Mute

Он снова ехал на репетицию в метро. Бакуго нехотя выдернул из ушей наушники. Сегодня он ехал без Деку. Один — среди всей этой огромной толпы людей — он был один. Так продолжилось и на следующий день, и на послеследующий, и так далее. Не то, что бы он ожидал, что судьба чудесным образом будет сводить их каждый день вместе, но… Чёрт, именно этого он ожидал и, как не отвратительно это признавать, но этого Кацуки даже хотел и ничего с этим желанием поделать не мог. Впрочем, оно не могло так просто претвориться в жизнь… Или могло. Надо было только договориться, не так ли? Они ведь даже контактами обменялись. Условно. Но Бакуго не мог переступить через себя, а потому все его попытки предложить Деку встретиться в метро заранее в последующие дни их репетиций заканчивались стёртыми буквами в строке ввода и ругательствами Кацуки сквозь зубы. С того вечера, как Изуку пожелал ему спокойной ночи, прошло достаточно времени, и за это время их диалог наполнился новыми сообщениями. Правда, было их там всё равно немного. В основном писал Изуку: желал доброго утра, удачи на репетиции, хорошей ночи, извинялся за плохую игру и просто восхищался Кацуки («Ты сегодня так прекрасно играл!»). Ну как Бакуго мог на такое ответить? Правильно — никак. Он и не отвечал обычно; просто принимал такие сообщения, как должное. Но Бакуго ждал их — ждал каждое сообщение от этого «чёртового грёбанного Деку», даже звук уведомления прибавил, каждый раз бежал к телефону, стоило тому только запиликать — не от Деку ли снова? И, когда оказывалось, что от него, Кацуки несколько раз перечитывал сообщение, глупо лыбясь экрану, — как он тух и темнел, демонстрируя лицо Кацуки, тот сразу же мрачнел и откладывал телефон. Сам Бакуго почти ничего Изуку не писал. Как-то раз упомянул, что тот забыл папку с нотами, потом писал что-то насчёт его плохой игры; ну, на этом и заканчивалась его разговорчивость. Но вот именно сегодня, неделю спустя, Бакуго решился. Да, он хотел предложить Деку поехать вместе с ним в академию; и не потому, что ему уж так сильно этого хочется, а просто — ну, а вдруг Деку ещё раз заснёт в вагоне? Кацуки кивнул сам себе для пущей уверенности и всё же нажал на «отправить»: Я: Деку, сегодня мы едем в академию вместе. Встретимся на станции в обычное время. Я: Только посмей опоздать!!! Я: Не подумай ничего, я просто хочу проследить, чтобы такой бестолковый идиот, как ты, дошел нормально до академии. Я: Но я не беспокоюсь о тебе!!! Только, если быть точным, Кацуки ему не предлагал встретиться: он ставил Мидорию перед фактом. Но это же Деку! Он просто не мог ему отказать. Кацуки сегодня пришёл на станцию заранее и нервно поглядывал на большие часы. Он вёл счёт даже на секунды. Времени ещё оставалось немного, но оно было в запасе — а Кацуки уже начинал сердиться. Чёрт, почему Деку так долго? Кто-то сзади легонько тронул Кацуки за куртку, и тот стремительно обернулся. Изуку, широко улыбавшийся, добродушно помахал ему, а Бакуго буркнул что-то вроде приветствия в ответ и тут же сунул руки в карманы, сделав очень недовольный вид. На самом деле всё его раздражение из-за бесполезной траты времени на ожидание странным образом испарилось, как только он увидел это нелепое лицо с кучей веснушек и привычно растрёпанными волосами. Они вместе зашли в вагон, и на этот раз Изуку стоял вместе с ним, рядом, и Бакуго от этого был крайне удовлетворён. Ему почему-то нравилось, как в последнее время Деку немного смелел, уже не так затравленно реагируя на Кацуки. Мидория будто бы подстроился под его характер, понял все его грубые привычки и принял их. Теперь он и меньше дрожал при его виде, и взгляд всё реже опускал, и улыбался шире, и даже пытался как можно лучше играть на фортепиано, будто бы соревнуясь. Но одно не менялось: Изуку всё так же восхищался Кацуки и всяческими способами выражал своё восхищение. Любыми, только не словами. Но и Бакуго тоже привык. К тому, что Изуку всегда молчит. К тому, что он немой… Но ведь им и не нужно было слов, верно? Их им заменяли ноты фортепиано. И этого пока было достаточно. Ребята вышли из вагона и теперь уже вдвоём, вместе направились в академию. Кацуки пересилил себя: он не убежал вперёд, а пошёл рядом с Изуку. Они молчали. Изуку молчал, потому что не мог по-другому; как ни странно, Кацуки не начинал разговор ровно по той же причине. Один просчёт: Кацуки не был немым. Но сейчас, идя в тишине с Деку к музыкальной академии, он ощущал себя именно таким. И Изуку как-то неуверенно плёлся за Кацуки, не решаясь пойти с ним бок о бок. Такое обстоятельство чуть раздражало Бакуго, но сказать об этом прямо Кацуки не мог, а потому просто мирился с тем, что тот всё ещё был несколько нерешителен. Что ж, им потребуется время. Только вот Бакуго ждать не любил. Они зашли вместе в кабинет, и Тошинори слегка удивился. — Добрый день, Бакуго, Мидория… Приятно видеть вас вместе. Кацуки ухмыльнулся и прошёл к фортепиано, бросая на ходу сумку на стул, а Изуку открыл рюкзак, чтобы достать ноты. Ещё один день их совместной игры. Тошинори, однако, на этот раз решил, что сегодня они немного изменят привычный ход репетиции. Кацуки и Изуку уже порядком выучили часть произведения, и получалась у них даже целостная мелодия, чему Яги был очень рад. Вот только… Главная проблема как была, так и оставалась проблемой. Тошинори взял их в дуэт, чтобы они полностью раскрыли свои таланты посредством друг друга. И пока этого не получалось, к Тошинори пришла одна неплохая идея. — Сегодня мы сыграем по-другому, — загадочно начал Тошинори. И Изуку, и Кацуки, уже расположившиеся у своих инструментов и ждущие команду, с интересом уставились на учителя. — Бакуго, пожалуйста, я попрошу тебя пересесть. К Мидории. Сядь рядом с ним. Мы попрактикуем партию на одном фортепиано. — Зачем? — не понял Кацуки и нахмурился. — В целях самообразования… Я думаю, так вы лучше будете чувствовать игру друг друга. Мы должны попробовать. Кацуки как-то не разделял мнение Тошинори, но перечить не стал. Разок, может, и можно попробовать: только не пустая трата времени ли? Всё равно в конечном счёте они будут играть за разными инструментами. Бакуго поднялся со своей банкетки и медленно подошёл к фортепиано Изуку. Мидория бросил на него беглый взгляд, а сам подвинулся на банкетке в сторону, освобождая для него место — благо, она была достаточно длинная и с лёгкостью умещала на себе двух парней. Кацуки сел. Тошинори подошёл к ним и перелистнул ноты Изуку на прошлую страницу, указав на нужный отрывок мелодии. — Вот здесь, — сказал он с лёгкой хрипотцой в голосе и тут же прокашлялся. — Здесь ваши партии совпадают. Бакуго сыграет левой рукой, а Мидория, — он посмотрел на Изуку. — Мальчик мой, ты сыграешь правой. Поняли? Мидория неуверенно кивнул, а Кацуки только пробубнил что-то под нос, но Яги уже отошёл в сторону. — Тогда начинайте. На счёт три. Раз, два… На «три» оба парня вступили в игру. Кацуки не совсем понимал, зачем практиковать такой способ, но, кажется, он не был против. Его левая рука сама скользила по клавишам — Бакуго не обращал на неё внимания. Куда больше его интересовала его правая, в буквально нескольких сантиметрах от которой покоилась левая ладонь Изуку. Они сидели слишком близко: Кацуки даже мог почувствовать, как иногда они соприкасаются плечами и — даже разок — коленями, и Бакуго запоминал каждое касание. Это была словно игра без победителя и проигравшего, и Кацуки соревновался, гнался в этой гонке их пальцев по клавишам за ещё одним касанием, потому что, чёрт возьми, Кацуки было мало, но он все ещё не понимал, как работало это его отвратительное притяжение и почему сердце никак не хотело успокаиваться. Постепенно Кацуки стал прислушиваться и к игре Изуку. Он следил за его порхающей правой рукой, не смотря на свою. Она летала, и слова Изуку были заменены его нотами, и только сейчас, казалось, Кацуки слышал, что они говорят. Потому что он был уверен: Деку хотел донести ими до Бакуго что-то. Только… что именно? Чёрт возьми, это не было важно. Кацуки просто хотел слушать, как он играет. И хотел играть вместе с ним, чтобы их мелодии переплелись по-настоящему, как и их пальцы, и Бакуго уже чуть подвинул правую ладонь в сторону пальцев Мидории, как мелодия Изуку резко оборвалась, а Кацуки ещё машинально отыграл несколько аккордов и только потом опомнился. Его рука замерла. Обе его руки замерли. — Вот! — Тошинори хлопнул в ладоши. — Это уже намного, намного лучше! Я же говорил, что такой метод будет полезным! Яги ликовал, улыбавшись, и даже лицо Кацуки чуть расслабилось, но он всё равно был недоволен: если бы только их мелодия продлилась ещё несколько секунд… Бакуго почувствовал прикосновение к своему предплечью. Он повернул голову, и глаза его встретились с мягкой, искренней улыбкой Изуку. Мидория тоже был рад. Кацуки уже открыл было рот, чтобы одёрнуть Изуку и сказать ему не давить эту чёртову лыбу так сильно, но не мог выговорить ни слова. Но ему не нравилось смотреть на его счастливую рожу, нет. Просто слова почему-то застряли в горле, и Бакуго, почувствовав, как стремительно розовеют его уши, отвернулся к инструменту. Кацуки втайне желал, чтобы они сыграли так ещё раз, но Тошинори вдруг попросил его пересесть обратно за своё фортепиано. Бакуго нехотя повиновался: вообще, он хотел сделать вид, что ему уж очень противно было сидеть рядом с Изуку, да и он больше не мог вынести такой близости с ним, но вместо этого Кацуки выбирался из-за банкетки как можно медленнее, растягивая момент. Он сел за своё фортепиано. Сейчас ему, как ни странно, уже не хотелось играть на нём. Теперь они вновь заиграли своим привычным образом. Теперь Бакуго, кажется, начал прислушиваться к мелодии Изуку, при этом не обращая внимания на свою. И Тошинори заметил это. Он усмехнулся про себя. Для учителя всё было слишком очевидно. Что ж, однако, происходящее только радовало его: ведь его выбор оправдал себя. Трудная задача уже не была такой неразрешимой. Домой они возвращались снова компанией из четверых человек, и это уже вошло в привычку: Бакуго даже больше не перечил и не отнекивался, а всегда шёл с Эйджиро, Очако и Мидорией. И глупо это было: ведь среди них был только один немой, но молчали при этом оба. Обычно разговаривал и шутил Киришима, а Урарака его дополняла и редко — переводила жесты Изуку. Мидория всё ещё не решался идти рядом с Кацуки, и последнего это раздражало. А Очако всё замечала. Она замечала очень многое: и перемены в Изуку, и в Кацуки. Очако печалило, когда Мидория снова, в который раз печатал ей сообщения о его новом напарнике, и Урарака ничего не могла поделать со своими глупыми чувствами. Почему она так ревнует своего друга? Почему ей так не хочется, чтобы Бакуго снова пошёл домой с их компанией, по дороге зайдя в кафе? Почему ей хочется бросить свои занятия скрипкой и научиться игре на фортепиано, только чтобы сыграть вместе с Изуку, как это делает Бакуго? Урарака видела, что Кацуки, на самом-то деле, был не таким уж и плохим парнем, как и говорил Киришима. Вот только с каждым днём отношение к нему не менялось, как бы Очако не старалась и не работала над собой. Всё дело было не в Кацуки, а в ней. Кажется, девушка никогда не сможет по-настоящему подружиться с ним только из-за собственных странных чувств. И это удручало Урараку. Всё ведь становилось только лучше, разве не так? И пока их общение и дружба крепчали, Очако только понимала, как всё сильнее желает, чтобы Кацуки, как в тот первый день, прошёл мимо них и больше никогда не общался ни с ней, ни с Деку. — Так ты на скрипке играешь, да, Урарака? — как-то спросил Киришима, когда они уже подходили к станции метро. — Да… — ответила Очако, перепрыгивая очередную лужу; начались апрельские дождливые дни. — Мы так и познакомились с Деку. Я играла на скрипке, он на фортепиано, ну и… — Прекрати, — оборвал девушку Кацуки, впервые за долгое время подав голос. — Ч-что? — не поняла Урарака, заикнувшись. — Звать его так. Это только моё прозвище, — надменно ответил Бакуго, посмотрев в сторону Изуку, который слегка покраснел. Очако всё-таки наступила в лужу, испачкав ботинки. Она надула губы. — Если ты его придумал, это не значит, что только ты им можешь пользоваться, — возразила она, будто бы попытавшись оправдаться перед ним. — Не тебе решать, — хмуро протянул Кацуки. — Всё равно Деку нравится, только когда я называю его так, — выдал он с лёгкой полуухмылкой. Мидория покраснел ещё больше, замахав протестующе руками, а Очако странно глянула в сторону Изуку: — Неужели это так… Деку? Изуку ещё пуще замотал головой, Эйджиро рассмеялся, а Кацуки лишь с самодовольным лицом добавил: — Молчание — знак согласия. Один-ноль, круглолицая. Урарака только закатила глаза. Кацуки всё-таки был ужасным собственником. Но это было ещё не самое плохое. Очако печалило больше то, что, кажется, Мидории, как бы сильно он не размахивал руками, отрицая, это нравилось. И его пылающее краской лицо говорило само за себя.