Queen of Asgard

      Остаток именитого вечера запомнился новоявленной суженной царя смутно. Она помнила, как, едва различая дорогу, прошествовала под прицелом тысячи глаз к ближайшей скамье подле колонны, как села там, изнывая от желания согнуться пополам и позволить измученному телу минуту целительного отдыха, и как вместо этого распрямилась, чинно сложив ладони на коленях, и затуманенными глазами следила за виновником торжества, который в тот вечер не сказал ей больше ни слова. Помнила, как ближе к концу бала неожиданно, будто призрак, возникла из ниоткуда Фрейя, взволнованно тронула ее за плечо и настоятельно прошептала: «Приходи ко мне сегодня. Поговорим. Хорошо?». Помнила, как безотчетно кивнула, тогда еще не понимая, что солгала, что не сможет юркнуть в комнату подруги среди ночи и придастся задушевному разговору, что эту ночь ей, напротив, суждено будет провести в отчем доме, немало напугав своих домочадцев негаданным возвращением. Помнила, как, действительно, накинулись на нее с расспросами не на шутку испуганные родители, решившие, что дочь приехала к ним с «дурными» вестями о скором замужестве. Помнила мгновенно возникшую боль в висках и то, что на все вопросы ответила уклончиво и скупо, умолчав и о танце с царем, и о их беседе, и о его значимых словах, сказанных ей напоследок. Помнила, какое облегчение и спокойствие воцарились в доме, когда папа с мамой сделали ложные выводы, списав неразговорчивость дочери на общую усталость, а ее глубинно потрясенный вид объяснив тем, что она, верно, попросту распереживалась за этот вечер, и что счастье, которое охватило ее от осознания, что жуткая участь стать женой йотуна миновала ее, возымело, вероятно, оглушающий и каталептический эффект.       Дом спал в ту ночь мирным, бестревожным сном, пока Сигюн молча страдала, лежа в постели, бездумно глядя в бархатистый непроглядный мрак комнаты. Она все еще чувствовала эти сильные, властные руки на своем теле и слышала шепот обволакивающего медового баритона.       «А я же чем больше смотрю на тебя, тем больше уверяюсь, что ты была бы идеальна».       «Я сделал свой выбор» — девушка не могла в это поверить. Быть может, этот лукавый Бог попросту обернул все очередной жестокой шуткой? Неужто он так надругался над ее доверчивостью и наивностью?       Ночь шла томительно, как в агонии. Девушка и не спала, и не бодрствовала — она пребывала в том дурманящем состоянии, когда царство Морфея остается недосягаемым, но и в реальность, как кажется, нет обратного пути. Она, пожалуй, была на распутье, и балансировала на грани реальности и бредовой фантазии. Всю ночь, вплоть до утра, призрачное видение Локи не покидало ее, издеваясь изобретательно и глумливо лишь, казалось, затем, чтобы спросонья материализоваться и обрести плоть, став явью.       Сигюн разбудили взбаламошенные крики: едет царь! Кинувшись к окну, дева убедилась в этом воочию. Один, без охраны, слуг или конвоя этот самонадеянный Бог, нисколько не страшась ни покушения какого-нибудь фанатика-мятежника, ни вражеского удара в спину, лихо управлял крепким вороным жеребцом, целенаправленно двигаясь в сторону усадьбы Бальдра. Даже издалека, мерещилось, можно было углядеть довольную предвкушающую ухмылку на лице трикстера.       Почетного гостя встретили. Сигюн, которой строго наказали сидеть в своей комнате и не показываться, пока ее не позовут, провела в мнимом «заточении» лишь первые невыносимо тягостные минуты ожидания. Ослушавшись отцовского веления, она не выдержала ярма безызвестности и спустилась вниз, в гостиную. Дверь была чуть приоткрыта. Воровато подкравшись, девушка, помедлив, все же пробующе, неуверенно коснулась ладонью гладкой деревянной поверхности и осторожно, но вовсе не стремясь утаить свой приход, заглянула в помещение.       Асгардский царь собственной персоной сидел, фривольно расположившись в любимом батюшкином кресле, чуть изогнувшись в нем, приняв изысканную позу и закинув левую руку на подлокотник, между тем как правая мирно покоилась на его колене. Темноволосая голова наклонена, пронизывающий зеленый взгляд исподлобья направлен на родителей Сигюн, которые, притихши и присмирев, оцепенело замерли перед ним, как провинившиеся в чем-то слуги, и смотрели на йотуна с благоговейным ужасом и недоверием. Заметив скромное появление богини, ас повернулся к ней. На его губах обрисовалась чуть примечательная, легкая нежная улыбка, и Локи бегло любопытствующе осмотрел девушку с головы до пят прежде, чем попросить так же вежливо и проникновенно, как и тогда, когда просил Сигюн подарить ему танец:       — Ты не оставишь меня наедине со своими достопочтейнейшими родителями, дорогая леди Сигюн?       И, как и давеча, каждое его безукоризненно любезное слово, казалось, было пропитано сардоническим ядом и источало ничто иное, как ироничную насмешку.       Девушка повиновалась. Неслышно прикрыв за собой дверь, она спустилась вниз по лестнице в переднюю. Там, найдя себе пристанище, Сигюн уселась на стуле у входной двери и невидяще смотрела через большие панорамные окна прихожей на внутренний дворик.       Она приняла резиньяцию. Всецело и безоговорочно подчинилась судьбе, которая, похоже, вершилась над ней прямо в эти минуты.       Изредка поглядывая на соседствующих с ней слуг, безмолвно застывших у входных дверей, Сигюн думала: Что же происходит? Понимают ли они, что происходит в этот самый момент? Понимают ли, что, возможно, рядом с ними сидит сейчас будущая асгардская царица? Даже мысленно не получалось было величать себя так — царицей. Девушка все еще страшилась, что ее обманывают, что все это шутка, нелепый фарс. Ведь разве может быть такое, чтоб она любила такой губительной и преданной безответной любовью все эти годы и ныне, спустя девятьсот лет, ее осчастливили бы этим долгожданным счастьем, а ее слепое адорирование вознаградили бы по заслугам?       Все вопросы нашли ответы, когда на лестнице послышались уверенные быстрые шаги. Сигюн спешно поднялась с места, всем телом чувствуя, как понарастающе все разгоняется и разгоняется остервенело в груди сердце, и тщетно пытаясь унять разящий и беспощадный приступ тахикардии. На лестничном пролете показался Локи, и при его фееричном появлении, в довершение, стало трудно дышать — особенно, когда он улыбнулся блаженной, сытой улыбкой, спускаясь прямиком к своей невесте. Поравнявшись с ней, маг бережно и деликатно взял дрожащую бледную руку, принимая в объятья своей ладони тоненькие пальчики. Склонил голову, и кожи коснулось его теплое дыхание. А потом приоткрытые губы царя поцеловали выпирающие костяшки богини. Слишком интимное, обещающее и говорящее прикосновение.       — Я еще вернусь сегодня, — распрямившись, игриво бросил напоследок Бог Коварства, выпуская руку Сигюн и поднимая на нее донельзя наглый и веселый взор. — Жди!       Короткое повеление прозвучало гулко, задорно и отрывисто, как вызов, который девушка не успела ни отразить, ни принять: слуги услужливо распахнули двери перед владыкой и тот проворно выскочил на улицу, так и не оповестив ошеломленную Сигюн, стал ли он ей женихом.       Об этом ей довольно красноречиво сообщило несдержанное восклицание, донесшееся из-за спины, стоило трикстеру покинуть дом. Бальдр и Нанне так же не успели попрощаться с почетным гостем, зато не преминули помянуть опального зятя недобрым словом.       — Чертов изверг! Хель его забери!       Первое мгновение невеста молчала. Чуть ли не прижимаясь лбом к оконному стеклу, она провожала растерянным и несколько тоскливым взором своего суженного до той поры, пока он окончательно не скрылся из вида, увезя с собой ответ на последний вопрос: когда вернется? Только затем богиня и различила проклятия родителей, что щедро осыпали царскую спину.       — Не стоит так говорить про моего будущего мужа, а уж про царя — и подавно, — повернувшись к ним лицом, внезапно холодно парировала Сигюн, дивясь стали до неузнаваемости переменившегося, твердого и сурового голоса и чуждой, ему несвойственной надменности его звучания. Неужто так на ней сказывалось влияние трикстера? Уже.?       Неожиданная враждебность тона всегда смирной и приветливой дочери поколебала родительский пыл, лишив обоих родителей дара речи. Не дав матери с отцом опомнится, девушка проскользнула мимо них, бросаясь на второй этаж, в гостиную. В каком-то странном исступлении рухнула она в ближайшее кресло, обмерла, остолбенев, перестав даже дышать, устремив застывшие глаза на ковер, негаданно испытывая полное эмоциональное опустошение и впадая в прострацию, противоречащую искрящейся в душе эйфории.       Внизу послышались шаги. Хлопнула дверь — это Бальдр, очевидно, заперся у себя в покоях, ругая всех и вся на свете и загнанно принимаясь расхаживать по комнате взад-вперед. Супруга его не разделила поведения мужа и с материнским трепетом кинулась вслед за дочерью. С опозданием в минуту с того момента, как в гостиную поднялась Сигюн, на пороге показалась Нанне и, одновременно и убито, и растроганно охнув, подбежала к дочери, любовно обняла ее со спины и прижала к себе. Даже массивная спинка кресла, на котором сидело чадо, не препятствовала материнским ласкам. Вздыхая и надрываясь, Нанне беспрерывно жала к себе свою девочку, без конца сетуя на судьбу и Локи, обвиняя царя в его прихотливости, жесткости, расчетливости, холодности и чопорности, целуя безмолвную онемевшую дочь, снова и снова повторяя, как мантру: «бедная моя девочка!».       Лишь запоздало родительница обратила внимание на то, что ребенок, похоже, отнюдь не разделяет ее горестей и страданий. Изумленная Нанне с беспокойством заглянула в бледное, будто бы неживое, апатичное лицо дочери, пытаясь поймать взгляд ее широко раскрытых, немигающих глаз, нацеленных в пол.       — Что это с тобой? — Нанне всполошено коснулась рукой лба Сигюн. — Ты меня пугаешь…       — Я знала, что так будет.       Сказала как отрезала. Новые, доселе неслышимые ледяные нотки заиграли в красивом сопрано дочери.       — Знала? — переспросила пораженная женщина, пугаясь диковинного, отчужденного поведения Сигюн. Та медленно кивнула, как загипнотизированная.       — Царь намекнул мне вчера на свои намерения…       — Намекнул? Ох, Сигюн, — Нанне в отчаянии заломила руки. — Почему же ты не сказала?! Мы с отцом придумали бы что-нибудь…       Угнетенная и подавленная роптанием матери, чьи горестные слова ударяли по ушам, словно удары хлыста, Сигюн вздрогнула, вдруг разом выпадая из своего летаргического ступора.       — Что же ты от меня хочешь, мама?! — воскликнула она с какой-то непроизвольной злобой и грустью единовременно, с громким шлепком роняя ладони на колени. — Ждешь, что я буду сокрушаться?! Нет! — крикнула она и, дабы подтвердить свои слова, резко повернулась лицом к матери, прожигая ее почти что гневным и в пору сказать безумным янтарным взглядом. — Не буду!       Нанне смотрела на дочь округленными испуганными глазами. Поостыв, последняя отвернулась и целомудренно прибавила уже спокойнее, опуская ресницы и чеканя каждое слово четко и вразумительно, словно озвучивая приговор:       — Раз Его Величество выбрал меня, значит так тому и быть.       — Сигюн… — сумела еще потрясенно выдохнуть Нанне, но дочь уже не слушала. Встав с места, она молча вышла за дверь.

***

      Выходя на улицу, каждый, будь то гость или хозяин усадьбы, попадал на аллею, миновав которую, оказывался на развилке. Путь направо выводил на главную дорогу, по которой можно было добраться в центр Асгарда и в том числе достичь Валльгалы; путь налево вел в сад Бальдра. Сигюн с детства любила уединяться в этом месте: она знала его вдоль и поперек, но, при большом желании, умела в нем затеряться так же просто, как и найти затем дорогу домой — в этом и таилась вся прелесть ежедневного моциона. Лабиринты мелких стежек, обрамленных кустами роз и сирени, жасмина, бугенвиллии, герани, усердно опыляемыми жужжащими насекомыми — творцами здешней музыки и идиллической гармонии — заканчивались на подступах к лесной роще. Это был переломный участок, где садовые лабиринтики, дорожки и боскеты, с лихвой освещаемые ярким, палящим солнцем, обрывались, сменяясь прохладой и тишиной леса. Блуждающий путник как будто переносился в иной мир и, едва преступая порог чащи, покидал предшествующее царство солнца и сдержанной суеты, попадая в царство теней и спокойствия: солнечный слепящий свет замещался сказочным полумраком и свежестью леса, на вид нетронутого рукой человека. Сигюн же не понаслышке знала, что на самом деле это было не совсем так: отец вложил много сил и трудов что в сад, что в лес, стремясь сохранить его естественность, но придать ему притом идеалистической элегантности.       Именно сюда и направилась богиня.       Лишь покинув отчий дом, Сигюн дала, наконец, выход накипевшим эмоциям. Стоило всего-то отпустить себя, и тут же глаза обожгла влага слез. Прикрыв рот ладонью и неприметно всхлипнув, девушка бросилась прямиком в чащу навстречу сакральному уединению.       Она все еще не могла осмыслить, что же недавно произошло наверху, в гостиной, и чем обусловлена ее бурная реакция на новость о замужестве, а вернее — почему ее так ранило и задело недовольство родителей. Ей было отчасти стыдно за свою эмфатическую вспышку и в то же время больно и обидно от горького осознания, что мама с папой никогда не примут Локи, никогда не поймут любви дочери, зародившейся девятьсот лет назад и начавшейся с девчачьей наивной влюбленности, о которой она никогда им и не рассказывала. Вместо этого они, должно быть, навсегда решат, что их дочь стала случайной жертвой спонтанной прихоти асгардского царя. Они относились к нему, как к опасному безумцу, от которого можно было ожидать чего угодно, и боялись его. Их страх девушка, к сожалению, разделяла: трикстер страшил и ее тоже, но не сам по себе — пугала его переменчивость, непостоянство, абсолютная нечитаемость, чрезмерная амбициозность и та утрированная непредсказуемость и загадочность, которые делали из него того, кем он, собственно, и являлся — Богом Коварства, Озорства и Обмана, магом, иллюзионистом. Плутом, как называли его помимо прочего. Вруном. Предателем.       Званий Локи заимел много, но ни одно из них ни на йоту не приближалось к той теплой оценке, что давала ему Сигюн: добрый, благородный, чуткий, заботливый, он на самом деле казался ей таким уязвимым, глубоко раненным и задетым, но нисколько это не показывающим.       Родители не видели и половину того, что видела их дочь, живя с ним под одной крышей, наблюдая его с ранних лет. Еще маленьким мальчиком он остро ощущал свою чуждость и мало-помалу замкнулся в себе, отдалившись ото всех, предпочтя компанию книг буйным друзьям брата, с восторгом придавшись магии и с дотошной неотступностью посвятив детство поискам истинного себя. Подростковые годы сделали его не только нелюдимым, но еще и опасным для тех, кто осмеливался насмехаться над ним. Отсюда — с прозвища «принцесса», данного ему Фандралом, и других колкостей — росли корни злобы младшего царевича. Каждый прожитый год обострял в нем жестокое начало, текущее, увы, в его йотунской крови; разжигал гнев, порождал новые безответные вопросы о тайне своего происхождения и усиливал ехидство. Сперва оно было средством самозащиты, став в дальнейшем главным оружием трикстера.       Для большинства то была лишь единственная грань характера Локи. Сигюн же ведала и о другой.       Царь не помнил ее — ладно. Жизнь Бога слишком уж напоминает бесконечность, чтобы помнить мелькающий то и дело образ какой-то придворной девчушки. Зато Сигюн все помнила, и воспоминания о том милом смышленом асгардском принце грели ее сердце.

***

      Девушка не представляла, сколько она брела в лесу. Здесь время текло иначе — имплицитно. Несколько раз богиня задумывалась о том, что, право, лучше бы ей было провести этот день в усадьбе. Ведь, уходя, Локи сказал: «жди», и, значит, ей должнó было поступить согласно его воли. Но Сигюн претила мысль о возвращении домой: омраченный и разочарованный вид родителей причинял боль не меньше, чем их откровенно выраженная скорбь.       Солнце стояло уже очень высоко, проглядывая над верхушками пышных деревьев и аляповато роняя свои лучи на землю, крася ее золотистыми пятнышками и переливами и освещая весь лес ярче, усерднее. Донесшийся позади оклик заставил богиню остановиться, всмотреться в казавшуюся иллюзорной фигуру вдалеке, но вынужденно уверовать, что-то — вовсе не мираж. Сигюн сызмальства привыкла думать и мечтать о Локи, но не привыкла, чтобы он, словно отзываясь на ее мысленный зов, мгновенно приходил к ней. А теперь она уже отчетливо видела, как он, натурально, идет к ней, и перестала сомневаться, убеждаясь, что Лофт не грезится ей.       Только в таком противоречивом Боге, как Локи, могли столь идеально совмещаться несовместимые вещи, понятия и характеристики: так, его поступь была уверенной и стремительной, но шел трикстер при том неторопливо, как будто оттягивая приятный ему момент; с этакой кошачьей изысканной ленцой и степенностью. Между тем у Сигюн тряслись коленки и ненормально колотилось сердце просто от осознания, что царь смотрит на нее и смотрит, как на невесту.       Сигюн заставила себя улыбнуться: она, действительно, была рада приходу любимого мага. Досадуя на саму себя, она в то же время ощущала, как упорно противиться ей тело, не желая повиноваться. Так несправедливо было, что исконная робость, застенчивость в купе с легким страхом сводили на нет все отчаянные попытки девушки широко и счастливо улыбнуться. Издалека заметив вымученный дружелюбный жест девушки, Локи, оценив ее доблестные старания, ответно растянул губы в довольной ухмылке и, чуть откинув голову, хитро прищурил глаза.       — Ну надо же, сегодня она мне даже улыбается, — заметил царь, подходя ближе и останавливаясь перед девушкой, которая грациозно опустилась в книксене. — Может, на сей раз и скажешь мне что-нибудь? — поинтересовался Лафейсон, подразумевая, конечно, вчерашнюю молчаливость Сигюн. Та смущенно и задумчиво приподняла уголки губ, ища подобающий ответ.       — Добрый день, мой царь, — догадавшись, проронила она, осторожно наблюдая за женихом из-под ресниц.       Он одобрительно хмыкнул и взял ее руку, чтобы вновь, как и утром, приветственно поцеловать.       — И как поживает сегодня моя невеста? — озорливо осведомился Лафейсон, по-прежнему сжимая девичью руку и почти не отнимая губ от ее кисти. Он снизу-вверх насмешливо смотрел на с мгновение еще мило и радостно улыбающуюся девушку, но, когда ни с того ни с сего ее желто-зеленые глаза вдруг заполнились слезами, а бровки жалостливо стали домиком, царь выпрямился, посерьезнев и даже несколько опешив.       — Хорошо… — выдавила Сигюн и тут же, к своему изумлению, заплакала.       Все то время, что она гуляла, богиня полагала, что уже успокоилась, успев полностью эмоционально оправиться и восстановиться. Но теперь она убедилась лишь в том, что, оказывается, вместо прогулки усердно занималась самообманом. Тело и организм подставили хозяйку очередной раз. Чего девушка уж точно не хотела, так это разрыдаться на глазах у будущего мужа, но именно это в итоге и произошло. И хватило всего одного единственного простого, незамысловатого, осведомительного «как ты?».       По наитию девушка попыталась спрятаться, насколько это было допустимо: прикрыла лицо ладонями и чуть отошла в сторону, но и тут не преуспела. Ее поймали за локти и с тихим напевным смехом, похожим на шорох листвы, притянули к себе.       — Эх… А ведь было такое хорошее начало, — тягостно вздохнул Лафейсон. Но и его типичная насмехающаяся интонация не спасла положения: Сигюн всхлипнула в его руках, стыдливо пряча лицо на царской груди. Чем больше девушка стремилась перестать плакать, тем неистовее текли из глаз слезы. Ей было до одури неловко, но между тем, отдавшись утешающим, нежным рукам, она не хотела расставаться с теплом чужого тела, не хотела выныривать из объятий. — Вот незадача: я-то надеялся отсрочить слезы до момента бракосочетания.       Когда и эта шутка не помогла и девушка отнюдь не повеселела, Локи решил сменить тактику.       — Ну что такое, солнышко? Кто тебя обидел? Ты же знаешь: могу и четвертовать негодяя, и повесить — что пожелаешь…       Он разговаривал с ней, как мама с ребенком: ласково, трогательно, участливо, доверительно, наигранно растроганно, но, разумеется, не без иронии. Лелеял, утешающе гладил по волосам, бережно прижимал к себе, ожидая, когда Сигюн соберется с силами, чтобы выдохнуть срывающимся, печальным, жалобным шепотом:       — Родители меня не понимают… — тонкие пальцы судорожно ухватились за лацканы изумрудного камзола. Локи по-хозяйски уткнулся подбородком в ее густые волосы, произнося:       — Я прошу прощения, но чего же они не понимают?       — Моего… счастья… — неуверенно вымолвила Сигюн, видимо, начиная понимать, насколько глупо это прозвучит в контрасте с ее слезами.       Ее предположения оказались сбыточными. Откинув голову, Локи и вправду заливисто рассмеялся, кончиком языка характерно касаясь нижних зубов и щуря глаза от удовольствия. Он чуть покачался на месте из стороны в сторону, баюкая пригретую в руках девушку. Его голос напел на ухо ехидное:       — Вре-ешь!       — Нет! — патетически возразила Сигюн, обиженно высвобождаясь из его объятий, чтобы, запрокинув голову, твердо заглянуть мужчине прямо в глаза.       — Нет? — поддразнил он ее, дернув бровями. Его пальцы тут же ухватились за ее подбородок, не желая терять из виду такой редкостный и драгоценный открытый взгляд суженной, коий она так усердно прятала весь вчерашний вечер и дарила теперь добровольно. Рука собственнически легла на талию невесты, теснее прижимая к себе ее хрупкое тело. — Ты что же, счастлива, надо полагать? А по лицу и не скажешь, — он показательно скользнул подушечкой большого пальца по ее скуле, стирая влажную дорожку.       — Но это так! — пылко заявила девушка. — Я не вру… — добавила она уже негромко и робко, стыдливо пряча глаза и чуть надувая розовые губки. — Вы же сами говорили, что умеете распознавать ложь… И сказали никогда вам не врать… — бормотала она.       Лофт легонько хмыкнул. Его взор неторопливо блуждал по лицу будущей жены, иногда замирая, чтобы вглядеться в ту или иную черточку, обделенную давеча вниманием, а пальцы мягко касались лилейной кожи, следуя за направлением глаз.       — Сегодня ты и в глаза смотришь… — заключил трикстер поощрительно. Его голос был тих и звучал почти мечтательно. Вздохнув, Локи с неохотой отпустил девушку, но лишь затем, чтобы галантно предложить ей локоть. — Тебе не помешает пройтись, — скорее не порекомендовал, а приказал он.

***

      Во второй раз за едва начавшийся день Сигюн терзали муки совести. Сначала ее стыдило то, как она повела себя с родителями, теперь — как расплакалась перед Лафейсоном. Первый день в роли невесты она окрестила эмоциональными срывами, вспоминая которые, хотелось провалиться под землю. Правда, нет худа без добра: сердце трепетало каждую секунду, что богиня заново переживала недавний телесный контакт с Богом Коварства, прокручивая в голове все до мельчайших подробностей. И вот теперь, когда, не в силах контролировать себя, девушка смотрела на жениха с таким нескрываемым обожанием и восторгом, тот, как назло, вдруг перестал ее замечать. Вернее, перестал отвечать ее взорам. По чуть намеченной улыбке, играющей на его тонких губах, было ясно, что царю вполне импонирует тот факт, что им любуются почти что открыто.       — Теперь успокоилась? — задал он вопрос по прошествии десяти минут их общей прогулки и, получив утвердительный кивок и увидев заверительный румянец на щеках, умолк.       Казалось, они поменялись ролями: сейчас Сигюн самозабвенно искала его взгляда, а тот, в свою очередь, усердно избегал ее. Вот только Локи игнорировал девушку уж явно не из-за страха или робости — он развлекался, провоцируя ее любопытство, разжигая его, пробуждая в девушке смелость, подзадоривая ее.       Царь любознательно озирался по сторонам, оглядывая лес Бальдра, прислушиваясь к неназойливому пению птиц и шелесту листвы на ветру. Жаждущая поймать смарагдовый взор, но все никак не добивающаяся его Сигюн ревностно принялась отслеживать траекторию плавного движения очей ее спутника, и к немалому спектру ее эмоций внезапно прибавилось чувство неловкости: ей начало чудиться, что виридиановый взгляд преисполнен критичного неодобрения. Принявшись доходчиво изучать и без того давно изученные родные места округи, девушка параноически обнаруживала все новые и новые детали, которые, как ей думалось, требовательному царю голубых кровей представлялись изъянами и недочетами да и только.       В конце концов, дабы искупить неприятное ощущение неловкости, Сигюн заговорила:       — Наш сад и парк, конечно, несравнимы по красоте с асгардкским, но… — она трепетно пробежалась глазами по зелени и вздохнула, — я люблю эти места.       — Сад неплох, — с минуту помолчав, милостиво признал ее компаньон. — Но, я бы сказал, он скорее несравним с твоим будущим, который у тебя появится, как только станешь моей женой.       Сигюн благоговейно воззрилась на царя, а ее строптивые губы сами по себе расплылись с сантиментальной, тронутой улыбке. Это было так… мило.       Тем временем они незаметно добрались до ручья, оказавшись около миниатюрного декоративного мостика. Богиня вынужденно отцепилась от локтя жениха, когда тот галантно пропустил ее вперед.       — Кстати об этом…       Локи замер посредине маленького резного сооружения. Прислонившись бедрами к деревянному бортику, скрестил руки на груди и бросил на будущую царицу краткий призывной взгляд. Его оказалось достаточно, чтобы Сигюн абие подошла к нему, останавливаясь напротив и сцепляя пальцы в замок.       Изумрудные очи прошлись еще напоследок по кронам деревьев, и затем Лафейсон хмыкнул, делая какие-то свои, утаенные выводы.       — Все решено: свадьба через две недели, — огласил он затем.       — Так нескоро? — Услышал робкое и огорченное.       Ему понравилась эта реакция, но ничем, кроме легкой сдержанной полуулыбки, царь этого не выдал.       — Видишь ли, приличия не позволяют так скоро объявить о помолвке. И неважно, что все всё знают и поняли. На том и строится это придворное общество: все всегда всё знают, но молчат. Такова этика. И мне следует хотя бы неделю поухаживать за тобой и лишь затем — объявить о помолвке народу. А остальные дни посвятить приготовлениям к церемонии бракосочетания.       Повествуя, Локи с напускной флегматичностью и небрежностью бродил взглядом по ухоженной чаще. Когда он наконец-то обратил свое яхонтовое внимание на Сигюн, трикстер впервые узрел ее подлинно счастливую улыбку: широкую, лучистую, жемчужную, такую красивую и нежную, рисующую милые ямочки на щеках и в уголках растянутых губ. Внутри что-то болезненно защемило от увиденного. Ас поморщился, а сам подумал: «Черт… Все-таки приворожила.!».       — Чего это ты? — подозрительно щурясь, спросил он, едва удерживаясь от того, чтобы, глядя на заразительно позитивную девушку, не заулыбаться, как идиоту, самому. Богиня лишь покачала головой, демонстрируя белоснежные зубки.       Вот оно — счастье, в котором клялась девушка и которое долгожданно захлестнуло ее с головой: их ждала неделя — чтобы узнать друг друга, еще одна — чтобы полюбить, и затем — вечность — чтобы любить.       — У-у, — протянул медовый баритон на низкой волнительной ноте, — теперь я вижу, ты и вправду не лгала мне, как и обещала… — значимо молвил Локи. — Послушная девочка. Но позволь все же убедится.       Длинные пальцы сковали ее подбородок, призывая поднять на него глаза. Изумруд встретился с янтарем.       — О да… — выдохнул Локи почти что восхищенно, — теперь вижу…