Mute

Следующим днём Кацуки собирался в прихожей, слушая упрёки матери. Мицуки Бакуго довольно грубо относилась к своему сыну, хоть и любя — родная кровь же — она частенько ругала его, например, за ужасное поведение в школе и неприятные слова своему отцу. Кацуки всегда с безразличием относился к её ругани, поэтому вечно ворчливые слова Мицуки превратились просто в некий «ритуал», своебразную привычку, отделаться от которой мать не могла из-за чувства родительского долга. Ну, знаете, правильный родитель должен то, должен сё: организовывать деятельность ребенка, хорошо воспитывать его, внушать правила приличия и поведения и тому подобное. В то же время Мицуки понимала, что её старания должный эффект не возымеют, поэтому-то и часто спускала с рук Кацуки всякое, для вида строя из себя «правильную» мать. Впрочем, стоит сказать, что Мицуки Бакуго сына своего очень даже лелеяла, втайне в сатирическом ключе нахваливала своим подружкам его успехи в музыкальной стезе, а сама искренне верила и болела за него на каждом конкурсе. Поэтому Мицуки была очень рада, когда вчера Кацуки заявился домой с приглашенным местом в дуэт. Её радость тогда выразилась в обычном: «Спасибо уж, что не опозорился после своих решительных заявлений!» А сейчас она винила сына в том, что он выходит слишком поздно, потому и поторопливала его чуть ли не пинками под зад. На самом деле времени ещё было предостаточно: просто Мицуки была уж слишком сильно возбуждена первой репетицией сына с самим Яги, которого даже она, далёкая от искусства женщина, знала. — Хватит, старая карга! — шикнул Кацуки, чуть ли не хлопая по руке матери, схватившей его лёгкую куртку — сегодня на улице было немного прохладно. Он со скрежетом в зубах вырвал у неё свою ветровку и сказал на прощание пару ласковых. — И только попробуй грубить Тошинори-сану, в землю тебя закопаю! — сказала сердито Мицуки, напоследок погрозив указательным пальцем. Кацуки сильно, вымещая все свои эмоции, хлопнул дверью и выбежал из двора дома. Он направился прямиком к станции метро. Апрельский ветер дул в уши, и Кацуки наскоро воткнул в них наушники, абстрагируясь от шума улиц и настырного ветра. Сегодня было холодно — и погода волновалась, предвещая нелёгкий день. Как хорошо, что Кацуки не был суеверным. Внимать погоде — не в его стиле. Бакуго дошёл до метро, уверенно прокладывая себе путь через кучу людей. Разгар дня — школьники повалили с учёбы. Но только не Бакуго, ведь на занятия сегодняшние он только собирался, а школу благополучно пропустил. Ещё чего — ходить в школу и бездумно растрачивать своё время, когда можно потратить его на репетиции! Мицуки спорить с решением сына не стала. Она понимала его серьёзные мотивы, а потому только поворчала немного, так и не заставив Кацуки переться в старшую школу. В конце концов, её сын был уже взрослым: он сам решал своё будущее, осознавал свои возможности, перспективы и сам мог расставлять приоритеты. В некотором роде Мицуки даже гордилась им, хотя и расхалаживать совсем Кацуки не хотела. Кацуки же вместо бесполезных часов в школе просидел их за своим пианино, разучивая начало произведения, которое Тошинори позже дал им вчера с его напарником. Кстати, о его напарнике… Что ж, Кацуки ещё не до конца смирился с тем, что на роль «настоящего соперника» поставили никчёмного Деку, у которого была такая средненькая техника игры, что Бакуго оставалось только издевательски усмехаться про себя: ну и как этот инвалид сможет сыграться с ним, с самим Бакуго Кацуки, будущей звездой, превзойдущей даже своего нового наставника, Тошинори? Если вообще сможет, конечно. Бакуго зашёл в полный вагон. Правила созданы, чтобы их нарушать — вот так думал Бакуго, нагло прислоняясь прямо к надписи «не прислоняться». Сидячих мест, как всегда, не было; но даже если бы они и остались, Кацуки всё равно бы выбрал своё излюбленное место у дверц. Во-первых, потому что Кацуки считал себя бунтарём и плевал он на менталитет, а во-вторых — менталитет этот всё же у него был свой, и, следуя ему, Бакуго считал: сидячие места созданы для инвалидов всяких и неимущих. Короче, специально для таких, как Деку. Бакуго лениво листал свой плейлист, достав телефон. «Осторожно, двери закрываются» — и Кацуки по привычке бросает взгляд на закрывающиеся дверцы. Только вот он не сразу же отводит его, а с удивлением так и замирает, не мигая, и зрачок его чуть поневоле сужается. Судьба любит посмеяться, или Бакуго просто теперь в каждом человеке проходящем мерещиться будет Изуку Мидория? Скорее, первое. Потому что в вагон, торопясь, ввалилось в последние доли секунды именно это несуразное существо, во все глаза в ответ уставившись на Бакуго. И Кацуки точно не мог его ни с кем перепутать: уж Деку-то по его огромным ланьим глазам и растрёпанной шевелюре он отличит сразу. Дверцы закрылись, до Кацуки окончательно дошло, что перед ним точно тот самый идиот Изуку — но по привычке Бакуго достал из уха один наушник. Он всегда так делает, когда видит знакомого человека — не чтобы поздороваться, но чтобы, если вдруг, слышать, что тот говорит. И Кацуки ещё никогда не чувствовал себя настолько неловко. Потому что дошло до него слишком поздно. Ведь Изуку ничего ему сказать не мог. Бакуго, стушевавшись и поняв свою оплошность, оскалился, со смесью смущения и дикого раздражения то ли на немого парня, то ли на себя, втыкая обратно наушник. Изуку тоже понял ошибку Кацуки, а потому просто широко улыбнулся ему. В знак приветствия. Кацуки, конечно, вник, что это был дружелюбный жест, но всё равно подумал про него, как про нечто жалостливое и снисходительное по отношению к Бакуго. А Кацуки такого вытерпеть не в силах. Бакуго подарил Изуку один из своих самых неприязненных взглядов, а затем уставился куда угодно, только не на веснушчатого парня. В наушниках заиграла следующая песня: какой-то тяжёлый метал. Бакуго любил такую музыку, хоть и его предпочтения как-то не вязались с его творческой сферой деятельности. Но классику Кацуки, как ни странно, слушал редко. Ему было важно в музыке в наушниках только одно: чтобы она полностью перекрыла связь с внешним миром. Рок и его подобия отлично справлялись с этой задачей. Вот только заглушить мысли Кацуки музыка не могла. Как бы Бакуго не пытался: хоть и не смотрел на Деку, перед глазами фантомно витал его глупый образ. Кацуки припоминал: вот за плечами у него тяжёлый огромный рюкзак — явно с учебы на репетицию торопился, вот на нём странные большие красные ботинки, вот на нём и форма — школьная, видимо, а куртки-то и нет. Интересно, а ему не было холодно? Чёрт, да какая разница — до его здоровья Кацуки уж точно не было никакого дела. Только если до его немоты, которая раздражала до неимоверности, которая уже породила столько неловких для Кацуки ситуаций, что Бакуго просто был вне себя. Ну, в самом деле, Бакуго в принципе не привык чувствовать себя как-то неловко; его отличала вечная уверенность в себе, а потому такие чувства были для Бакуго особо нелюбимы. Они словно заставляли усомниться Бакуго в собственной превосходности. Когда они подъезжали к нужной станции, Бакуго всё же осмелился посмотреть на Изуку, который как-то нервно теребил лямки своего рюкзака: нет бы ему постоять спокойно. Вообще, там даже в вагоне где-то места освободились, а парень всё не уходил, будто бы не замечал. Ну, и Кацуки как-то не особо сердился на присутствие Изуку ну слишком близко, когда можно было бы и подальше отойти; вместо этого Кацуки задумчиво уставился на его кудрявые волосы, маячившие перед глазами. Казалось, они были слегка путанные, а потому походили на какие-то чудные лесные заросли. Бакуго поймал себя на мысли, что ему захотелось прикоснуться к ним, а такое желание его совсем не радовало: отвратительное желание. Станет он там ещё дергать за волосы этого немого идиота. Может, только если слегка — и когда тот не заметит. Может, тогда — обязательно потрогает. У Деку наверняка заросли были мягкие. Как первая, молодая, ярко-зелёная апрельская травка. Дверцы открылись, и Изуку резко повернулся, выходя вслед за потоком людей. Кацуки двинулся за ним следом, а затем — грубо пихнул его, обгоняя Мидорию. Он хотел придти первым в академию, и точно не вместе с Изуку, а потому начал ускорять шаг, вырываясь вперёд. Он больше не оборачивался: но, казалось, Кацуки чувствовал за собой присутствие Изуку. И это только сильнее подгоняло Бакуго к месту назначения. Оказавшись в академии, Бакуго незамедлительно направился прямиком в нужный кабинет. Туда, куда Тошинори сказал идти, «как только они будут в академии». Там будут проводить их первое занятие, по всей видимости. Шагов за собой Кацуки не слышал, наушники подавно снял: а значит, Изуку уж далеко отстал от него. Бакуго удовлетворённо ухмыльнулся. Он зашёл в кабинет, который, по сути, оказался небольшим залом. Первое, что сразу Кацуки бросилось в глаза — два фортепиано. Значит, с местом встречи он точно не ошибся. Бакуго бухнулся на один из стульев, посмотрев на часы. Он пришёл немного рано, как и ожидал. Через минут пятнадцать на пороге показался, наконец, и сам Мидория. По его растерянному виду было понятно, что парень немного поплутал по академии, прежде чем нашёл нужный кабинет. Увидев Бакуго, уже расположившегося внутри, Мидория немного осмелел, успокоил дух и вошёл внутрь, долго мнувшись у двери, думая — закрыть или нет. Изуку выбрал первое. Кацуки его выбор не нравился. Теперь они словно отрезаны были от остального здания, заперты только вдвоём в этих квадратных метрах, и такая обстановка напрягала Бакуго. Иллюзия, что они были не наедине, пропала, и Кацуки сердито и показушно отвернулся к окну. Он слышал, как Изуку несколько секунд стоял было на одном месте. Затем — парень прошёл ближе к нему. Кажется, сел на один из стульев. Вот расстёгивается молния его рюкзака, и Мидория чем-то шуршит: роется в вещах. Затем что-то достаёт, и все смолкает. Долго тянется тишина. Очень долго. По сути счёт идёт в секундах — для Бакуго он бежит в часах. Кацуки слышит звук карандаша: Изуку что-то пишет, пишет, а потом стирает — и пишет заново. И снова стирает — и так по кругу. И чего это он там делает? Свою мелодию пытается сочинить? Любопытство превозмогает Бакуго, и тот с интересом поворачивает голову к Мидории. Но, к сожалению, бумаги того не было видно за партой-столом, отгородившим их, а потому Кацуки так и остался в неведении. Тем временем Изуку что-то старательно выводил на бумаге, полностью погружённый в процесс и не замечая ничего вокруг. Бакуго следил, как он смешно морщил нос, когда в очередной раз тёр ластиком несчастную бумагу. Эта деталь даже показалась ему забавной. Затем ластик отошёл в сторону: и Мидория, снова что-то выводя на бумаге, замер на месте. Он вглядывался в своё творение. А затем поднял взгляд на Бакуго; и покраснел, застав парня наблюдающим за ним. Кацуки уже было нахмурился, как Мидория быстро поднял вверх свою бумагу, демонстрируя её Кацуки. Это были не ноты его собственного сочинения, как думал Бакуго. Это вообще были не ноты. Это были кандзи. С ярко-обведёнными линиями, старательно вдавленными в бумагу, чтобы уж наверняка; с бледными лишними подстёршимися чертами, которые исчезли не до конца. «Ты хорошо играешь на пианино». Это стоило считать за… комплимент? Бакуго недовольно ответил: — Я и без тебя знаю. Изуку опустил бумагу вниз, которую держал прямо на уровне лица, закрывая его. Он улыбнулся Бакуго; будто бы и не ожидал другого ответа, а этим был более, чем обрадован. Бакуго хмыкнул. Как же это было глупо. Ему заняться нечем? А между тем Мидория снова опустил бумагу себе на колени и начал выводить новые кандзи. Кацуки делал вид, что ему всё равно, когда как на самом деле он еле сдерживался, чтобы не подглянуть как-нибудь в его запись, хотя попытка была бы бесполезной. В этот раз Изуку дописал быстро: видимо, воодушевился первой «победой» — если её можно считать таковой, ведь Бакуго не проигнорировал и не нагрубил ему сильно. Спустя несколько секунд он снова поднял бумагу, прикрывая лицо, а Бакуго нарочито-медленно отреагировал на его движение, будто бы и не ждал, чего там в следующий раз напишет ему Мидория. А написал он вот что: «Давай постараемся, как следует! Я думаю, мы вместе будем отличным дуэтом!» «Как оптимистично-то мыслит», — думал Бакуго с некоторой долей отвращения. Оно отразилось и на его лице, а потому Мидория, опустив листок, потерянно смотрел на Кацуки. — Дуэт не может быть отличным, пока в нем присутствуешь ты, Деку, — буркнул Бакуго. — Я понятия не имею, почему в него выбрали из всех именно тебя, такого бесполезного недоноска. Но раз тебя выбрали… Бакуго шумно вдохнул. — …Я не позволю тебе испортить моё выступление! Изуку уставился на него, несколько секунд не моргая, а затем опустил голову, слегка качнув ею. Он смял в руках листок. — И не смей не стараться, — тихо добавил Кацуки. Это не слова поддержки напарнику — и Бакуго совсем не хотел говорить их, но они сами слетели с его языка. И Изуку, как ни странно, согласился с ними. Ещё бы — он просто не мог не согласиться. Ведь молчание — знак согласия, разве не так? И у Мидории Изуку не было выбора. Он обязан будет как следует постараться.