проблем, которые свистят пулями над головой вместе с камерами наблюдения на улицах сраного «востока». Но все, что он может, это скрыть лицо за капюшоном и завалиться в машину друга, скинув вещи на заднее сиденье. Юнги заводит двигатель, залезая в свой телефон, чтобы воспользоваться тем, чем он предпочитал не пользоваться никогда, но в доступе иметь. Времени у него всегда было мало. Сейчас его больше нет.

***

«Все, что тебя не убивает, делает тебя…» Лучше бы убило. Чимин не помнит, что его вырубило, но затылок у него ноет знатно. Ноют руки, перевязанные за спиной веревкой, ноют ноги, и очень странно ноет запястье. Пак мычит, не понимая, откуда именно исходит боль, пытается вычленить ее из общей. Но первое, что он видит, это мутную пелену в глазах, словно те залиты слезами. Только Чимин не плачет, ничего не скатывается по щекам, или же он этого не чувствует. Пространство между ним мутное, слепое, минус шесть по Цельсию. Он слабо различает предметы, какие-то деревяшки, металлические шкафы, тусклый холодный свет, словно его собираются препарировать, но Пак сидит на полу, спиной к холодному бетону. — С добрым утром, зайка. Чимин жмурится. Голос кажется раздирающе громким, он эхом бьется в ушах. — Больно? — Чимин на чужие слова мычит, сжав веки сильнее. Тошноты нет, но эта слабость в теле делает его… Колючим. Он чувствует свое тело, а оно не поддается контролю. — Ниче, это отхода от наркоты, пройдет. Господи, заткнитесь все. Это невозможно громко. Чужая рука хватает его за челюсть, а вторая насильно поднимает веко, чтобы посмотреть на зрачки и вынести свой вердикт: — Вы чет переборщили с дозой. — Переживет, — этот голос Чимину еще слышать не доводилось. Или ему так кажется. Может, ему все сейчас просто кажется? Но Пак слышит глухой удар справа от себя, доказывающий, что лучше перекреститься. Этот день слишком долгий. Столько люди не живут, сколько он длится. Чимин пытается проморгаться, сфокусировать зрение на чем-то, замечая сбоку движение. Силуэт сидящего на коленях Чонгука, которого Чонсоб хватает за волосы, заставив вздернуть голову. Пак видит очертания. Видит, как что-то капает с лица Чона, скорее всего, кровь. И слышит голос Чонсоба, металлический, но металл этот нагрет температурой плавления и капает парню на голову. — На что ты рассчитывал, оставив свою слабость без присмотра? — На счастье и Божью милость, — скалится Чонгук кровавыми зубами, ртом, переполненным кровью, отбитым телом, ненавистью. И тело заваливается вбок от последующего удара, но руки Чонсоба, сдавливающие волосы, не позволяют упасть на грязный бетон. Чон сплевывает под себя кровь, хлюпает разодранной изнутри щекой, подозревая, что снаружи она стерта в мясо, потому что удары приходятся по одному и тому же месту, превращая скулу в горячие угли. Чонгуку пытаются причинить боль, забывая, как на нем выжигали клеймо посреди груди. Его избивали худшими способами, отчего сейчас это кажется абсурдным, медленным. — Ты же… — Чонгук хрипит, переводя дыхание. Заплывший красным глаз косится снизу вверх на парня, во взгляде которого тьма без просвета. Там пустота и жестокость. Нет страха, нет переживаний, нет ничего. — Ты ненавидишь меня. Это вся твоя ненависть? — не прекращает лыбиться Чон, доводя его сильнее, сильнее, сильнее. — Если бы, — кровь начинает вновь скапливаться во рту, — я мог вернуться назад, то позволил бы Главному тебя прикончить. Я пиздатый брат, да? — раскрывает шире глаза, таранит парня изнутри. — Бабочка, иди сюда, — Ева хватает Чимина за волосы, потянув с силой на себя, и тот скулит от боли, вызванной гиперчувствительностью, пытаясь поднять себя на ноги. Получается хуево. И тогда Ева просто тащит, блять, его за волосы за собой. Равновесие проигрывает сразу, и Чимин туловищем падает на бетон, но голова его остается приподнятой. — Ползи, раз так, — припечатывает насмехательски Ева и тянет за собой. У Пака язык не работает, и все, что из него вылетает, это звуки мычания. Сжать покрепче зубы и не выть. Чимин знает, что бывает, если начать, — не остановишься. Сжать зубы покрепче, губы поплотнее, чтобы вода не попала в рот. Молчать и задыхаться. Ползать по мокрой плитке, раздирая колени. Чимин умеет молчать, а потому просто терпит, пока его голову не задерут наверх, прямо перед Чонгуком, не заставят смотреть на красный белок, на мясо в виде остатков скулы, на разбитую с той же стороны бровь и губу, на пыльную разодранную кофту, сползающую с плеча. — Кстати, на нем кровь твоей мамаши. Лепечет Ева, оттянув испачканную майку Чимина в сторону. — Он убрался на славу, — откуда-то издалека поддакивает Гу, что молча наблюдает за происходящим. Потому что ненависть к Чонгуку ему не принадлежит. Совершенно не ему. Он всего лишь проводник, наставник, эдакий предприниматель, важная фигура, забавляющаяся происходящему. Словно он играет в морской бой. Игра азартная и недооцененная, а на азарт Гу падок. Ненависть — чувство, которого он не испытывает. Его нет в арсенале, не вытащишь из него то, чего не существует. Чонгук забавный, живой такой, интересный, напоминает щенка, которого хочется придушить, выцепить из него шквал эмоций, выпить их и убить. Для Гу все происходящее — игра на грани смерти, а для Чонсоба дело серьезное. С этого тоже до жути забавно. Хладнокровней и молчаливей его не сыщешь, пока он не столкнется с тем, кого считает виноватым в своей судьбе. Гу посмеивается в сторонке, как зритель на комедийном спектакле. Это так жалко — видеть попытки Чонсоба вылезти из мести, которая его держала на поводке, но не осознавать, что он сам выбрал такую судьбу. Чонгук же не стал таким же отбитым, а Чонсоб стал. Вины старшего брата это, конечно, не умаляет, но Гу на нее насрать — зато он получает наслаждение. И получит еще большее, когда Чонсоб поймет, что лучше ему не станет. Что дыра внутри него навечно. Что, убив брата, он может смело застрелиться, ибо на этом жизнь его оборвется. Чонгук хотя бы нашел, за что цепляться, в отличие от того, кто живет одной лишь обидой. Бедный, бедный маленький мальчик. Гу улыбается им всем в спины, ставя ставки на то, сколько Чонгук продержится в своей боли. Вот это действительно умопомрачительно. Гу любит исполнять мечты. За Интака, конечно, обидно, но среди чужой ненависти он уже отыгрался за мамашу, так что плевать. Все здесь такие жалкие. Даже немного тошно. — Хоть пососитесь на прощание, — Ева выпячивает нижнюю губу. — Давайте, это так романтично. — А тебе романтики в проститутках не хватает? — усмехается Гу, прикрикнув. Отрывается от шкафа со сломанной дверцей. — Ох, Муна хороша, — мечтательно тянет Ева, припомнив свою любимицу. — Последнее желание будет? Вопросы? — интересуется парень, ловя на себе издевательский взгляд Чонгука. Сидит тот гордо, хоть и выглядит, как живой труп. — У Интака был СПИД? — с усмешкой спрашивает. Полностью игнорируя направленную на него злость брата. Худшее, что Чон делал и продолжает делать, — закрывать глаза на его существование. — А я че, ебу? — кривит Ева губы. — Сюрприз-пакет, — если бы мог, Чонгук бы закатил глаза. Чимин же это сделать может иначе. Уголок его губы дергается вверх в усмешке, потому что это такой гребаный бред. Пак не верит, что Чон на полном серьезе это спросил. — Поцелуемся? — шепчет хрипло Чимин, но сглатывает стресс. Потому что вскоре ты, Чонгук, его не простишь. Потому что вскоре Чимин станет одним из катализаторов твоей боли. Потому что мы не умеем общаться ничем, кроме поцелуев. — Я не в самой лучшей форме, — вторит ему Чонгук, своей улыбкой лишь углубляя рану на губе. Он знает, что по подбородку течет кровь, что лицо его наполовину чистое, наполовину бордовое и взбитое, что во рту его металл, что одежда местами порвана, а на теле гематомы и отбито что-то важное. Чимин не знает, как от него лечиться. Вопреки своим вымолвленным невнятно словам Чонгук тянется вперед, пользуясь тем, что за волосы держат только Чимина и, не закрывая глаз, касается чужих губ. Это настолько грязно, насколько и символично. Идея для трагедии в трех актах. Знакомство, секс, смерть. Пак целуется не с человеком, а с кровью, повествующей о чужой жизни. Чимин знает, что Чонгук терпит боль в губе прямо сейчас, но все равно углубляет поцелуй, заставляя Пака почувствовать пульсацию раны. Чимин отвечает ему в долг, не зная, где возьмет воздух, чтобы расплатиться. — Мерзость, — голос, переполненный отвращением, стучит им по головам, и, стоит Чонгуку слегка отстраниться, покосившись вверх, на Чонсоба, он стискивает челюсть, потому что тот перехватывает Чимина за волосы, со всей силы впечатав его голову в бетонный пол. — Да не, вполне романтично, — лепечет Гу позади, подкрадываясь неспешно, ползет гадюкой. — У тебя какой-то братский комплекс? — развязно бросает Чонгук, не глядя на Чимина, который мычит, терпя пульсацию в голове. Та итак шла кругом, так теперь идет бешеной каруселью без остановки. Он концентрируется на крови, разрисовавшей ему губы. — Ты бросил меня гнить, — глаза Чонсоба не принадлежат человеку. Такие встречаются у животных, оскаленных, зрачки их красные, при свете фонаря внушающие опасность. Бешенство. Чонгук чувствует тепло во рту. Жжение. Рана болит еще сильнее от поцелуя, но лучше будет болеть от него сквозным отверстием, дырой, чем от того, кто ее оставил. Чон цокает, смеясь гулко. — Ой, поверь, мне в пятнадцать тоже несладко пришлось, если ты не знал. Не делай вид, словно страдал ты один. — Из-за тебя. И Чонгук срывается на громкий рык, на вставшую горбом вену на шее, на сдувшееся напряжение: — Да хоть, блять, из-за Ииуды, мне насрать. Засунь попытку вдолбить мне вину себе в задницу, уебок. Чонгук чувствовал вину перед всеми. Перед каждым. В особенности перед Чонсобом, которого пытался отыскать в недрах группировки, понять, куда его упрятали, что с ним происходило, потому что с ним самим происходило страшное. Руки ему выворачивали, кожу выжигали, не давали сдвинуться, и, даже если бы Чон вывернулся наизнанку, сломал всю планету, брата бы не нашел. Он нашел лишь его останки в человеческом теле, осколки и тонну разочарования. Вина была затоплена ненавистью. Вины перед братом из-за всех вещей, что тот натворил за эти годы, не осталось. Гу идет к ним спокойно, приближая к своему рту рацию и говоря в нее: — Через двадцать минут начинайте взрывать. Что? Чонгук косится на Гу, которому бросает Ева: — Не рановато? — За двадцать минут мир перевернуть можно, — улыбается Гу, сверкнув раздвоенным языком. Примерно это он сделать и собирается. Присаживается на корточки перед Чонгуком, а руку свою опускает на голову Чимина в тот же момент, что Чонсоб ее убирает. Правила остаются правилами. Перечить Гу права никто не имеет. Не из-за уважения только — из-за страха. Страх дороже. Его ладонь поглаживает местами слипшиеся от пыли и грязи волосы Чимина, но держит настойчиво, не давая тому разрешения оторвать голову от пола. Перебирает его светлые волосы, накручивая прядь на палец, и мирно говорит: — Ты был прав, если подозревал нас в предательстве. Мы предатели, кстати. — Поразительное открытие, — едко бросает Чонгук, словно он, блять, не догадывался. — Я не слепой, если не заметил. — Нет-нет, вот слепой ты явно, — усмехается Гу. Глаза-щелки его скрываются. Он так любит исполнять желания, делать подарки. Удивлять. — Клерич мы подмешивали, это да… — Чтобы отвести подозрения от других убийств и продажи органов, — констатирует факт Чонгук, потому что он уверен стопроцентно. Но без прямых доказательств это по-прежнему останется догадкой, идеальной чуйкой. — Все верно, ты молодец, — кивает Гу, не прекращая гладить Чимина, как ценное сокровище. Милое дитя. — Убивать интересно. Получать за это деньги еще и прибыльно. Разрушать группировку еще и красиво, — усмехается сам себе. — Зачем трогать группировку? — не понимает Чонгук. В городе полно мирных жителей, которые куда больше подойдут, станут легкой добычей. — Это было интересно, — со стороны кидает Ева, и Гу продолжает его мысль: — Вообще, наш план провалился. Мы хотели тебя подставить, чтобы тебе Сестра голову снесла, но потом подумали, что это будет пиздец как скучно. Хочется все делать своими руками. Гу — паразит в теле. Альвеококк. Он разрушает все вокруг и получает от этого удовольствие. Садист в истинной своей форме. Веселится до тех пор, пока веселиться есть с чего, а потом идет ва-банк, платя чужими жизнями вместо валюты. — Копы не ваш стиль, — утверждает Чонгук, и Гу тут же кивает, покачав указательным пальцем. — Да-да, согласен. Мы сами не понимали, откуда взялось столько мусоров на рынке, поэтому здесь мимо-мимо, это не наших рук дело. Почерк мерзотный. Но вот Юнги… — вдруг резко говорит Гу, взглянув куда-то в потолок задумчиво, правда задумчиво, без лишней показухи. — Это явно он. Мелкий ублюдок, — усмехается криво. — Воспользовался положением. Мы ему никогда не доверяли, но не думали, что он сам себя под угрозу поставит. — Че? — не понимает в чужих словах Чонгук только одного. Что, мать его, значит «мы ему никогда не доверяли»? Это звучит так, словно… — А, Юнги тоже ведь предатель. Что? — Он разносит наркоту, клерич он подмешивал. И убивал людей для органов по большому счету тоже он, на него подозрений меньше, в отличие от нас. Мы убивали только первые разы, просто наобум, чтоб суеты наворотить, — Гу говорит это буднично. Но наслаждение он получает от этого небывалое. Он, наконец, смотрит Чонгуку в глаза, видит, как разрастается бездна в его зрачках. Слышит ее отдаленное, жадное гудение в нотах его голоса. — Чт… Чонгук замолкает. — Это выгодно для всех сторон. Он убивает, мы продаем, все получаем бабло, — разводит Гу руками. — Еще и группировку разрушаем. Нам-то насрать, мы свою выгоду от этого места уже извлекли, а Юнги надо просто выбраться, у него ненависть к группировке сильнее, чем к нам, — смеется. — Нет ничего лучше, чем получить бабло, все разрушить и съебаться, это ты цепной пес, а не он, — смеется. — Но он явно пошел дальше и сливал все копам. Анонимно, скорее всего. Мы хотели отвести подозрения от продажи органов клеричью и метадоном, но что-то наш план задницей повернулся. Печаль. Чонгук не успевает среагировать. Ни сказать, ни выдохнуть. Потому что Гу обхватывает Чимина за шею и поднимает его с пола. Чужая голова клонится вбок, чуть выше виска ссадина, с которой кровь стекает вниз. Гу наклоняется, заглянув в лицо Пака, сдавливает покрепче шею и выворачивает мир Чонгука с концами. — Он знал, что Юнги предатель. Ему Интак, царство ему Небесное, рассказал, — пускает смешок со своих же слов. — Но у нас уговор — если он молчит об этом, мы его не мучаем. Сейчас ты все знаешь, так что уговор аннулируется, да, малыш? — задирает Чимину голову выше, а тот упирает взгляд вниз. Потому что перед ним лицо Чонгука, которое он видеть не хочет. Потому что Чонгука разобрали на детали, как машину, а потом забыли одну часть, когда собирали обратно. Чимин поджимает губы и думает, каким бы стало их доверие, каким бы выросло, если бы он не абортировал его на раннем сроке? Чонгук молчит, как умеет лучше всего. Его молчания можно коснуться рукой, почувствовать его токсичность, им можно получить кислотный ожог. Но он не поверит ни единому их слову, пока не услышит подтверждение из уст самого Юнги. Пока глазами не увидит, не наткнется на шипы. Поэтому он стреляет взглядом в Чимина, шевеля губами: — Это правда? Чимин говорит себе промолчать. И молчит. Лишь едва кивает головой, насколько ему позволяет рука Гу на шее, не поднимая на Чонгука взгляд. Да, правда. Сейчас неважно, предатель ли Юнги. Важно лишь то, что информацию об этом он не донес до Чона. Пак чувствует, как молчание между ними становится статичным. Статическим. Оно опускает их ниже. Чонгук, не моргая, шепчет: — Понятно. Понятно. Ясно. Здорово. — Развлекайтесь, — Гу резко отпускает шею Чимина, поднимаясь на ноги. — Вы перепутали подвал с парком развлечений. Все в помещении замирают. Гу стоит на месте, роняя смешок первым: — А ты быстрый. Разворачиваясь, стеклянные глаза парня упираются в стоящего в проходе Юнги. Запыхавшийся, едва контролирующий дыхание, он целится прямо в Гу. — У вас какая-то одержимость пистолетами? — Правила всегда можно было обойти, — чеканит Мин. — Не ссы, я хорошо стреляю, — мирно предупреждает, после чего кивает на стоящего на коленях друга. — Развязывай. — Так тебе реально не насрать на него, — Гу с искренним удивлением и даже разочарованием протягивает. Юнги стискивает зубы, не имеющий за собой ни грамма терпения. В нем граммы ярости, паники и осознания. — Развязывай. Сейчас ничего мне не помешает пробить тебе ебаную черепушку. — Развяжите, — приказывает Гу, не разрывая зрительного контакта с Мином. Чонсоб достает из кармана складной ножик, заходя за спину Чонгука, который моментально напрягается. Потому что сейчас ничего и не мешает ему перерезать брату глотку. Но Чон чувствует, как веревки позади начинают немного ослабевать, как воздух наполняет тело, и как сбоку Ева дергается в сторону Юнги без спроса. Последний не медлит ни секунды. Громкий выстрел разлетается по бетонным, потресканным стенами, пуля пробивает парню бедро, отчего тот срывает глотку: — Ебаная ты!.. И Чонгук пользуется этим, со всей силы запрокидывая голову назад и ударяя Чонсоба по переносице. Чон резко разворачивается, выхватывая складной ножик из рук брата, который, к сожалению, реагирует быстро, кулаком заезжая Чонгуку по лицу. Боль смешивается с оставшейся, привычной, поэтому это никак не дезориентирует парня, который наваливается на ублюдка сверху, но уступает тому в физических возможностях. Чонсоб — отбитая машина, мясорубка, его рефлексы и тело на заточенном под скульптуру идеале, Чонгук не сможет с ним потягаться даже если будет чувствовать себя на все сто. И поэтому их положение меняется в сию же секунду. Чонсоб переворачивает их, вдавливает брата в бетон, перехватывает его руку с ножом, второй хватая того за горло и душа так, как правильно, — на грани ломоты. Чонгук трясется, с напряжением пытаясь сопротивляться парню, который выворачивает руку Чона так, чтобы нож теперь грозился продырявить ему живот. Блять. — Су… — кряхтит Чонгук, слабо видя левым глазам из-за залитого кровью белка. Свободной рукой дотягивается до челюсти Чонсоба, сжимая со всей дури, до хруста внутри, из-за чего тот запрокидывает голову назад, делая ошибку для самого же себя. Секунда заторможенности, и со стороны по его голове приходится удар ногой. Чимин, по-прежнему со связанными руками, теряет равновесие, но главное, что теряет его этот ебаный ублюдок, и Чонгук, рыча от боли в глотке, вонзает нож ему вбок. Пак отшатывается к стене, не способный нормально передвигаться из-за действия наркоты, головокружение разбивает его полностью, поэтому того, что происходит следом, он не видит. Чон вытаскивает нож и сразу же вонзает его обратно, начиная неконтролируемо наносить удары по чужому телу, не замечая, в какие части попадает острие. Лишь кулак сжимает рукоять крепко, чтобы от крови не выскользнула из рук. Вытаскивая небольшой нож из продырявленного плеча брата, Чонгук садится его на ноги и, вонзая острие ему меж ребер, режет через майку кожу. Режет живот, режет до самого паха одним секундным движением, и лишь в этот момент на все помещение разносится долгожданный вопль. — Неприятно, да? — рявкает Чонгук, надавливая на собственный кулак с ножом второй рукой и вонзая нож по самый конец. — Людям тоже было неприятно, — сорванным хриплым голосом бормочет себе под нос, ловя себя на безудержном дрожании рук. «Чонгук, давай сгоняем в западную часть города!» «Меня потом мать уебет…» «Пожалуйста!» И впервые в жизни руки его дрожат не от агрессии, а от наслаждения. Электрический разряд проходится по всему телу, Чонгука передергивает, как от оргазма. Чон Чонгук горит, полыхает пламенем, не замечая, как рука входит в гигантский порез, рассекающий туловище Чонсоба, и проходит в самую глубь. Чон перестает чувствовать боль в шее. Боль отступает полностью, пропускает вперед рассекающую лицо улыбку, а губы, дрожа, проговаривают: — Где печень?.. — и, нащупывая, пальцы, горячие, сжимают орган как резиновый шарик, лопая его, взрывая. Чонгуку кажется, что от воплей Чонсоба он глохнет, ведь ничего громче их он не слышал в своей жизни. Атомный взрыв не сравнится с той болью, которую испытывает его брат, теряющий жизнь, извивающийся в настоящей агонии. «Пада, ты же сам просил…» «Но я же не знал, что все так обернется, придурок!» «Обернулось, блять, и что теперь?!..» И сгорает он так же, как сгорали люди в его руках. Он горит в Аду. И этот Ад ему Чонгук обеспечил сполна. Его не тревожат мысли об извращенности собственных действий. В данный момент его ничего не тревожит. Мира вокруг не существует, есть только он и ненависть, в которой он затонул, пошел ко дну одним из миллионов кораблей. Подвал — стерто. Смерть матери — стерто. Юнги — стерто. Чимин — стерто. Очищающиеся гигабайты памяти, все выбрасывается в мусорку, и ползет мучительно долго ползунок загрузки, сгружая все ненужное и лишнее. Стирая все вместе с самим процессором. Стирая самого Чонгука. Он не видит перед собой брата, он видит лишь ублюдка, его тело, вывернутое наизнанку, и, не способный остановить самого себя, его пальцы роются в кишках человека, которого он в детстве кормил и которому улыбался. Которому так ярко и по-детски улыбался. «Чонгук, — подросток хрипит с вывернутыми костями, рыдает, — не бросай меня, пожалуйста, Чонгук, пожалуйста, скажи, что ты вытащишь меня, что ты вернешься за мной…» — …Блять, остановись, я тебе говорю! — Юнги хватается за плечо друга, насильно оттаскивая того от Чонсоба. Отдирая так, словно Чонгук с ним сросся. Вырывать приходится с корнями. — Он сдох уже, приди в себя! — Мин прячет пистолет, обеими руками буквально таща Чона. Чимин стоит у стены, надеясь с ней слиться. Он не двигается. Он в ужасе. И, как бы ни старался этого скрыть, выходит просто отвратительно. Пак даже если бы хотел посмотреть на Чонсоба, то не смог бы, поэтому вонзает свой шокированный взгляд в Чонгука, что сидит в двух шагах от него. Облитый кровью, пропитанный ей, питающийся. Прямо сейчас Чон даже близко не похож на человека. Руки его бордовые, там даже просвета кожи нет, вся нижняя часть его одежды, все в крови. В крови его колени, его лицо. Пол, который держит их, не справляется со своей задачей. Есть лишь тонны крови — на ней все зиждется. Она держит их колоннами. Кровь и только кровь. Есть лишь Чонсоб, вывернутый изнутри, из раскрытого живота которого торчит часть кишок, потому что Юнги отдернул друга в тот момент, когда тот их поддел. — Где Гу? — спрашивает Чонгук, не отрывая взгляд от мертвого тела брата. — Съебались, блять, потому что произошел сраный взрыв! — орет во все горло Юнги, параллельно подходя к Чимину со своим ножом и разрезая веревки на его руках. — Чонгук, сука, послушай меня!.. — Как ты нас нашел? — интонация Чона по-прежнему не меняется. Он с заторможенностью осматривает помещение, потихоньку поднимая свое тело на ноги. — Твой телефон, — начинает Юнги, и Чонгук вмиг вспыхивает, поворачиваясь на друга с глухим криком: — Ты, блять, поставил жучок на мой сраный телефон?! — И спас тебе жизнь! — орет Юнги в ответ, сделав угрожающий шаг в сторону друга. От злости вены на висках набухают, воспаляются, и Чонгук, не понимающий, как еще его кулак не впечатался в лицо Мина, толкает его грубо в грудь: — Ты пиздел мне все эти гребаные годы! — Я никогда не врал тебе! — орет Юнги в ответ, и Чон смеется кроваво: — За исключением тех случаев, когда врал! — Послушай меня! — Мин хватает друга за майку, вжимая в себя, всматриваясь в наполовину окровавленное лицо. В глаза, один из которых красный, дьявольский. Чонгук живой наполовину. Чонгук наполовину свихнувшийся. И Юнги не знает, как ему достучаться до друга, который должен еще быть внутри него. — Да, я предатель! Да, блять! Да! — рычит Мин ему в лицо. — И сейчас от твоей злости нет, блять, ни единого толку, потому что скоро здесь будет целый наряд полиции! Потому что да, Господи, я сливал информацию копам! Потому что я сделал хоть что-то, в отличие от тебя, и мне абсолютно поебать на твою злость! — Юнги набирает прогнивший воздух в легкие, пользуясь молчанием друга, чтобы понизить тон и отчетливо, по камням разобрать свои слова, донести, разжевать: — Мне похуй, в каком ты состоянии сейчас. Осознай ситуацию. Гу. Подорвал. Штаб. По-дор-вал! — выкрикивает Чонгуку в лицо. Чон даже не дергается. — Здесь скоро будет каждый блядский клочок в огне, это остановит копов, но всему «западу» пришел конец, ты врубаешься? Пока я добирался сюда, были взрывы! Да, все сгорит, но никакой сраный сейф в кабинете Сестры сейчас не сгорит, поэтому направь свою блядскую агрессию сейчас на нее! Ее нужно найти, лишь она и Главный знают пароль. В ее сейфе все досье на нас и его надо уничтожить как можно скорее. Либо ты это делаешь, либо всю жизнь мы будем в бегах… — Если не будем похоронены здесь заживо, — шипит Чонгук, отцепляя руки друга от себя и быстро шагая в сторону металлических шкафов, раскрывая их в надежде увидеть там свое оружие или телефон, но нихера там, конечно же, нет. — Пистолет, — рявкает Чон Юнги, возвращаясь к нему. — Ты следишь за Чимином, — приказывает металлическим голосом, забирая оружие, пока Мин тут же хватает Пака за руку, развернувшись к нему. — Ситуацию уловил? — Еще бы, — выхрипывает Чимин. Чонгук возвращается к телу Чонсоба и без колебаний засовывает руку внутрь него, нащупывая рукоять ножа. Втирает спешно ладони об майку, чтобы ничего не скользило, и бросает Юнги: — Ускоряйтесь. — Нам надо добраться до крыши, — говорит Мин, и они срываются втроем на бег, вылетая из подвала и попадая в точно такой же коридор с низкими колоннами и полным отсутствием света. — Набегут пожарные машины и целый спецназ, нам вниз нельзя, а наверху… — Можно будет добраться до других крыш, блять, я знаю, — гавкает Чонгук, несясь вперед, а вслед за ним и Юнги с Чимином. — Сука, че ты подыхать-то меня не бросил? А, точно, я же был тебе полезен, я же отвожу подозрения, я же приближен к Сестре, сук… — Чон обрывает сам себя, начиная чувствовать, как сталь забивает его изнутри. Она течет вместо крови и скоро застынет, превратив парня в оружие массового поражения. — И как давно ты разрабатывал этот гребаный план?! — добираются до лестницы, местами поломанной, с отколотыми кусками. — С того момента, как ты сюда попал, — отвечает Юнги абсолютно честно, придержав Чимина, который заваливается в сторону из-за головокружения. Боль сжимает его голову, норовя ее взорвать. — Блять, браво! — Я планировал тебе рассказать! — орет Мин, потому что в нем тоже злоба, и ее полно, потому что: — Но ты стал сраным цепным псом, который выполняет все, что Сестра попросит, какого хуя я должен был тебе доверять?! Если бы ты выбрал не меня, то я бы сдох от твоей же, сука, руки! — они выбегают в короткий коридор, останавливаясь рядом с дверью, ведущей в главный зал. — С какого хуя ты вообще взял, что я могу выбрать не тебя?! Я выбирал тебя всегда! — орет в ответ Чонгук, и он не знает, чего в нем больше: обиды или ярости. В нем больше всего преданности, но преданный всеми оказался в итоге он. Чонгук приоткрывает дверь, сжимая в руках пистолет, осматривается, замечая, как вокруг мельтешат люди, спеша выбраться к чертовой матери из зала, слышит сраную сирену и мигалки, в этот же момент распахивая дверь и несясь вперед. Тормозит резко у лестницы, потому что несящийся сломя голову мужик чуть не врезается в него. Но взгляд приковывает не это. Вся оставшаяся часть зала, напротив выхода из помещения, охвачена огнем. Яркие языки пламени сплетаются между собой, несутся гарью и искрами в самый вверх, заполоняя потолок дымом, и среди всего этого ужаса Чонгук видит горящие внутри тела, скрип выходящего из трупов воздуха, и видит Муну, что сидит прямо на границе пламени, нанося беспорядочные удары по лицу Евы под ней. Она орет что-то ему в лицо, перекошенная злобой, пока огонь не касается ее волос. Их тела будут визжать и мучительно гореть. — Блять, беги дальше и не смотри! — толкает Юнги друга в спину, и Чонгук, сглотнув кровь во рту, заставляет себя бежать вверх по лестнице, минуя и толкая людей, что несутся, наоборот, вниз, а некоторые кричат им в спину, осознав, что на выходе их будет ждать только тюрьма, если не моментальная смерть. Повсюду царит хаос и вылезти из него надо насильно. Наверное, так переворачивается в груди сердце воздушного акробата, который высоко-высоко, в слепящем свете софитов вдруг понимает, что пальцы не сомкнулись на трапеции, когда должны были. Что там, внизу, нет страховочной сетки. Вообще ничего нет. Есть только смерть и ожидание смерти. Последние секунды отсчета до сломанной шеи. Там, внизу, его не ждет ничего. Чонгук понимает, что он — тот самый акробат. И, даже если он выживет, его не ждет ничего. Как только они поднимаются по лестнице, первое, что Чон видит, это распахнутую дверь в кабинет Сестры и льющийся потоком огонь из дверей по левую часть стены. Дерево скрипит и трескается, дым заполоняет потолок, и Чонгук натягивает ворот майки на нос, чтобы это спасло его хоть на какое-то время. — Бегите на крышу! — орет Чон, двигаясь по стеночке, чтобы пламя его не коснулось. — Но ты… — Съебитесь как можно скорее на чертову крышу! — тут же повторяет Чонгук, и, даже не оборачиваясь на Юнги с Чимином, проходит в кабинет Сестры, тут же поднимая пистолет и пробивая голову охранника. Ситуация называется «да сгорит все искалеченное». Да сгорят они все к херам. Чон опускает ворота майки, направляя пистолет на женщину, что в этот момент вытаскивала из сейфа документы с флешкой, на которых все данные. Конечно. Она же хочет спастись вместе с ними. Конечно, Чонгук ей это не позволит, и, направляя на нее оружие, женщина тут же оборачивается, направляя свой пистолет на парня. — Ты избавишься от этого, — угрожает Чон, голосом рассекая помещение. Сдвинуться с места он не может. За его спиной, в проходе, проносятся люди, спасая друг друга и спасаясь сами, они не задумываются о том, что их ждет. Чонгук тоже. — Или мы сгорим здесь, — басит на весь кабинет женщина, запыхавшаяся, но не испуганная. — Если я спасусь, данные останутся при мне. — Это и есть проблема. В данных и тебе. Говоря откровенно, Чонгук вызывал у нее страх всегда. Было в нем что-то такое, отчего кожа чесалась, и ей хотелось ее разодрать. Что-то такое, не внушающее окончательного доверия, отсутствие безликости. Было в нем что-то такое, что она с омерзением прослеживала в Главном. Являлось ли это обыкновенным упорством или агрессией — точно сказать не может, но нить, запутанную, мелкую, она между двумя мужчинами проводила. У нее достаточно опыта, чтобы сказать, если в человеке что-то не так, и, хоть Чонгук никогда не подводил ее, это чувство стоящей позади ее спины мутной тени не исчезало ни на миг. Если собаку держать на цепи и бить, добрее она от этого не станет. Чонгук, пропитанный кровью, прямое тому доказательство. Чонгук может отпустить ее, позволить спастись. Какое ему дело до данных, если они не попадут в руки полиции? Данные и так все у Главного есть. Но в этом кабинете, между ним с Сестрой никакого бизнеса, а только личное, потаенное и сгнившее. Чонгук пересек границу Ада, не обернувшись. Может быть, все было бы иначе. Получилось бы иначе. Может быть, Чонгук бы изменился. Замотивировался чужими чувствами, как в сказке, любовью — выстроил бы вокруг нее свой крохотный замок, и будто псина вокруг новорожденного щенка лаял и кусался в случае опасности. Мозг чахнет в черепной коробке, пульсирует, выдавливает глаза из орбит, и черные пятна накатывают волнами. Может… Может быть, Чонгук бы покинул кабинет. Оставил женщину в покое, плюнул бы на все и отправился вслед за Юнги с Чимином, которые в любой момент могут оборвать себе жизнь в этом месиве. Печаль его личной сказки в том, что идти он должен за любовью, но его, как клишированного антагониста, любви лишили. Идти ему не за чем. Чонгук выбирает то, что его не покидало никогда, сидело в нем годами, чем он питался днями напролет, за счет чего выживал, дышал и до сих пор дышит. Агрессия. Потому что если бы ее не осталось, Чон потерял бы все и умер еще там, в подвале. Кроме агрессии у него нет больше ничего. И, стреляя, он надеется, что умрет. Но бравый самурай из него такой же хуевый, как и друг, брат, да любовник, рефлексы работают на опережение, и когда Сестра стреляет в него, Чонгук рефлекторно бросается в сторону, чувствуя лишь, как режущая боль пробивает левое плечо. Или предплечье. Или край плеча. Чон, честно, не ощущает пулю точечно — он ощущает ее частями, расползающимся жжением, и полностью игнорирует. Чонгук, замечая, что пошатывается, делает несколько шагов в сторону сидящей на коленях из-за ранения женщины, прицеливаясь шатко, еле-еле. И в тот же момент, как Сестра поднимает на него яростный взгляд исподлобья, пробивает ей голову. Чонгук не видит и не чувствует, что пальцы его дрожат, и руки дрожат, и сам он весь трясется. Но все это будто далеко, будто не с ним. Он не чувствует ни наслаждения, ни разочарования. Не чувствует ровным счетом ничего. Чон лишь присаживается, забирая папку с бумагами под тряпичной рукой Сестры, пытаясь сфокусировать зрение, чтобы найти флешку. В ушах гудит, стоит протяжный звон, потому что там, на первом этаже, что-то взрывается, трясется вместе с полом, пока Чонгук сжимает в раненой руке папку, пытаясь найти флэшку. Он действует слишком медленно. Он… Пытается отыскать хоть какую-то мотивацию выжить. Он пытается выжить хотя бы назло, но он не может вытащить из себя потребность выжить. И, когда пальцы нащупывают на ковре маленький твердый предмет, Чонгук шатается, стоять пытается, не падать. Он убил Сестру. Он же так этого хотел. Интак мертв, да и Чонсоб с Евой тоже. Один Гу пропал. Пропал самый мерзкий. Чонгук правда чувствует облегчение от убитых ублюдков, но вместе с этим облегчением позвоночник теряет свою опору. Это было так быстро. Так легко и так тупо. И он жил ради этого столько лет? Столько лет? Столько лет терпения ради чего? — Чонгук! Чонгуку плевать, он даже не оборачивается, но в кабинет залетают два брата, один из которых оббегает парня стороной, хватаясь за его шею, заглядывает в глаза, норовящие закатиться. — Эй, блять, Чонгук, сваливаем отсюда! Жаль, что Муна умерла, так и не узнав, что трое ненавистных ей людей сдохли. И лишь один смертью мучительной. — Чонгук! Братьям страшно хочется его ударить, но страшнее добить. — Сжечь, — выхрипывает Чонгук, крепко зажмурившись на секунду в надежде отогнать от себя наваждение, но сил в нем все меньше, меньше, меньше… — Бумаги, — поясняет, протянув одному из парней папку, и кривится от простреливающей боли в плече. — Хорошо, — кивает один из них, а второй подхватывает Чона под здоровую руку, ведя к выходу из кабинета. Переступая порог, замечают, что весь проход к лестнице на первый этаж охвачен огнем. Чонгук хотел бы вздохнуть, но… Блять. Гарь заливается внутрь него. Чон лишь видит, как папка с документами летит в сторону языков пламени, которая тут же пожирает бумаги вместе со всем остальным, вместе с людьми, вместе с древесиной, вместе со всем, что гореть способно, полыхать и не утихать ни на секунду, а после, скрипнув зубами, кровь сглотнув в который раз, вынуждает себя ускориться. В коридоре никого не осталось, один из проходов теперь закрыт, и путь есть только вперед. — Сворачивай, там можно срезать, — сбито дышит Чонгук, но как только они втроем собираются свернуть в проход, приходится моментально отшатнуться назад от жара, наваливашегося на них грузом. Сука. Чонгук выдергивает здоровую руку из чужой хватки, натягивая на нос ворот майки, хоть и понимает, что спасет его это мало, и вынуждает себя, выплевывая головокружение, нестись вперед с парнями, дальше по коридору. Теряя на ходу все силы. Один из братьев подхватывает Чонгука вновь, когда ноги начинают подкашиваться, и тянет за собой: — Давай, давай, ты уже столько сделал, не собираешься же подохнуть, — они нагибаются, протискиваясь через обвалившуюся колонну, — здесь, блять, — парень помогает Чону пролезть, вопреки всему вновь хватая его под руку и несясь вперед, к лестнице, которая бетонная, не горящая. Проблемы у нее другие. В обвалах. — Господи, — с раздражением бросает Чонгук, потому что у него никаких гребаных сил на это дерьмо нет. Он шагает вперед, пытаясь понять, где лучше пролезть, и бросает парням: — Подсадите, — коротко и по делу. Чон засовывает наспех пистолет под пояс штанов, хватаясь здоровой рукой за бетонный выступ и ставит ногу на плечо одного из братьев, что подтягивает Чонгука вверх. Последний думает лишь о том, как не скулить и не блевать. Терпеть, терпеть, терпеть. Терпеть и обеими руками хвататься за поваленную колонну, протискиваясь в узкий проход. Чонгук спрыгивает на ступеньки, оборачиваясь назад и ждя парней, которые забираются вслед за ним, но последнему очередным обвалом придавливает стопу, отчего тот кричит: — Сука! — Ты можешь ее вытянуть?! — спрашивает брат, хватаясь за ладонь парня, который, кряхтя, взрывается: — Конечно, блять! — он с ором тянется вперед с чужой помощью, и, превозмогая боль, ломает себе кости, переваливаясь вперед и падая на ступеньки всем телом. Удар приходит на плечо, но для него это полная херня в сравнении с переломанной ступней, которая вывернута, потрескана. Их всех всегда объединяло одно — терпение и желание жить. Но, при всем уважении, теперь Чонгуку кажется, что даже у его подчиненных этого желания больше, чем у него, потому что пару ступенек вверх — открытый сбежавшими уже людьми люк туда, на свободу. И братьев это мотивирует сильнее всего, заставляет бороться, биться, рычать и двигаться, ведь вон она — возможность, вот она — жизнь. Новая. Еще не начавшаяся, но блядская жизнь. Когда их ноги ступают на крышу, когда воздух становится не дымом, а кислородом — холодным, еще темным, сырым, Чонгук чувствует лишь то, что на его голову падает небо. Как назло полностью чистое, без облаков, яркое, темное, со вздымающимся вверх черным дымом. Здесь, на плоской бетонной крыше, Чон не видит и не чувствует ничего. Он ничего увидеть и не ожидал, но, когда его окликают, он заторможенно поворачивается, видя два спешно приближающихся к нему силуэта. Юнги разрезает ножом свою майку, тут же задирая рукав чужой, чонгуковой, и наспех перевязывает плечо, чеканя: — Пуля внутри. Рука двигается? — Да, — выхрипывает Чонгук, свободной рукой стягивая с себя кофту с концами, чтобы не мешалась. — Славно. Чон едва хмурится, когда Юнги заканчивает с самодельной повязкой, и не смотрит на них. Ни на друга, ни на стоящего рядом Чимина. Не видя их перед собой. Чонгук лишь перекладывает в другую ладонь флешку и прислоняет ее к груди Юнги. — Данные. Юнги молча перехватывает предмет, засовывая себе в карман ветровки и застегивая на молнию. — Идти сможете? — спрашивает Мин у братьев, но один держит на себе второго, который виснет на чужом плече и все равно чеканит: — Сможем. Сегодня холодно. Очень холодно. Вот, что понимает Чонгук, когда первым начинает быстрым шагом идти вперед, в сторону самодельного деревянного моста, который они в свое время с ребятами в группировке построили, чтобы можно было в случае чего перебраться на крышу соседнего здания. Остальные начинают идти за ним. На крыше, кроме них, нет никого. Все сбежали. Чонгук помутненным взглядом осматривает открывшийся вид на район, замечая, что вдалеке, а где-то и слишком близко, полыхает огонь. Дымовые волны кружатся во многих точках, огонь перекидывается на другие здания, и скоро здесь будет полыхать чуть ли не все. Пожар разносится по «западу» чумой, газовым отравлением. Чонгук первый ступает на деревянный мостик, спрыгивая на крышу соседнего здания и останавливается, когда слышит голос друга. Друга ли? — Чонгук, — зовет тот его. Темно. Темно и холодно. Смертельно больно и устало. — Мы спустимся здесь, — вдруг звучит голос братьев, и внимание Юнги переключается на них: — Здесь повсюду копы… — Сбежим во дворы, — придушенно говорит висящий на плече брата парень, и, махнув в сторону заторможенного, не видящего ничего Чонгука, говорит: — Эй, начальник, — он отстраняется от своего брата, проковыляв к Чону лишь для того, чтобы напоследок вцепиться в здоровое плечо парня пальцами. Чонгук переводит на него мутный взгляд, и брови его хмурятся через боль, когда он слышит чужие слова: — Спасибо. Глаза Чона вязнут в болотном месиве. — За все спасибо, — парень скалится, пытаясь придать себе подобие улыбки. — За то, что пребывание здесь благодаря тебе было не таким чудовищным, — он похлопывает Чонгука по плечу грубо, приятельски, выдавив из себя последнее: — Надеюсь, что мы больше никогда в жизни не увидимся. Потому что там, за границами «запада», там, за разрастающимся пожаром, ведущим их всех на тропу неизведанной судьбы, их ждет жизнь. Она пока не имеет лица, но у нее определенно есть запах — сырой, холодный, сумрачный, с привкусом гари на языке. Жизнь дает им силы дышать. Ею дышит сам Юнги, когда толкает Чонгука вперед, говоря ему: — Побежали. А сам оборачивается на Чимина, который молча кивает, давая понять, что поддержка ему больше не нужна. Сегодня убегают с ними все дети матери Земли. Перелезая через маленькие заборчики, обходя стороной весь хлам на крышах, ботинками ступая в грязь, стремясь вперед, по домам, по лестницам, перелезая и карабкаясь, несясь по крыше здания, параллельно которому горит второе, выбивая огнем стекла. Горит, как горит свет ночью в окнах. Как жизни людей, бегущих по улицам внизу, кричащих, спасающих свое имущество и родных, пытаясь пробиться через толпы, кому-то помочь, а кого-то, может быть, добить. Мир разрушен, не оставшись понятым. В карманах спрятана заря, под каждым сорванным вздохом сокрыт страх, перед ними размытые границы без дорог. Отныне времени для них не существует. Агония пронзает их тела. Тела всех, кто под ними и над ними. Они могут расслышать крики со спины тех, кто бежал когда-то так же, как и они. По ним скучать не будут и их забудут сегодня. Город обесточен, обескровлен. Чонгук тормозит перед зданием, покрытым пламенем, и спешит к пожарной лестнице, стремительно спускаясь вниз и вылетая на широкую дорогу, где среди машин мельтешат люди. Чон видит, как пожилой мужчина выбегает из дома, пряча под грудиной кота и передавая его дочери. Голыми ногами рассекает асфальт, а кто-то обнимает девушку, рыдающую и бьющуюся в истерике. Чонгук останавливается среди шума, смотря только вперед, туда, куда ведут огни, летящие искры, и вновь слышит за спиной запыхавшийся голос Юнги: — Чонгук. Чон оборачивается, впервые рассмотрев их двоих. Впервые различив их черты, пугающе родные и незнакомые, в пятнах от огня, который им вместо солнца. Вот оно — тепло, позволяющее согреться. Чимин тяжело дышит, губы его по-прежнему перепачканы кровью Чонгука от последнего их поцелуя, связывающего их заживо и намертво, в саже, в блеске. Пак кашляет, волосы липнут ко лбу, а Юнги стоит чуть впереди него, доставая из кармана кое-что, что их разрушит. — Что это? — шепчет одними губами Чонгука, взглянув на протянутые ключи от машины. Не его машины. — Тачка, — поясняет Мин, а за их спинами мужчина вылетает из горящего здания с сумкой вещей, поторапливая жену с ребенком-подростком. — Доберитесь до нашей квартиры, она там стоит. — Что… — Заткнись, — обрывает его устало Юнги, сделав шаг к другу и заглянув ему в глаза. — Просто заткнись и не задавай вопросов, — он сует насильно в карман штанов парня ключи, хлопнув по ним. Но вопросов так много. Их так много. Так много, что они затягиваются в вакуум. — Эта машина оформлена не на мать, а на тебя. Доберитесь до машины, — повторяет Юнги, отступая назад, но зрительного контакта не разрывая. — И сваливайте так далеко, как только можете, — Мин, не глядя, кладет руку на спину Чимина, подталкивая его вперед, к Чонгуку. Акт заботы о том, кого он не бросил, хотя мог столкнуть в огонь и свалить все на несчастный случай. Юнги хотел и он мог. Способен он на все вещи в этом мире, и одна из его способностей — милосердие. Юнги не рассказал ничего, потому что его план Чонгук бы не поддержал. Потому что он включал в себя убийства и продажу органов. Чонгук до такого не докатился. А Юнги упал. И ради свободы он сожрал с костями Чонгука. Последнее, что Мин мог сделать хорошего, — позаботиться о сохранности друга, которого предал и поставил под удар. Извинения, которые он приносит, не подкреплены словами — они никогда друг перед другом не извинялись и не будут. Это выше их дружбы. Выше их морали и ценностей. Между ними порванность, разбитая в квартире мебель и вспышки ярости. Простого «извини, мне жаль» здесь недостаточно. Юнги может извиниться хоть миллион раз, но сделанного он не изменит никогда. Их сценарий останется существовать грязным и сгоревшим. Даже если они захотят раскрыть при падении парашют, за спиной его не окажется. И Чонгук никогда его не простит за это. — Удачи. Юнги говорит всегда выстрелом. Пулей. И в этой пуле все его сожаления, с которыми ему жить. Он говорит и разворачивается, он просто сбегает, не оставляя за собой даже невидимого следа. Сворачивает с дороги во двор, туда, где еще не горит и не сжигает. А Чонгук даже не прослеживает за этим. Он моргает один раз, не чувствуя под ногами опоры. Ее нет нигде. Это чувство сжирает его. Такое, блять, безнадежное и мертвое чувство обыкновенной потери. — Ладно, — приговаривает он сам себе и тянет руку вперед, не ощущая, как касается локтя Чимина. Даже ничего не успевает сделать, как Пак просто молча начинает бежать вперед, и догонять его приходится уже Чонгуку, который несется вперед по изученным местам, по дороге. Но он ее не осознает. Они продолжают вечный бег. Он приведет их к чему-то, чему еще не дали названия. Чимин и Чонгук — две крохотные точки среди необъятной Вселенной по несчастливой случайности оказавшиеся рядом. И никому неизвестно, что их ждет завтра. Есть лишь момент, в котором они бегут через огонь и боль, ничего друг другу не говоря и ни к чему не призывая. И лишь в процессе бега, закоулков, столкновений с людьми Чон может почувствовать, как в груди вместе с болью ждет его надежда хотя бы на что-то. На день, который однажды настанет, даже если все рухнет. Что глаза его откроются и он сможет дышать. Чонгук не может принять это чувство, новое, свободное, ведь он даже не знает, сможет ли выжить. Может, пройдет несколько часов, и он умрет от заражения, от потери крови, ведь они не доберутся до больницы в этом городе. Они могут стремиться только вперед. Пытаться чувствовать все многогранно — это как заряжать телефон от атомного реактора. Как прикуривать от солнца. Как входить в глаз урагана, чтобы освежиться: покойся с миром. Они добираются до района, и первое, что Чонгук видит, — полыхающий дом. Сгорает все. Вся их квартира, сгорает все их прошлое и настоящее, не остается ничего от того, где они с Юнги провели столько лет бок о бок. Чон достает трясущимися руками ключи из кармана, чтобы понять, какая из нескольких машин на улице та самая. — Она, — Чонгук плохо распознает голос Чимина, поэтому оглядывается на парня, что протягивает руку в сторону старенькой серой, но не измученной авариями, машины. В ней спокойно открываются все двери и выпускать самостоятельно никого не надо. И даже это ужасает Чонгука. Они с Чимином замечают несколько сумок на сиденьях, которые быстро перебрасывают на задние, потому что времени на них нет. Машина заводится, молчания между ними ни меньше и ни больше — ровно. Всегда ровно, как натянутая нить отсутствующего пульса. Пак, не пристегнутый, напряженный, шепчет: — Ближайший город с больницей в шестидесяти километров отсюда. Чонгук молчит, рука его раненая опускается, падает, и вести ему придется только одной. Ближайший город. Единственный город. Потому что от этого ничего не осталось.