Mute

— Ребята, а вы знаете? — начала тихо Урарака, когда Бакуго и Киришима только вышли из дверей музыкальной академии. — Завтра О-Ханами. Фестиваль цветущей сакуры. — О-о, — Эйджиро удивился, и искра радости и предвкушения мелькнула в его глазах. — А ведь точно! Как всегда, в нашей префектуре так поздно. Обычно он в марте проходит, а у нас в апреле. — В конце апреля, — фыркнул Кацуки, шаркнув ногой и выжидательно уставившись на Урараку. Той стало немного не по себе от его надменного взгляда. — И что же ты этим хочешь сказать? Вздумала идти? — Конечно… — неуверенно протянула девушка, но тут же взяла себя в руки и продолжила уже более твёрдым голосом: — Я каждый год хожу на него! Я думала… — Очако заправила выбившуюся прядку волос за ухо и скосила взгляд. — Я хотела вас позвать. Вместе. — Это хорошая идея! — бодро поддержал её Киришима, а Кацуки сжал губы. Действительно ли идея была «хорошей»? Бакуго уже знал одну причину, по которой желание идти на фестиваль отпадало сразу же, и проницательный Эйджиро добавил, будто бы подхватывая мысли лучшего друга: — Но как же Мидория? Несправедливо будет не звать его с нами, а пойти он тоже не может, пока на больничном… — Эйджиро поник. Урарака слегка смутилась, но снова подняла взгляд. Очевидно, она уже думала об этом — как и оба парня сейчас. — Я знаю, — мягко произнесла Очако. — Я говорила об этом с Деку… Прошлые фестивали мы отмечали вместе, — между делом добавила девушка, и вид Кацуки после этих слов стал довольно ревностный. — Но он не хочет, чтобы мы лишались возможности насладиться цветущей сакурой из-за него! — Он и не виноват, — выдохнул Киришима, слегка улыбнувшись. — Да, естественно, — согласилась Очако, кивнув головой. — Но Деку очень хочет, чтобы мы пошли на фестиваль ради него. Смысла не идти, раз он не может, нет… На самом деле, Деку просто очень добрый и правда не хочет доставлять нам неудобств… — Урарака усмехнулась как-то невесело. Кому, как не ей, не знать, что не любит её просто-друг обременять людей; что приносит себя в самопожертвование ради счастья других; что не просто то было рациональное решение, а искреннее желание? — Раз так, то он прав, — пожал плечами Киришима, внимательно выслушав Очако. — Жалко, конечно… Но мы потом обязательно расскажем ему всё-всё, да, Урарака? Очако помолчала, выжидая несколько секунд, а затем с коротким «ага» улыбнулась и прикрыла глаза. — Это просто глупость, — буркнул Кацуки, который не то, чтобы праздность не любил — хотя и это имеет место быть в его характере, а так… Разве вместо этого не лучше бы было провести время с пользой? Сходить в больницу, например. Но вместо этого он добавил: — У нас скоро выступление. Нам не до чёртовой сакуры. — Заниматься — это, конечно, хорошо, юный Бакуго, — в разговор внезапно вклинился знакомый голос. — Но и насладиться истинной красотой тоже надо уметь. Ты ведь музыкант. Очако и Киришима повернулись к Тошинори, который застёгивал лёгкое пальто на ходу. Он только вышел из академии. Бакуго лишь чуть повернул голову в его сторону, недовольно оскалившись. — Бесполезная трата времени. — Тошинори-сан! — воскликнул Эйджиро. — А Вы тоже пойдёте на фестиваль? — Пойду, — подтвердил Яги с напряжённым выражением лица. — Тогда давайте с нами! — ляпнул Киришима, а затем встревоженно посмотрел на друзей с видом «ну вы же не против, да?». Тошинори закашлял от такого неожиданного предложения, оттягивая момент для ответа, а затем с самым непринуждённым и слегка насмешливым видом сказал: — Как мне отказаться? Я как раз и хотел пойти с вами, дети. — Да ну, — тихонько прыснула Очако, прикрыв рот рукой. — Я же самый лучший учитель! — самоиронично поведал Тошинори. — Занимаюсь вашим культурным просвещением и вне музыкального кабинета. Кацуки-то уж хорошо знал, как он «первоклассно» преподаёт, но промолчал. Да и все наслышаны и без этого были; и даже — он бросил взгляд на Эйджиро — испытали на себе его уроки. — Тогда решено! — Эйджиро посмеялся, а затем пихнул Кацуки в бок локтем. — Завтра пойдём все вместе на фестиваль. Даже ты, Бакуго, и не отнекивайся. — Всё равно глупо, — упрямо сказал Кацуки. — Но раз уж сам учитель ид… — Ну вот и правильно! И без бурчаний твоих! — перебил его Киришима, широко улыбаясь во все зубы, а Кацуки только очень злобно посмотрел на него, — но всем стало только веселее. Очако, поддерживая общий настрой, улыбалась, а сама понимала Бакуго, поражаясь тому, что они всё-таки были похожи. Она догадывалась, почему Кацуки не хотел идти на О-Ханами: ведь Урарака не горела желанием точно по той же причине. Но ради Изуку она предложила всем эту идею. Это и правда будет лучше… Для Деку. Очако знала. Даже слишком хорошо. Она невесомо коснулась своих губ пальцами. Если бы только она не умела говорить… Услышал бы тогда её Изуку? Лужи на асфальте подсыхали медленно, и воздух становился более тёплым. Дышалось всё так же вольно, но теперь, наверное, по-другому: потому что Бакуго стал обращать внимание на погоду. На следующий день, покончив раньше с репетицией, они вчетвером пошли на фестиваль, как и договорились; Кацуки до последнего так и не хотел идти, но Изуку написал ему что-то про удачное времяпрепровождение, — и после такого Бакуго, конечно же, не то чтобы загорелся рвением насладиться сакурой, — зато хоть в назначенное время явился на место встречи. У входа в парк ребят уже ждал Тошинори, махая Бакуго рукой, но тот только в виде приветствия кивнул еле заметно, а затем и вовсе отчуждённо отстранился от учителя, прислонившись к ограде. Вскоре подоспели и Очако с Киришимой, которые пришли вместе, а Эйджиро от этого факта только по-дурацки (как отметил Бакуго по себя) лыбился и всё пытался держаться поближе к девушке. У той за спиной был ещё и её инструмент — скрипка, которую она зачем-то притащила с собой. Урарака подскочила к учителю и рассыпалась в приветствиях, вручив подарок, и Яги из приличия сначала отказался от него, а затем взял пакетик, аккуратно упакованный девушкой. — Я и тебе приготовила подарок, Бакуго, — проговорила Урарака странным голосом, а тот подозрительно посмотрел на неё. — Вот, — Очако протянула ему похожий пакетик. — Это очень-очень вкусное печенье! — пояснил Эйджиро, сам уже сжимая в руках пустую обёртку. — Тематическое там какое-то. — У нас т-такая традиция, — сказала Очако и надула губы. — И вообще, Киришима, зачем ты всю интригу портишь! — с шуткой буркнула она. — Ха-а, прости! — Эйджиро закинул руки за голову. Кацуки с сомнением принял подарок и сунул его в карман, даже не интересуясь содержимым. Урарака вздохнула: она и не надеялась на большее; спасибо и на том, что хоть от подарка не отказался, а то Очако было бы уж совсем неловко. Можно, конечно, было слукавить: сказать, что это от Деку, но это было… как-то неправильно, не так, как хотела Урарака. Во-первых, просто обидно, а во-вторых — она и сама сможет подружиться с Бакуго… Наверное. Она поставила себе благую цель и шла к ней. Только Кацуки пока неохотно шёл ей навстречу — если вообще шёл, а не с презрением делал шаги назад. — Какая ты внимательная к другим, Урарака, — сделал комплимент девушке Тошинори, мягко улыбнувшись ей, а Очако отвела взгляд, разглядывая с вынужденно-притворным интересом высокую ограду парка. Горько, когда замечают, но всё равно не понимают очевидного. Они зашли в парк, идя по широкой дороге, будто бы вымощенной не плиткой, а лепестками сакуры. Волшебно — и не сыро совсем, и небо чистое, и следы дождливых дней исчезли, уступив место солнечным. Но сейчас солнце не грело, постепенно клонясь к западу и готовясь скрыться совсем от глаз людских. Лёгкий ветер обдал четверых: беззвучная музыка летящих лепестков дарила месту особую атмосферность. Меж изящных деревьев тянулись тонкие нити, на которых висели японские воздушные шары, окрашенные под стать сакуре — в розовый. Кто-то из прохожих людей веселился, кто-то природу созерцал, уединённо расположившись у воды. Там были и те, кто решили к вечеру пикник устроить, или с детьми поиграть, или заняться ещё чем-нибудь приятным. Очако шла впереди и привела всех к низкому мостику с красной отделкой, который пересекал водную гладь прямо по середине. Это было самое красивое место в этом парке — и самое лучшее, чтобы наблюдать за сакурой, ветви которой клонились к самой воде; и только она собиралась поведать об этой чудесной мысли остальным, как Киришима воскликнул: — А там сладости раздают! Он указал пальцем на кучу народа, а затем с надеждой повернулся к остальным. — Давайте туда! — умоляюще протянул он. — Э-э… — Очако хотела бы повременить с подобным, хотя, может, если медлить — всё уже разберут, и Урарака это понимала. С Кацуки всё ясно было, ему даже предлагать не нужно — и Эйджиро вздохнул с долей разочарования. — Если я не ошибаюсь, там как раз раздают то печенье, которое нам любезно подарила Урарака, — сказал Тошинори, сделав пару шагов вперёд, к Эйджиро. Кацуки насмешливо посмотрел на девушку, а та сконфузилась: ну надо же, значит, её старания опять были бесполезны. — Всё равно очень мило с её стороны, — улыбнувшись, сказал Эйджиро. — Но тогда я ещё больше хочу туда! — Идём, — Тошинори ещё ближе прошёл к нему. — Я схожу с тобой. Тоже возьму себе. А вы можете пока подождать нас, — сказал он Очако и Бакуго. Урарака поколебалась, а затем кивнула, и учитель вместе с Эйджиро ушли к месту раздачи сладостей. Девушка прошла на середину мостика, уставившись вдаль. И она совсем не ожидала, что Кацуки последует за ней; она уже прижилась с тем фактом, что тот скорее уйдёт куда подальше и с радостью отобьётся ото всех, гуляя без их «надоедливой» компании. Бакуго встал рядом с ней. Тоже, наверное, сакурой любовался… Она не знала, потому что отгородилась от вида на парня прядкой волос, а сама обхватила и крепче сжала лямки своего чехла со скрипкой. Они молчали. Принято, что фестиваль цветущей сакуры нужно проводить с самыми дорогими и важными людьми. Очако склонила голову к самой воде, задумчиво уставишись на зеркальную гладь. Мелькнуло её размытое отражение, но оно было потревожено упавшим розовым лепестком. Она думала: «Вот бы провести этот день с другим человеком». Но она не знала, что человек рядом думал точно о том же. И, как ни странно и ни глупо, но любуются они сакурой сейчас вместе друг с другом. Всего лишь насмешка судьбы — или неслучайное стечение обстоятельств? Очако криво улыбнулась самой себе, рассматривая единственный лепесток на воде, который медленно уносило течением под мост, и она склонилась ниже, ниже, ниже… Запнувшись об огородку, Очако с ужасом осознавала, что летела вниз, — и сейчас она благополучно нырнёт прямо под воду. Она зажмурилась, не удерживая баланса, и уже готова была встретиться лицом с холодной водой, задерживая спешно дыхание, как её запястье резко перехватила другая рука и с силой дёрнула назад. Очако чуть не свалилась на спину, но в последний миг удержала равновесие и во все глаза уставилась на Бакуго. — Сознание от грёбанной сакуры не теряй, круглолицая, — хмыкнул он. Урарака выдохнула. Ну, конечно, ничего такого — Кацуки есть Кацуки и просто помог ей из жалости, но парень прибавил тише: — Осторожнее надо. Он выпустил из пальцев её руку и отвернулся. Урарака застыла. Затем сделала шаг назад. Он… Он изменился? Кацуки действительно не был плохим. Наверное, Изуку можно понять. Это он на Кацуки так действует? Может, это к лучшему. Очако не хотела думать об этом более, а потому сняла со спины свой чехол, укладывая скрипку рядом с собой на мост. Даже если ей повезёт всё-таки упасть, инструмент будет в целости, сухости и сохранности, а это — главное. Очако оглянулась: на мосту, кроме них, никого не было. Она помолчала, а потом тихо сказала: — Спасибо, Кацуки. Ведь друзья называют друг друга по имени, разве не так? Тогда Урарака сделала ещё один шаг ему навстречу. И Бакуго тоже. Он не усмехнулся и не оскалился, он просто спросил Очако, и вопрос действительно удивил девушку. — Скажи, Деку, он… Немой, да? Или… Ты поняла. Голос его звучал слишком непривычно: нервно как-то и приглушённо. Очако спрятала руки за спиной, обхватив запястье одной пальцами другой. — Не совсем, — ответила она тихо. Урарака на самом деле ждала этого разговора, вот только не думала, что он произойдёт так скоро. — Точнее, он, конечно, немой, но… Не с рождения. Кацуки напрягся. — Его папа играл на фортепиано. Именно он научил Деку, поставил на путь пианиста, так сказать… — она улыбнулась. — Я думаю, Деку не против того, чтобы я это рассказывала тебе. Его отец умер, когда Деку был ещё маленьким. Это оставило на нём неизгладимый отпечаток. Насколько я знаю, после этого не сказал ни слова вслух. Кацуки уставился вдаль; значит, приобретённая немота. Но… — Но он говорил! — возразил Бакуго и серьёзно посмотрел на Очако. Он ни с кем ещё не делился этим. Сейчас почему-то казалось правильным сказать об этом Урараке, его лучшей подруге: — Он назвал меня «Каччаном» не так давно. — Ч-что? — пискнула Урарака. — Может, тебе показалось… — пролепетала она. — Нет, — буркнул Бакуго. — Это не чёртовы глюки. Я уверен. Я видел. Я слышал! Урарака помолчала немного, обдумывая полученную информацию, и выдала: — Если он и правда говорил… Значит, ты удостоился чести услышать его голос первым за много лет, — меланхолично произнесла она. Очако опустила глаза вновь к воде; о, она ведь совсем не удивлена, если Кацуки не врёт и ему не предвиделось. Словно всё так и должно было случиться. Милое прозвище даже… Деку был удивительным человеком, да. Девушка как можно сильнее сжала пальцами запястье. — Ты важен ему, Кацуки, — сказала она уверенно. — И даже не представляешь, насколько. Я вижу это. Бакуго сделал шаг назад. Затем — ещё один. Чёрт возьми, если он ему важен… Что он тут вообще делает? В день цветения сакуры он должен быть не здесь, не в этом месте — и точно не с Очако Ураракой! Но ещё не было поздно. Очако мягко улыбнулась ему: — Пойдёшь к нему? — Да. Урарака кивнула. Бакуго подорвался и побежал прочь отсюда, подхваченный апрельским ветром, и лепестки сакуры не могли угнаться за ним. Урарака думала: Кацуки всё-таки не плохой. И Бакуго думал: Очако тоже была отнюдь не глупой. Урарака проводила парня взглядом, а сама с моста взяла свою скрипку и расчехлила её. Вокруг теперь точно никого не было. Она достала смычок и невесомо провела им по струнам, извлекая из любимого инструмента мелодию. Урарака играла «Голубую рапсодию» в переложении на скрипку — партию не Мидории Изуку, нет, — она принадлежала именно Деку. И если и слышал кто её скрипку, то не слушал. Ни Тошинори, ни Киришима, ни Бакуго. Не слушал её скрипку и Изуку. Только падающие лепестки сакуры внимали её мелодии, но Очако — правда — было этого достаточно. Она уже давно всё поняла и со всем смирилась. Урарака научилась играть только для себя. Бакуго же — наоборот. Теперь, когда он стал играть не ради себя, ему остро стало не хватать того самого человека, для которого он играл. Кацуки бежал к больнице, и сам не знал, куда и зачем так спешил, ведь времени ещё, казалось, было много… Но Бакуго чувствовал: апрель кончался. И это его безумно пугало. Он залетел в больницу, затем — в палату к Изуку: благо, к нему пустили, хотя чьё-то разрешение мало сейчас волновало Кацуки. Сердце сразу пропустило удар, когда он увидел, что с Мидорией всё хорошо: он просто сидел на койке и изучал одну из своих многочисленных тетрадей. Задрот чёртов. Заметив посетителя, Изуку встрепетнулся, выпрямляясь, и помахал приветливо рукой, чуть опуская тетрадь. Кацуки зашёл внутрь палаты, ближе к парню. Он остановился прямо перед койкой, а Мидория всё ещё добродушно смотрел на него, не зная, что ему от него ожидать и зачем тот вообще явился. Бакуго медленно выдохнул. Он же учил это, верно? Он так много раз репетировал это перед зеркалом. Сейчас вместо зеркала перед ним был чёртов грёбанный Деку, и задача оказалась намного сложнее. Но Кацуки готов. Он уже давно всё понял. И он надеялся, что Изуку поймёт его тоже. …Пальцем Мидория показал на себя. Затем — на Бакуго. Кацуки указал на Изуку, затем — на себя. «Ты мне…» Нет! Не так. Изуку, видя, что Кацуки пытается делать, смутился так сильно, что даже тетрадкой лицо прикрыл — настолько его переполняли эмоции. Кацуки указал на себя, потом уже — на Мидорию. «Я тебя…» …Следующим жестом Изуку сцепил руки вместе и зажмурил глаза, покраснев ещё больше. Кацуки застыл. Чёрт возьми… Он ухмыльнулся на край губ нервно. Чёрт, чёрт, чёрт. Кацуки опустил руки и начал показывать заново. Это слишком сложно. «Ты хорошо играешь на пианино». Всё, что он смог показать. Изуку сначала похлопал глазами, а затем — по-доброму улыбнулся, чуть опуская тетрадь и показывая своё счастливое (грёбанное) веснушчатое лицо. Бакуго выворачивало уже от его «бабочек» и от осознания собственной безвольности. Но Изуку совсем не выглядел разочарованным непоказанными словами; напротив, парень искреннее радовался. …С ярко-обведёнными линиями, старательно вдавленными в бумагу, чтобы уж наверняка, с бледными лишними подстёршимися чертами, которые исчезли не до конца. «Ты хорошо играешь на пианино». Это стоило считать за… комплимент? Бакуго недовольно ответил: — Я и без тебя знаю. Изуку раскрыл свою тетрадь и, взяв в руки лежащий рядом карандаш, написал что-то. Он поднял запись вверх, чтобы Бакуго видел. «Я знаю, Каччан». Кацуки не смог сдержать улыбку. Изуку — тоже. И улыбки их были громче. Любых нот — и любых слов.