Mute

Это случилось слишком неожиданно. Они репетировали. В который раз их пальцы касались клавиш фортепиано, и монохром перед глазами Кацуки засиял самыми теплыми красками. Их не было видно. Их нельзя было увидеть за чёрно-белыми нотами — но можно было почувствовать. Ярко-зелёный — черт возьми, он буквально ощущал этот заразный, отталкивающе-притягательный и раздражающий до искр в пальцах и румянца на щеках, цвет. Раньше все его мелодии были под стать клавишам — четкими, идеальными, бесцветными. Пустыми — и вычурно-одинокими. И когда Бакуго только начал смотреть на фортепиано по-иному? Наверное, тогда, когда его взгляд поднялся чуть выше крышки инструмента, желая увидеть другого пианиста, отделенного от него не двумя инструментами; нет, и стена эта меж их сердцами была намного крепче, отгороженная молчанием. Смог ли всё-таки Кацуки Бакуго его услышать? Он не знал. Но, отбрасывая ноты, в его голове всё ещё крутилось это странное «Каччан», которое действительно не давало ему покоя. Изуку всё отрицал. Он только удивлялся, стоило Кацуки ещё раз завести разговор об этом: Мидория уверял его в сообщениях, что Бакуго, возможно, просто показалось, — но это грёбанное слово никак не вылетало из его памяти! И чертовски сложно было не думать об этом во время новых репетиций, сосредоточиться, наконец, на игре… Но Бакуго всё ещё обязан был выкладываться на полную. На их репетиции всё шло относительно неплохо: они разобрали произведение до конца и теперь нарабатывали технику. Кацуки не то, что бы хотел это признавать, но Мидория стал играть лучше; было видно, что он старался изо всех сил угнаться за Бакуго и подстроиться под темп его игры. И у него это хорошо получалось. Потому, что теперь Кацуки тоже подстраивался под его мелодию, сам этого не замечая. Замечал лишь Тошинори, но вслух, конечно, не говорил: «юный Бакуго точно не воспримет подобное, как похвалу», — с усмешкой думал он. Деку был никчемным, странным, ни на что не годным музыкантом. Деку всё ещё плохо играл, недостаточно занимаясь и медленно развивая свою технику. Деку был неполноценным идиотом, не в состоянии даже поговорить нормально, и чувства свои выражать он не умел, никогда не умел — всё лишь с помощью инструмента и заранее известных нот. Грёбанный Деку не был похож на остальных. И Бакуго не понимал, что, считая Изуку полной жалкой противоположностью себе, был похож на него слишком сильно: он тоже не умел выражать свои чувства — только не словами, а через фортепиано. А ещё Бакуго не понимал, почему мелодия Изуку рассыпалась в бессвязные звуки и вяло стихла. Пальцы Бакуго не успели остановиться, как по соседнему инструменту словно резко ударили, извлекая дикую какофонию — прямо как Кацуки вспылился в день их прослушивания — один из первоапрельских — и только теперь Кацуки замер. — Какого чёрта, Де… — силясь сделать голос менее встревоженным, начал было Кацуки, но Тошинори его перебил: — Мидория, мальчик мой! — Кацуки уловил в его голосе ноты ужаса и вскочил под стать учителю, который уже несся к соседнему инструменту, и Бакуго резво вскочил из-за банкетки. Да, это произошло неожиданно. В подобные моменты человек теряется и не может понять свои чувства, так и для Кацуки действительность размылась, и через затуманненое сознание воспринималась только одна мысль: Деку, черт возьми, взял и разлегся на клавишах. Ему плохо. Кацуки тоже. — Этот идиот придуривается? Нет. Фраза вырвалась у Бакуго приглушенно, но Тошинори даже не обратил внимания на его колкость. Оказавшись подле Изуку, Яги тут же осмотрел его: тот был без сознания. «Уснул?» — Кацуки стиснул зубы. От Деку и правда были сплошные проблемы. Одна из них прочно засела где-то в Бакуго, и он не понимал, откуда взялось это его сильное беспокойство, встревоженность — или как там вообще можно было назвать подобные мерзкие чувства по отношению к другому человеку, к самому никчемному и бесполезному? К самому-самому. Он и сам не заметил, как подбежал к нему близко, как пытался растормошить его, чтобы Деку очнулся и прекратил эти странные, ужасные чувства, которые Кацуки испытывал, потому что они скребли по нему изнутри, как по расстроенному фортепиано. Гребанный Деку! Разве… С ним…  Ведь всё будет хорошо, так? Чёрт. — Бакуго, позвони в скорую, — нервно сказал Тошинори и резко перехватил руки Кацуки. — Прекрати. У Мидории обморок.

***

Тихо. В этой части больницы время текло медленно, перекатываясь крупными ленивыми каплями по оконному стеклу. Его отражение в окне тусклое и еле заметное, но, приглянувшись внимательнее, Бакуго отвернулся. В коридоре болезненно светло, но на него давил мрак: неизвестности, неопределенности — или, скорее, его лица. Нет, Кацуки часто выглядел угрюмым и знал это, просто сейчас было по-другому. Он здесь уже давно сидел, шаркая ботинком по полу и бессмысленно уставившись попеременно то в окно, то в потолок. Деку тоже уже давно отдыхал в своей палате. Пока к нему не пускали. — Снова здравствуй, — Тошинори подошёл к нему, и Кацуки нахмурился: он выглядел слишком серьёзным. Яги вздохнул, словно не решаясь проговорить следующие слова, и сел на протертое сиденье рядом с учеником. — Что с Деку? — буркнул Кацуки вместо приветствия, смотря на него исподлобья. Яги кашлянул в кулак, вытирая кровь, и с протяжным «гм-мх» отвёл взгляд к окну. Кацуки рассердился, готовясь было высказать всё своё недовольство, накопленное долгим молчанием, но Тошинори снова прямо посмотрел на него. — Мне жаль, Бакуго, но Мидория больше не сможет с нами репетировать. Как и выступить на концерте. Теперь он останется в больнице… На время, конечно, но мы тут ничего не можем поделать. Кацуки сжал кулаки, спрятав глаза за челкой. — Теперь из-за этого… инва… — его голос дрогнул. — Деку. Всё провалилось? — Нет, не совсем так, — Тошинори покачал головой. — Вместо него выйдет твой друг, Киришима Эйджиро. Он уже согласился. — Он, — буркнул Кацуки. — С черта ли он согласился? Почему он? Почему не Деку? — Дерьмоволосый не учил наше произведение, он не сможет выступить со мной, — заявил уперто Кацуки, недовольный внезапно сложившимися обстоятельствами. — Бакуго, — взгляд учителя чуть смягчился, и он понимающе протянул руку к его голове, чтобы потрепать за волосы, но Кацуки резко увернулся, не давая и прикоснуться к себе. Яги поколебался и убрал руку, выдержав еще несколько секунд тишины. — Это невозможно. Я знал, что такое может произойти, а потому уже просил Киришиму немного поучить партию Мидории. Как оказалось, не зря. Кацуки отвернулся к окну. Он не этого ожидал. Он об этом даже и не думал: чтобы Деку-то мог кто-то заменить. Недели две-три назад Бакуго бы только радовался; за такое короткое время, казалось бы, его нутро сменило полярность, и Кацуки с отвращением это осознавал. Мало того, что Деку был немым, так ещё и теперь его слабое здоровье подкосило их планы, и, спрашивается, зачем он только сунул свой дурацкий веснушчатый нос на то прослушивание? Изуку всё испортил, Бакуго винил его и не находил тем временем себе места: точнее, сидел он и сидел, вот только совсем его беспокойство не убавилось. — Я так и знал, что Деку не место в дуэте, — огрызнулся Кацуки тихо. — Мне очень жаль, — повторил с напором Тошинори. — Вы с юным Мидорией… Он не закончил фразу, потому что Кацуки его перебил. — Плевать, — вдруг резко заявил он, подняв помрачневший взгляд на учителя. — Этот Деку всё равно бы в конечном счёте не дотянул до моей техники. Так даже лучше. Тошинори слабо улыбнулся. Он, конечно, всё хорошо понимал. К сожалению — к радости ли? Неважно: Яги не мог ничего изменить, хотя и предвидел, что с Мидорией может случиться подобное, потому как узнавал у Инко, что у мальчика было хрупкое здоровье. Изуку и правда с виду был угловат несколько, нескладен и щупловат, но упрямство в его глазах и та сила, метафорическая, в его пальцах переворачивали первое впечатление о нём с ног на голову. Изуку справится со своим недугом; и ему, с будто бы врожденным эффектом плацебо, лекарства были не нужны. У него даже появился стимул, вот только стимул-то этот сейчас сидел напротив Тошинори и всё больше путался в себе, ныряя глубже — когда ответ был на берегу. Но Бакуго сам должен был до него дойти. Даже если этот ответ стоил бы ему бесчисленные-бесконечные-несчетные лье под водой. — Кто знает? — загадочно протянул Тошинори. — И всё же, мальчик мой, тебе следует проведать Мидорию. К нему уже можно. — Мать твою, — Кацуки поднялся рывком, забывая обо всём нерадиво сказанном ранее. — Я и сам собирался! Где его палата? — спросил он с излишней встревоженностью. Непозволительной. Тошинори заметил. Учитель указал рукой; сказал «иди, Бакуго» и еще смотрел ему вслед, недолго — парень скрылся за поворотом слишком быстро. И всё же, то, что Изуку Мидория больше не сможет выступать — не суть, не так важно, ведь то, чего хотел добиться Яги, он уже получил. Если бы только апрель длился хоть немного дольше… Так проходили дни. Теперь уже по новой программе; Киришима изрядно занимался, нагоняя Бакуго и превозмогая себя, потому что сроки были слишком краткие. Но Эйджиро не жаловался; иногда подшучивал над Кацуки на репетициях, но тот упрямо молчал в ответ, иногда грубо огрызаясь и прося Эйджиро сконцентрироваться на игре. «Ладно, ладно, чувак, буду молчать, как Мидория: тебе же так больше нравится!», — весело отвечал парень, и тогда Бакуго уже не скупился на нелестные слова. После занятий теперь они уходили втроём, и Урарака продолжала провожать их, а затем — ехала в больницу, чтобы навестить и своего друга. Киришиме до этого с занятиями было совершенно некогда, за что он всегда виновато извинялся, а Кацуки… Кацуки по-началу не мог. Это было сложно. Но глупая круглолицая: и с чего бы ей снова и снова просить Кацуки изо всех сил сходить вместе с ней к Деку? Бакуго, конечно, дураком не был, он заметил перемены в девушке, но они, может, не были такими уж удивительными. Несчастья сближают людей, — их объединил один человек, и, сходив к Изуку, они могли возвращаться вместе из больницы обратно. Молча, правда. Всё ещё с некоторой долей неприязни друг к другу, которая агрессивно выливалась порою на Очако со стороны Кацуки, но Урарака не винила его. Она только сжимала свои кулаки в кармане куртки, да чуть грустнела во взгляде, чего Кацуки не замечал в темноте улиц. Урарака хотела для Изуку лучшего, и она, к ее огорчению, понимала, что именно ему было нужно. Или, скорее, кто. И, когда они с Кацуки заходили вместе в палату, она улыбалась искренне в ответ на улыбку, которая была адресована не ей. Только вот Кацуки, как она не старалась, ей было понять слишком сложно с его характером, как и совершенно невозможно понять было и предпочтения своего лучшего друга. Бакуго, проводя большее время с подругой Деку, теперь с недовольством стал понимать, что ему мало. Бакуго чувствовал себя иронично неполноценным, когда рядом с Изуку и ним была ещё и эта Урарака, которая лучше бы не знала языка жестов. Бакуго бесился. У неё было гораздо больше возможностей! Она могла нормально общаться с Деку. Каждый раз Кацуки мрачнел всё больше, когда они в очередной раз размахивали руками прямо перед его носом, и Бакуго с раздражением понимал: он, чёрт возьми, ужасно, до скрежета в зубах завидовал! Очако Урарака была намного ближе к Деку, чем он сам. Она и знала его дольше, и была всегда рядом, и, видя, как они улыбаются чему-то смешному вместе, Кацуки буквально горел. Но самое главное — Очако Урарака могла поговорить с ним вживую. Понять его. Бакуго не мог… Так просто, по-крайней мере, как она. Что ж, Кацуки был готов посоревноваться. В одну из репетиций, теперь уже с Киришимой, они остались в кабинете одни: Тошинори вышел по срочным делам. Кацуки не очень нравилось, когда учитель покидал их, потому что Киришима становился крайне болтливым и ещё более раздражающим, чем обычно. Так-то парень любил подшутить над Кацуки и толкнуть какие-нибудь вдохновляющие мужицкие речи к предстоящему конкурсу, но всё это благополучно пролетало мимо ушей Бакуго, который старательно заглушал его слова нотами фортепиано, но Эйджиро тогда только раззадоривался, и становилось ещё хуже. Сегодня же Эйджиро не начал ничего такого, просто хлопнул крышкой инструмента, и Кацуки насторожился. Тишина. Киришима неспеша поднялся с сидения, задвигая банкетку и, подходя ближе к своему фортепиано и облоктившись об него, с интересом смотрел на Бакуго. — Ну и че ты творишь? — рыкнул Кацуки, хмуро оглянув Эйджиро; его яркий цвет волос иногда мозолил глаза. — Эй, Бакуго, — начал Киришима растянуто, показушно. — А ведь я правду сказал тогда, на прослушивании! — Ты о чем, дерьмоволосый? — буркнул Кацуки. — Хватит нести чушь и садись за инстру… — О Мидории, — сказал Киришима. Бакуго резко замолчал. — И твоих шансах. Ведь он-то попал в дуэт, не так ли? — Эйджиро шутливо подмигнул. Кацуки насторожился. Да, этот идиот… Что-то говорил там о его шансах с Деку наравне с его шансами попасть в дуэт. Как глупо: но Эйджиро… мог быть прав? Бакуго с неудовольствием ощутил, как горят его ладони — и точно не от полётов по клавишам. «Ничего, только с твоей рожей у тебя с ним точно шансов нет. Их еще меньше, чем его — попасть в дуэт». «Так много думаешь о нем. Ты часом не влюбился, а, Бакуго?» Чёрт, нет. Киришима не может быть грёбанным чтецом мыслей или типа того, и все его слова тогда — трёп пустой, только почему-то засели в голове Кацуки. Это невозможно. Только не Бакуго. Нет, не так: только не в Деку. — Да расслабься ты! — Эйджиро хохотнул и отошёл от инструмента к своей сумке, прихватив ноты, перекинул её через плечо. — Но, честно, Бакуго: я не знал, что это было правдой, — протянул Эйджиро и широко улыбнулся, а Бакуго только поспешно заорал какие-то опровержения. — Мне пораньше уйти надо, — наскоро сказал Эйджиро и показал ему большой палец вверх. — Нет, серьёзно, чтобы сам Бакуго-то… — Проваливай уже! Бакуго ударил по клавишам, и Эйджиро со смешком скрылся, а Кацуки всё думал. Киришима просто нёс бред. Как тогда, так и сейчас. Но, кажется, всё становилось до боли очевидным. Бакуго так не хотел этого признавать. Апрель близился к своему концу. Сегодня, плевав на оставшееся время репетиции, Кацуки бросился в больницу, но при встрече снова не смог выдавить ни слова. Изуку смотрел на него в ожидании, сминая простынь нервно руками, а Бакуго всё наблюдал за его пальцами, и мысли, наконец, обревшие свою истину в словах, никак не могли быть донесены до Изуку. Тогда за окном небо было чистое, без апрельских серых туч. Мельком в голубизне неба появлялись лепестки цветущей сакуры; они улетали, подхваченные ветром. Бакуго выдохнул. Его руки. Кацуки высунул их из карманов; тогда, давно, Изуку использовал их. И теперь Бакуго, кажется, был уверен. Его главные слова просто должны были обрести иную форму голоса.