Mute

Изуку Мидория был похож на Весну. С его кудрявыми волосами, неряшливо вьющимися во все стороны, зелёными, как первые ростки на деревьях. С его огромными, блестящими глазами, травяными — обладающими таким красноречием, каким не могли обладать ни одни губы. С его нелепой россыпью веснушек на щеках, которые приподнимались каждый раз, когда он улыбался, когда смеялся — беззвучно, но у Кацуки почему-то каждый раз замирало сердце, когда он слышал его смех, который так и не доносился до него, будто бы все звуки замирали во времени. И если даже Бакуго и правда не мог услышать его смех — он точно мог его осязать — потому что этот его чертов мнимый смех искристыми покалываниями полз вверх по позвоночнику, порхал грёбанными бабочками где-то в животе и неприятно-дразнящим теплом разливался по ладоням. В последнее время он стал чаще так «смеяться» — Бакуго бы соврал, если бы сказал, что ему было всё равно; потому что он не мог проконтролировать свою ответную улыбку. Она всегда появлялась сама собой, — и Кацуки уже осознавал это слишком поздно; поздно, чтобы притвориться, что Деку никогда не вызывал у него никаких чувств, кроме жалости, отвращения и пренебрежения. Он был похож на Весну. И будто бы был рожден для Апреля, чтобы, игнорируя все остальные месяцы, так и остаться в нём. Жаль, что Кацуки Бакуго не мог остановить смену времён года, — только его Лето в Апреле тогда так и осталось на давно забытых нотах фортепиано. На следующий день, когда Изуку уже был благополучно выписан из больницы, он, как и обещал, пошёл на репетицию. Весь день — снова прохладный апрельский дождь, испачканные ботинки и рапсодия, звучащая в унисон. Кацуки всё-таки отобрал его телефон. Через пару минут он вернул его обратно. Мидория заметил, что его «Каччан» в контактах так и не было изменено. Они много разучивали, и страницы нот постепенно перевалили за середину, а затем и вовсе подползли к концу. Листы очень не хотелось переворачивать. Хотелось, чтобы мелодия осталась где-то в середине, в самых ярких кульминационных строках. Бакуго уже не нравилось репетировать её одному дома, после занятий, но от этого было никуда не деться. Тошинори увеличивал нагрузку, не давая ребятам расслабляться и радоваться тому, что, кажется, у них получалось произведение слишком хорошо. А сам не без тайного восхищения наблюдал за ними: если они в заданном ключе доведут работу до конца, им суждено призовое место. — До завтра! — помахал ребятам Яги и поднял большой палец вверх. — Дома порепетируйте ещё! Изуку улыбнулся и поклонился, закидывая рюкзак на плечи и выходя из кабинета, следом за ним — Бакуго, который ему чуть ли не в шею дышал, поторапливаясь выскользнуть из помещения поскорее и закрыть дверь. Они прошли пару шагов синхронно, и Кацуки грубовато перехватил запястье Изуку, вынуждая того замереть и полуобернуться, вопросительно глазея на Бакуго. Тот сжал пальцы сильнее. — Деку, я не хочу, чтобы ты сдох по дороге домой. Я провожу тебя сегодня, — под «сегодня» Кацуки имел в виду «каждый чёрт возьми вечер с того дурацкого дня, как ты попал в больницу». И Кацуки, как он убеждал себя, всё ещё не волновался за него, а Изуку — ну, как его глупая голова может понять подобный жест? Будто бы Бакуго сам понимал, что им двигало! Мидория кивнул и отвёл глаза, а Кацуки цокнул и нехотя отпустил его запястье, и прошло ещё несколько затянутых секунд бездействия, и Бакуго недовольно буркнул, чтобы «он не стоял столбом и поторапливался». Изуку отвернулся обратно и быстрым шагом засеменил по коридору, а Кацуки поравнялся с ним. Они шли вместе, бок о бок. Мидория — больше не плёлся неуверенно позади, Бакуго — больше не горел желанием гнаться вперёд. Ребята заскочили в раздевалку, затем вышли на улицу. Сегодня они снова шли вдвоём, без своих спутников. И это не могло не радовать Бакуго, как бы он не отрицал свои эмоции. Они шли, перепрыгивая через лужи, которые день ото дня не уменьшались. Небо было хмурое, но Бакуго не обращал на него внимания, поспевая за красными ботинками, которые почему-то стали всё резвее перепрыгивать через лужи. Бакуго пыхтел и кричал ему притормозить, но Изуку только больше раззадорился, и до метро они снова добрались бегом, превратив обычную недопрогулку в очередную гонку. Кацуки сильно разозлился, когда добрался до станции первым не он. Бакуго выловил этого несносного Деку около турникета, хватая за край куртки, но тот повернулся к нему, счастливо улыбавшись, и Кацуки чертыхнулся. Опять эти его уловки, которые Кацуки просто не мог выносить, потому что постоянно на них вёлся. Бакуго сцепил зубы, стараясь подавить улыбку, и отпустил куртку Изуку. — За нами люди, проходи уже. Изуку повозился с карточкой и зашёл в метро, Кацуки последовал за ним. Они сели в вагон метро, затем — сделали пересадку. Двери открылись: Бакуго вспомнилось это «Каччан», которое прочно засело в его голове. Хотел бы он услышать это прозвище снова? Возможно. Бакуго помотал головой, разыскивая прищуренным взглядом Деку в толпе выходящих людей и следуя за ним. Когда они вышли на улицу, тучи сгустились, и зря Кацуки не следил за погодой, потому что капли, мелко-мелко ударившие его по лицу, заставили парня поморщиться и потянуться за своей сумкой — и обнаружить, что зонта в ней не оказалось. — Проклятье, — буркнул Бакуго и отпустил сумку, перекинув через плечо. — Я оставил зонт в академии. Эй, Деку, ты… Изуку ошарашенно уставился на него, хлопая глазами и смахнув рукой капли с лица, а затем — медленно развёл руками. — …Только не говори, что ты тоже забыл зонт, — медленно выговорил Кацуки. Конечно, по иронии, Изуку этого сказать не мог. В эту же секунду по небу пронёсся раскат грома, и дождь, до этого только накрапывающий, резко перешёл в сильный ливень. Отлично. Просто очаровательно. Бакуго в сердцах топнул и сжал кулаки. — Тогда бежим, идиот! — заорал Кацуки, резко и торопливо пихая Мидорию в бок. Тот будто бы оживился и побежал прямо по огромным глубоким лужам, количество которых по мере продвижения к дому Изуку только увеличивалось и увеличивалось, а все грязные брызги из-под ботинков Мидории так и норовили попасть на брюки Кацуки. И Бакуго такое положение дел совершенно не нравилось, потому как ему ещё нужно было возвращаться этой же дорогой обратно — бросить Изуку и повернуть обратно Кацуки не мог. Он просто обязан был проследить, чтобы этот хилый инвалид добрался до дома в сохранности. Тогда Кацуки решился на отчаянный (для него) шаг, и он даже не понимал, как такое могло прийти ему в голову, и не осознавал, откуда возникло это странное желание, но Бакуго резко нырнул вперёд — и крепко вцепился в ладонь Мидории своей. Сквозь пелену дождя Бакуго заметил, как парень рядом слегка смутился. Кацуки ухмыльнулся на край губ. И всё-таки, держать его за слегка холодную ладонь было намного лучше, чем за запястье через ткань или за край куртки. Бакуго знал, что его собственные пальцы были чуть шершавыми из-за постоянной игры на фортепиано, вот только, как ни странно, у Изуку пальцы были напротив — гладкие, совсем не грубые, тонкие и чертовски приятные. И они бежали, вместе перепрыгивая через весенние лужи, вместе несясь по направлению ветра, обгоняя его, вместе подстраиваясь под ритм сердец и шагов друг друга, вместе, вместе, вместе. Бакуго промок до нитки, а пряди волос липли к лицу, закрывая обзор, но ему так нравился этот чертов апрельский дождь, что он хотел бы, чтобы эти холодные капли так и продолжали разбиваться о их соединенные руки, грея всё сильнее. Но всё кончается — не дождь, правда — закончились объятия их ладоней, когда Изуку ступил на крыльцо своего дома. Он нажал на звонок, и дверь им открыла уже знакомая Бакуго мать Изуку, которая, увидев ребят, сдавленно охнула и воскликнула: — Изуку, милый, заходи скорее! — она перевела взгляд на Кацуки и протянула к нему руку. — И ты, Кацуки, заходи, не стой под дождем! Изуку шмыгнул за дверь, а Кацуки потоптался на месте, засунув руки в карманы. — Я только проводил, мне идти надо, — ответил он, но Инко решительно уперла руки в бока. — Куда ты пойдешь под таким ливнем? Зайди, не бойся, хоть переждешь немного, обогреешься! Кацуки уже хотел было возразить, что, во-первых, он ничего не боялся — это ему-то бояться?, а во-вторых — он и так согрелся до того, что аж кончики ушей горели от внутреннего пламени, но признаваться он в этом, конечно, не собирался; а затем Кацуки перехватил молящий взгляд Изуку, который очевидно очень-очень хотел, чтобы Бакуго зашёл к ним в гости. Кацуки сдался. — Ладно, — хмыкнул и заскочил в дом, а Инко быстро закрыла дверь, чтобы ливень не затопил их прихожую, и пропустила Кацуки внутрь. Она встревоженно оглядывала обоих парней, приложив руку к сердцу и качая головой. — Господи, как же вы промокли-то… И неудивительно под таким дождём… Ах, Изуку, разве ты не брал зонтик? — укоризненно спросила Инко, тем временем трогая вымокшие волосы сына. Изуку с крайне виноватым видом показал ей что-то на языке жестов, и та, немного подумав, тоже показала ему несколько в ответ. Кацуки нахмурился: вот и о чём там они? — Растяпы, — вслух заключила Инко, но добродушно улыбнулась, глядя на Кацуки. — Вот как так можно?.. Ладно, скорее идите в ванную и высушитесь, а я пока вам чай поставлю. Инко выглядела, как самая обыкновенная мама: она была слегка располневшей женщиной в возрасте с наскоро сделанной прической, добрыми глазами с морщинками по краям; и в ее движениях читалась та самая материнская доброта и нежность, когда Инко заботливо поглаживала Изуку по плечу и приговаривала заученные временем упреки. Кацуки не чувствовал себя неловко или типа того, ведь ему такие эмоции не присущи в принципе, только вот любопытные взгляды Инко и та самая ему вспомнившаяся фраза: «Ах, так вот, о ком мне мой Изуку рассказывает всё время», — заставила его нервно оглядывать помещение в попытках отвлечения мыслей и слегка сжать кулаки. — Раздевайтесь, разувайтесь, — бормотала Инко, торопливо ходя по дому из комнаты в комнату, и ребята последовали её просьбе. Затем женщина вынесла полотенца и буквально впихнула их своему сыну в руки, лепеча: — Вот, покажи своему гостю, где ванная, обсушите обязательно волосы, а то ещё простудитесь, мало ли… Изуку, тебе вообще нельзя было под такой ливень и без зонта, горе ты моё, я же предупреждала, врач же объяснял… Изуку помотал головой, и Инко снисходительно глянула на него, а затем погладила по плечу и отправила в ванную, Кацуки же двинулся тоже туда. Мидория разделил два полотенца, одно — дал Бакуго, второе — взял себе. Кацуки перекинул своё полотенце через плечо, как-то странно смотря на Изуку, но тот, казалось, не замечал ничего, разматывая полотенце. Мидория присел на край ванной, борты которой были достаточно широкими, выложенные декоративной плиткой — и принялся было вытирать свои волосы, как его руки тут же перехватил Кацуки. Изуку даже и заметить не успел, как он оказался подле него, сидящий напротив и серьёзно осматривающий его волосы. Бакуго они гипнотизировали — как и тогда, когда он потрогал их в метро, как и тогда, когда всегда — а то-есть на их ежедневных репетициях за фортепиано, где от глупого образа Изуку только и видно было, что эти волосы. Кацуки медленно перехватил полотенце из его рук. Изуку даже и не сопротивлялся. Мидория зачарованно следил за его движениями, глаза его чуть помутнились. Кацуки же, недовольно фыркнув, сам начал бережно вытирать волосы Изуку. — Если и правда заболеешь, как мать сказала, — буркнул он тихо. — Приду к тебе домой и разберусь с тобой, Деку. Уж теперь-то я знаю, где ты живешь, — наигранно-угрожающе протянул он, а Изуку сглотнул. Кацуки особо сильно начал натирать его волосы в районе висков, и Изуку оставалось только болезненно морщиться и смешно дуть щёки, и Бакуго еле сдерживал ухмылку, придвигаясь к нему ближе. Наконец, Кацуки результатом был более или менее удовлетворён, а потому постепенно прекратил тереть его голову полотенцем, и движения его всё замедливались. Кацуки уставился на Изуку, и видел, как тот облизывает пересохшие губы рефлекторно, и как мучительно краснеет, и Бакуго его лицо казалось ну слишком-невообразимо-запрещённо милым, а потому он переместил свою ладонь с полотенца на его щёку — мягкую, чёрт возьми, как и весь Изуку, кажется, и погладил её большим пальцем. И Мидория будто бы ластился к его ласкам, и сам уже легонько коснулся его запястья своими пальцами, а Кацуки только придвинулся ещё ближе, и он был уверен, что Изуку сейчас чувствует то самое дико и яро колотившее в сердце — ещё, ещё ближе… — Ребята, чай готов! А вы… Бакуго даже не успел подумать о том, как же его бесило, что весь мир, наверное, был против него — иначе какого хрена ему помешали уже во второй грёбанный раз? Кацуки только резко отпрянул от Изуку, как от огня, отпуская его тёплую от жара внутри щёку, а тот только заторможенно похлопал глазами. Инко застыла в дверях. — Ах, это, — она смущенно улыбнулась, прямо точь-в-точь, как Изуку. — Прости-и, Изуку, но дверь всё-таки надо закрывать… Кацуки, ты чего не высушился? Давай, а то вдруг простудишься тоже, никто не застрахован… — всё тише бубнила она. Женщина со смятенными чувствами поскорее скрылась, а Изуку пристыженно прикрыл лицо руками, а затем и вовсе выбежал из ванной. А вот Бакуго только злился. Этот гнев за испорченный момент с Изуку, который он так долго ждал снова, заполнил его тело до кончиков пальцев и готов был выйти наружу оглушительными взрывами-криками, но Кацуки сдержался. Кацуки умный. Он не будет огрызаться на мать Изуку и покажет себя с лучшей стороны: он стерпит, да, но как же раздражало-то неимоверно! Бакуго наскоро вытер голову своим полотенцем и, отбросив его на кафель ванной, вышел и прикрыл за собой дверь. Бакуго брёл наугад, но на кухню-таки заявился, где Инко уже ставила чашки, а Изуку помогал ей, старательно пряча взгляд. Женщина пригласила Бакуго за стол, и тот сел, хмуро косясь на Изуку, который расположился по правую сторону от него — правда, не потому, что сам захотел сесть рядом, а просто Инко заставила. Она же тем временем села напротив них и задумчиво крутила в руках маленькую чашечку, поглядывая на Бакуго. И такое внимание ему не то, что бы не нравилось: просто ему казалось, что сейчас к нему «прицениваются» — а то значит, что ему нужно вынужденно повышенно-вежливо вести себя с матерью Изуку, иначе та ещё заявит против его компании своему сыну. Впрочем, Кацуки-то вряд ли бы это остановило, да и Инко, кажется, снесла бы любые капризы Кацуки: смотрела уж как-то больно с восторгом в глазах. Она, так и не сделав ни глотка, опустила чашку на стол и сказала: — Так, ты же играешь с моим Изуку, да, Бакуго? — спросила она, и тот еле сдержался, чтобы не съязвить: она-то точно уже знала! К чему эти ненужные вводные вопросы? Бакуго буркнул какой-то положительный ответ, и Инко продолжила: — Я рада, что могу познакомиться с тобой поближе. Изуку рассказывал, что ты его провожал до станции, — она заправила выбившуюся прядку волос за ухо. — Как хорошо, что моему мальчику достался такой хороший человек! Кацуки чуть зарделся и раздражённо сказал: — Ничего такого, пустяки. Надо же держать глаз за этим недо… И-зу-ку, — выговорил Кацуки сквозь зубы, сжимая в руках чашку. Это имя далось ему нелегко, а его обладатель рядом прикрыл рот ладонью в смущении. Бакуго первый раз назвал Мидорию его настоящим именем. — Это верно, — по-доброму улыбнулась Инко. — Он такой рассеянный бывает, ну, думаю, с возрастом это пройдёт… А как тебе Изуку, Кацуки? Ты не считаешь его милым? Такой вопрос действительно застал Кацуки врасплох. Он поражённо уставился на Инко, а Изуку рядом засуетился ну очень сильно, и Бакуго чувствовал, как стремительно загораются его уши, а ладони на коленях потеют. — Э… Я… — язык Бакуго заплетался, что для него было так несвойственно и непривычно, и он снова начинал беситься. Но тут Кацуки почувствовал, как к его ладони невесомо прикоснулись чьи-то такие уже знакомые пальцы, а затем полностью накрыли ладонь, и Бакуго шумно выдохнул. Нет, серьёзно: ради таких жестов со стороны Изуку он был готов вытерпеть даже дурацкие вопросы его матери. — Я… не знаю, — буркнул он недовольно и отвёл взгляд, делая вид, что его очень интересует орнамент своей чашки с чаем, который он ещё так и не пробовал. — Какая разница? — Просто спросила, — с лёгкой насмешкой ответила женщина, и этот тон её голоса только больше раздражал и смущал Кацуки. Она немного помолчала, Бакуго поднял взгляд и увидел, что Инко что-то показывала Изуку жестами. Тот, убрав руку с ладоней Бакуго что-то махал ей в ответ — а она снова что-то показала, и тут Изуку чуть ли не подпрыгнул на месте, весь залился краской и спрятал лицо, отвернувшись от матери. Та посмеялась коротко, и Кацуки подумал: что же такое она могла сказать, на что Изуку настолько бурно отреагировал? Но Бакуго, впрочем, догадывался о сути её фраз, а потому ему стало вдруг резко ну совершенно ни капельки неинтересно, потому что его лицо теперь тоже горело под стать его глазам и щекам Изуку. Инко была хорошей матерью, вот только она не совсем до конца осознавала, как своими шутками и намеками ставит ребят ещё в более неудобное положение, порождая в будущем всё больше и больше неловких моментов между ними. Хотя относительно некоторых особо милых моментов с Деку Бакуго не был против, пусть они даже заставят чувствовать себя Кацуки полным идиотом. Чай был наскоро выпит, а Бакуго поспешил покинуть компанию с матерью Изуку, потому как ему уже правда нужно было бежать домой — за окном стояли сумерки. Он как-то скомканно попрощался с семьей Мидория да буркнул «пару ласковых» Деку на прощание, пока Инко не слышала — Изуку в который раз мило опустил глаза — а затем Бакуго стремительным вихрем вылетел из дома. Дождь уже кончился, и только брызги луж таки запачкали его несчастные брюки. Кацуки на это уже плевал как-то. Дома мать отругала его за задержку — но, узнав, что он гостил у Изуку, смягчилась немного, но всё равно упрямо грозилась кулаком. А Бакуго снова сел за своё фортепиано. Мелодия была счастливой и легкой. Сегодня Кацуки ещё раз захотелось сыграть его «Лето» Вивальди. И посреди весны эта летняя гроза из-под его пальцев звучала правильно. Живо, чувственно — и только теперь — по-настоящему прекрасно.