Mute

На следующей станции Бакуго сразу же вышел и, ругаясь на всё подряд и пугая этим мимо проходящих людей, сел в обратном направлении. Дома он оказался довольно скоро. Но он не сразу же сел за фортепиано, разучивать ноты, как обычно, нет — вместо этого он сидел вместе со своим телефоном и ждал ответа Изуку на его сообщения. Я: Эй, какого хрена это было? Чёртов грёбанный Деку: Эм, ты о чём? Я: Ты назвал меня «КАЧЧАН»! Я: ТЫ ГОВОРИЛ! ТЫ НАЗВАЛ МЕНЯ! ТАКИМ ДУРАЦКИМ ИМЕНЕМ!!! Бакуго даже не знал, что его бесило больше: то, что Деку, оказывается умеет говорить; то, что Кацуки, наверное, с ума сходит — или, если всё-таки не сходит, то почему Деку назвал его таким идиотским прозвищем?! Чёртов грёбанный Деку: Что? Ты, наверное, ошибаешься, я же не могу говорить… Значит, у Кацуки всё-таки что-то не в порядке со слухом? Чёртов грёбанный Деку: Но «Каччан» звучит так мило! Если это было мило, Кацуки готов был вмазать Изуку по лицу. Хотя эту несчастную рожу было немного жалко: тогда он мог бы вмазать себе. Чёртов грёбанный Деку: Я запишу тебя так. Я: Только посмей, недоносок! Кацуки разозлился и готов был бросить телефон об стенку — и вместе с этим чувствовал, как горело его лицо. Бакуго запустил руку в волосы и раздражённо выдохнул. Конечно, он дал Изуку прозвище — так почему бы и Мидории не проделать то же самое? Но эти справедливые мысли стремительно были перебиты: Кацуки просто не мог такого вытерпеть! Он решил, что завтра же первым делом отберет у Деку телефон и изменит своё имя в его списке контактов. И пусть Изуку будет отбрыкиваться, Бакуго всё равно: никаким «Каччаном» он никогда-никогда не будет! Кацуки отложил телефон и сел за фортепиано, отчаянно пытавшись сосредоточиться на нотах и играть исправно, но всё было тщётно. Раньше он часто слышал про весеннюю лихорадку; и он был уверен, что его точно не коснётся такая глупость, как обычных смертных. При любом упоминании о таком явлении он либо морщил нос, либо надменно насмехался: теперь, кажется, он понимал, что имели в виду другие люди. Кацуки действительно заразился апрелем, и эта болезнь его мучала и делала счастливым одновременно. И Бакуго не понимал, как такое могло с ним произойти. Сегодня перед сном Изуку в первый раз не пожелал ему «Спокойной ночи». Кацуки, конечно, плевал на этот факт… Нет, на самом деле Бакуго чуть ли не обиделся и засыпал крайне паршиво, до последнего ожидая от него сообщения. На утро ничего нового в их диалоге так и не появилось. Кацуки вздохнул. Он отчаянно убеждал себя, что не становился зависимым от чёртового-грёбанного-Деку. Собравшись, и, как всегда наслушавшись упрёков любящей матери, Бакуго выскочил из дома и поплёлся к метро. Дождя не было: на водной глади едва подсохших луж дрожали лепестки сакуры. Точно. Начался сезон цветения. Дни летели так быстро, что Бакуго даже не заметил, как деревья стали покрываться розовыми лепестками. Но Кацуки они не волновали: все его мысли были заняты тем, чтобы побыстрее дойти до станции; а там, встретив Деку, хорошенько ему наподдать. За неотправленные сообщения. И «Каччана». И за то, что он с ним натворил. Ведь в его ненормальном и бешеном ритме сердца был виноват именно он. Кацуки прислонился к каменной стене, засунув руки в карманы брюк. Он прикрыл глаза, игнорируя шум и гомон людей. Тогда, вчера, ему же не могло показаться, верно? Бакуго точно был в здравом рассудке… Неужели эта несносная лихорадка так затуманила его разум? Изуку не мог этого сказать. Он был немым. Немым ли? Кацуки потряс головой, отгоняя прочь глупые мысли. Скоро Деку уже должен был подойти к станции… Кацуки мельком взглянул на часы и ужаснулся: они уже порядком опаздывают! Где несёт этого придурка? Бакуго достал телефон и уже было занес палец над кнопкой вызова, но выругался, опомнившись. Деку не мог ответить на его звонок; всё же, иногда его неполноценность конкретно бесила Кацуки. Бакуго больше не мог ждать, и, отойдя от стенки, решительно направился к подходящему поезду, на ходу заскочив в вагон. Пусть их опоздание висит на совести Деку: сам он ещё надеялся, что вовремя подойдёт на занятия. И с недовольными чувствами Кацуки поехал на репетицию один. Настроение его всё мрачнело и мрачнело, словно тучи на грязно-весеннем небосклоне, постепенно покрывая его тёмными пятнами. Добравшись до музыкальной академии, Кацуки сбросил куртку и тяжелым шагом последовал в кабинет. Он проверил время: Кацуки так и знал, что небольшой задержки ему было не избежать. И парень даже не успел переступить порог, как на него с лёту наехал Тошинори, буквально врезаясь в парня и чуть ли не сбивая его с ног. Бакуго открыл было рот, но Яги резко схватил его за плечо, очень тревожно смотря на Кацуки. — Ты вовремя, юный Бакуго, я только собирался отъезжать, — чётко проговорил он. — Мидория сегодня не сможет прийти на репетицию… — Почему? — рыкнул Кацуки, грубо прервав Тошинори, и в груди его что-то болезненно заныло. — Он в больнице, — серьёзно ответил Яги. Он перехватил свою куртку в другую руку, и движение его было несколько торопливое. — Сегодня его должны выписать, но к репетиции Мидория уже не подоспеет. — Что? — Кацуки прослушал последнюю фразу, и в голове его что-то билось, и мир сузился только до одной точки, до одной мысли, до одного вопроса из трёх букв. — Я должен наведаться к нему, а ты пока можешь порепетировать один, но… — начал Тошинори. — Нет! — резко заявил Бакуго, чуть ли не выкрикивая протест учителю в лицо. — Я иду к нему! Тошинори слабо улыбнулся и потрепал Кацуки по волосам свободной рукой. — Я так и знал, что ты захочешь поехать со мной, мальчик мой. Пойдём. Яги нетвёрдой рукой направил его за дверь, а сам прикрыл её и запер на ключ. Он повёл Кацуки, пребывающего в полном недоумении, на выход из здания, и усадил в свою легковую машину. Она была устаревшей модели, да и выглядела довольно потасканной. Бакуго устроился на переднем сиденье рядом с Тошинори. Множество вопросов роились у Кацуки в голове, но Яги мог рассказать немногое: — Мне только что позвонила мать Изуку и сообщила, что вчера ночью его увезли в больницу, а поэтому он не сможет явиться на репетицию. Она дала мне адрес. К сожалению, это всё, что я знаю… Не беспокойся так, юный Бакуго, скоро мы будем там и всё обязательно выясним. Бакуго лишь с хмурым выражением лица уставился в окно, подперев подбородок рукой. Пальцы его второй руки нервно отыгрывались на ноге, будто бы инстинктивно давили на клавиши. Ожидание в вечных пробках показалось ему вечностью, но любая поездка рано или поздно подходит к концу, а потому, когда Кацуки с учителем подъехали к месту назначения, они тут же поторопились зайти в городскую больницу. Внутри, прямо возле входа их тут же встретила Инко Мидория, которая, увидев в сопровождении Тошинори ещё одного человека, удивилась. Она ожидала, что он подъедет один. — Здравствуйте, — Тошинори поклонился и ударил Кацуки сзади по спине. Бакуго тоже был вынужден склонить  голову в знак приличия, сцепив зубы. — А… Вы не одни? — Инко прижала руку к груди. — Это Кацуки Бакуго, — представил Тошинори своего спутника. — Он играет в дуэте с вашим сыном. Хороший парень! Бакуго поморщился, когда Тошинори уже в который раз ударил его — теперь уже шутливо по макушке. У его учителя были какие-то нездоровые методы обучения. — Ах, так вот, о ком мне мой Изуку рассказывает всё время, — тепло улыбнулась женщина, и Бакуго чуть смутился ее пристального, изучающего взгляда. — Пойдёмте, он как раз уже проснулся… Инко повела их на верхний этаж, где находилась временная палата Изуку. В больнице терпко пахло медикаментами, а угрюмые лица медперсонала только в который раз убеждали Кацуки, что быть больным совершенно не весело, как он считал когда-то в детстве. Походка у Мидории-сан была торопливая, вразвалочку. Несмотря на её довольно спокойный вид, она то и дело сжимала в пальцах свой носовой платок, иногда поднося его к лицу. — Моему Изуку стало плохо вчера ночью, — тихо поведала Инко, когда они шли через полупустующий коридор. — У него проблемы с сердцем. Увезли уже на скорой… Потом, вроде, сказали, что ничего серьёзного, что скоро его выпишут, но мне до сих пор как-то не по себе. Тошинори слушал ее с непроницаемым выражением лица, задумавшись о чём-то, а Бакуго шёл рядом, хмуро уставившись в пол. Они дошли до палаты. — Бакуго! — донёсся до Кацуки знакомый голос, и он поднял глаза. Первое, что он увидел — это чьи-то уложенные ярко-красные волосы и широкую улыбку во все зубы. Всё ясно. Или несовсем — что тут забыл Киришима? — Ой, Тошинори-сан! — виновато усмехнувшись, добавил Эйджиро. — Здравствуйте! — Потише, — дернула его Урарака, сидящая по другую сторону койки от него. — Не надо так громко. Человека на самой койке за Ураракой видно не было, но Кацуки уже знал, чья туша валялась на этой постели. — День добрый, — вежливо поздоровался Тошинори, входя в палату, следом за ним — Бакуго, а Инко зашла самой последней, пропуская «гостей» вперёд. — Как Мидория? — Здоров, вроде как, — Эйджиро почесал затылок и прикрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Пройдя дальше в палату, Кацуки увидел и самого Изуку. Тот полулежа-полусидя расположился на койке, приветливо приподняв уголки губ. И только Мидория увидел Кацуки, так сразу же чуть отвернул голову и смущённо опустил глаза, и Бакуго почему-то такая его реакция удовлетворила. При виде этого недоноска в полне нормальном состоянии его хмурое настроение немного поубавилось, но Бакуго недовольно скосил глаза на Эйджиро. И первое, что он сказал, было не приветствие: — Почему ты здесь? — грубовато спросил Бакуго; кажется, для Кацуки уже вошло в привычку интересоваться, какого дьявола Эйджиро всегда попадает туда, куда не надо. Нет, серьезно: если Киришима здесь, почему он ничего не сказал Кацуки о том, что Изуку попал в больницу? — Я сказала ему, что Деку в больнице, — ответила за парня Урарака, с непонятным вызовом глядя на Кацуки. — И мы вместе пришли его проведать. — С черта ли мне не сказали? — буркнул Кацуки. — А мы думали, ты уже знал. Вряд ли бы ты пришёл… Тебе ведь фортепиано важнее, разве нет? — Очако была почему-то негативно настроена против Кацуки, и все присутствующие в палате это заметили. — Нет-нет, юный Бакуго очень заботится о Мидории, — в разговор встрял Тошинори. Инко приложила ладонь к губам. — Он сам вызвался поехать со мной. Кацуки подошёл ближе к койке со стороны Киришимы и, упрямо не обращая внимания на Урараку, изучающе посмотрел на Изуку. Выглядел и правда здоровым, как и сказал Киришима. Если, конечно, не считать его инвалидности, как выражался Кацуки. Мидория, в свою очередь, смотрел куда угодно, только не на Кацуки, и Бакуго уже хотел сказать что-то нелестное по этому поводу, как дверь палаты распахнулась снова. — Простите, что прерываю вас, — в помещение зашёл пожилой мужчина, придерживая какие-то бумаги и справки. Он остановился около койки Мидории и повернулся к Инко. — Хотел всего лишь сказать, что анализы дали хорошие результаты. Изуку может идти домой, только ему требуется обязательный отдых. Я Вам уже рассказывал. Инко рассыпалась в благодарностях доктору, а Эйджиро радостно поднял большой палец вверх. — Тогда Изуку, может, еще успеет порепетировать на пианино! Доктор настороженно посмотрел в его сторону. — Боюсь, что нет. В ближайшее время ему лучше не нагружать себя. — Как нет? — испуганно пискнула Очако. — Да-да, конечно, мы поняли, — Инко низко поклонилась. — Спасибо… Доктор покинул палату, и Кацуки недоумевал: это как получается, их совместные репетиции придётся отложить? Бакуго однозначно был против! К Киришиме подошёл Тошинори и, попросив его выйти на несколько секунд, удалился с ним следом из палаты, а Инко уже ушла за доктором. Кацуки присел на место Эйджиро. Изуку что-то показал ему на языке жестов и попросил Очако передать парню, а та, всё ещё недовольно дуясь в сторону Кацуки, перевела: — Он сказал, что завтра пойдёт на репетицию, — как-то разочарованно протянула Урарака и добавила от себя, обеспокоенно смотря на Мидорию и погладив его по руке: — А лучше бы отдохнул дома, Деку, доктор же говорил тебе беречь себя… — У нас нет на это времени, — грубо ответил ей Кацуки, прожигая руку Урараки взглядом. — Деку обязан репетировать. И, — он хмыкнул и скрестил руки на груди. — Убери от него свои лапы, круглолицая. — Деку не твоя собственность, Бакуго, — ответила Очако, но руку быстро спрятала и слегка покраснела. Изуку поспешно замахал руками, лишь бы только разрядить обстановку — но этого он, к сожалению, делать не умел, а Киришимы поблизости не было. Бакуго мельком взглянул на дверь. Что Тошинори было нужно от него? — Лучше отлежись завтра! — по-быстрому добавила Очако. — Правда, я же беспокоюсь о тебе… — С ним всё нормально. Ты не слышала, что доктор сказал? — рыкнул Бакуго, оскалившись. — Деку будет репетировать. Вместе со мной. Он обещал мне стараться! — он взглянул на Изуку, и тот смущённо кивнул, вспомнив их самый первый день репетиции. Урарака устало вздохнула. Как же Изуку не понимал? Она правда за него волновалась, но ему, кажется, было всё равно. И на неё, и на себя. Изуку наивно велся на уловки Кацуки… Да что же с ним, в самом деле, такое? Очако сжала спрятанную руку в кулак и до боли впилась ногтями в кожу. Раньше Изуку всегда слушал её советы; раньше Изуку всегда принимал во внимание её заботу; раньше, до этого апреля, Изуку был другим. Раньше, пока не появился Бакуго Кацуки. — Мы обязательно выиграем. И если бы Очако Урарака только могла, она бы сделала так, чтобы этого апреля никогда не существовало. Потому что его она тоже запомнила на всю жизнь — и одновременно с этим мечтала забыть навсегда.